Жажда

Кэйа выбирает в своем арсенале самую раздражающую и паскудную улыбку и цепляет ее на свое лицо, вызывающе вскидывая подбородок вверх. Скалится, словно только он и никто иной здесь владеет ситуацией, и громко шмыгает разбитым носом. Выходит и вполовину не так дерзко, как хотелось бы, но, судя по приподнятым бровям Дилюка, посыл он уловил. — Ты влез в мой кабинет, — преувеличенно спокойно произносит он. — Зачем? Кэйа молчит, на пробу шевелит пальцами, постепенно теряющими чувствительность. Затянутый с недюжинной силой ремень плотно впивается в запястья, натирая кожу.  Как он докатился до жизни такой?  Когда Кэйа с грацией уличного кота и идеальным планом в голове влез в чужое окно, то вовсе не ожидал, что совсем не элегантно, запнувшись в темноте комнаты о ковер, врежется носом прямиком в грудь хозяина поместья, поджидающего внезапного ночного гостя по другую сторону подоконника с массивной корляписовой чернильницей наперевес. Кэйа попытался было отшутиться, мол окном ошибся, с кем не бывает, винокурня огромная, окон много, да и вообще в темноте с дверью перепутать - легче легкого… но Дилюк тут же вцепился в него, словно клещ, беспощадно отсекая лишнюю болтовню.  Борьба вышла до позорного непродолжительная, уже спустя пять минут Кэйа получил по носу, был уткнут им же в ковер и бесхитростно связан ремнем, впопыхах вытащенным из его же собственных брюк, пока Дилюк прижимал его, извивающегося и матерящегося, к полу. Весьма унизительно. Кэйа даже немного удивлен, что у мастера не припрятана под мышкой на такой случай веревка. Поразительная беспечность для кого-то его уровня. И вовсе Кэйа не считает эту возню горячей!  И суетливые жадные касания, пока Дилюк шарил по его заднице и бедрам в поисках застежки, не заставляли его судорожно хватать губами воздух и не горят теперь фантомно на коже. И свист, с которым плотный кожаный ремень покинул шлевки брюк, до сих пор не стоит у него в ушах, посылая волну щекотных мурашек по позвоночнику вниз, и заставляя волосы на затылке шевелиться.  Ничего подобного. Вовсе нет. Сидя на стуле с перетянутыми за спиной руками, с веселым злорадством Кэйа подмечает, как Дилюк трет ушибленные в потасовке ребра.    — Отвечай. Внутри натянутой струной тревожно звенит чутье, крича о том,  что Дилюк опасен. Изменился, стал совсем другим. Чужак. Незнакомец. Кэйа еще не успел присмотреться к нему после возвращения, слишком мало времени, чтобы хоть что-либо понять. Да они толком и не разговаривали. Ни один приставленный к Дилюку соглядатай не вернулся, и только он сам наверняка знает, в какую бездну они все провалились. Кэйа не питает на этот счет никаких иллюзий.  Больше всего он, пожалуй, жалеет о том, что ничего не осталось от той солнечной улыбки, которая заставляла его сердце восхищенно замирать раньше, а вот от взгляда, которым Дилюк одарил его в ту дождливую ночь, тьмой проросло и вплавилось в самую суть слишком многое.  Дилюк не сводит с него глаз, в полумраке кабинета они - черные тлеющие угли. Он оценивающе проходится по Кэйе взглядом, хмыкает под нос. Пряжка на этот раз уже его ремня звякает, Дилюк одним слитным движением вытягивает его из брюк и задумчиво взвешивает на руке, будто примеряясь.  — Не игнорируй меня, когда я стою прямо перед тобой, — весомо произносит он. Кэйа мастерски владеет собой внешне, но во рту предательски пересыхает от волнения. Хочется облизать губы, втянуть побольше воздуха, расправив грудь, чтобы подавить этот набирающий силу мандраж, пока его не начало колотить настолько, что это станет заметно.  — И что у нас дальше в программе? Пытки? — раздраженно выплевывает Кэйа.  Хочется вывернуться ужом из пут и сбежать. Хочется остаться и посмотреть, что же будет дальше. Адреналин разгоняет и без того сходящее с ума сердце, заставляя его неистово биться в причудливой смеси страха и дикого интереса…  … предвкушения?   — Нет, просто не думаю, что один ремень тебя удержит. Даже без глаза бога. — Кэйа невольно бросает взгляд в сторону голубого кристалла, лежащего в паре метров на столе среди хаоса разбросанных рабочих бумаг. Дилюк тяжело вздыхает. — У меня на тебя другие планы. — Каким интересным техникам ведения допроса вы научились в своем путешествии, мастер Дилюк, — Кэйа снова ловит его взгляд. Восхищение настолько преувеличенное и насквозь пропитанное сарказмом, что Дилюк морщится.   — Кэйа. — звучит предупреждающе. Он заходит ему за спину, проверяет стянутые запястья. — Удивительно, мастер, вы помните, как меня зовут? — Кэйа вертит головой, стараясь не упустить Дилюка из виду, его ухмылка превращается в оскал. — А я то беспокоился! Хотел уже отправить к вам Барбару, чтобы проверить голову. Думал, вас в пути так хорошо пристукнули, что память отшибло, ведь вы за все время, прошедшее с возвращение, ни разу со мной не заговорили! — тон резко мрачнеет, выстывает, словно вершина Драконьего хребта. Пропадает наигранное участие и вежливость, и он обрубает. — А оказывается, ты просто предпочел меня игнорировать.  Кэйе кажется, что он сейчас сам загорится, нервное возбуждение и ярость тлеют внутри, одновременно ярко вспыхивает злость на самого себя, за глупые испытанные радость и облегчение. Вернулся. Живой. Теперь можно драться и игнорировать друг друга сколько угодно, спорить и беситься, говорить и смотреть.  Касаться и …   Теперь можно не жить в режиме ожидания. Теперь можно всё.  Кэйа цепляет взглядом алое море, рассыпавшееся непослушными прядями по чужим плечам. Можно всё. Но вариант «довести эту глыбу спокойствия до белого каления» в текущей парадигме кажется самым привлекательным.  — Не язви, — Дилюк застывает у него за спиной. — Мне нужно время. — Неужто четырех лет мало? — Кэйа притворно округляет в удивлении глаза. Волосы тянет. Дилюк наматывает на кулак длинные пряди, привычно собранные в низкий хвост, заставляя резко запрокинуть голову назад. Кэйа шипит от легкой боли, которая, наравне с ощущением собственной внезапной уязвимости, словно кипятком ошпаривает изнутри. Кожа горит, жар приливает к щекам, будто он сам - оголенный нерв. Шеи касается рука в перчатке, через секунду ее место занимает кожаная полоса ремня, плотно прилегая к коже. Кэйа давится вдохом.  — Видимо этих лет достаточно, чтобы ты растерял все манеры, раз решил залезть сюда через окно… — Дилюк шипит, очевидно злится. Рука, удерживающая концы ремня, сжимается в кулак, чуть затягивая охватывающую горло петлю. — Отец так много вложил в наше воспитание… — Да что ты говоришь? Манеры? — Кэйа взрывается, выплевывая вместе со словами весь оставшийся кислород, и начинает хватать воздух мелкими глотками. Ремень впивается в кожу, не до удушья, но чувство сдавливания странной щекоткой сидит внутри, хочется сглотнуть, но не выходит. — Это не я надел на тебя ошейник, вместо того, чтобы, как радушный хозяин - я не заикаюсь о семье - пригласить на бокал вина. Да бездны ради, даже на чашку чая! И не я сразу по прибытии в Мондштадт деньгами и угрозами сманил половину моих информаторов, а тех, кого не удалось завербовать - просто перебил! Знаешь-ли, Дилюк, порушить годы моей работы просто вывалив лишнюю мору в чужой карман - вот ЭТО было невежливо! Вдохнуть полной грудью не выходит, легкие горят. От недостатка кислорода книжный стеллаж напротив смазывается и плывет перед глазами, но внутри пузырится внезапная эйфория и чувство вседозволенности.   — Прояви ко мне хоть каплю уважения. Хочешь меня придушить - сделай это своими собственными руками! — выдыхает Кэйа.  Запал иссякает, шипит и гаснет словно пламя, которому перекрыли кислород, но большего и не нужно. Ремень, плотно обхватывающий шею, тут же исчезает. От первого глубокого вдоха голова идет кругом, в горле оседает кашель клокочущим раздражением.  Мир останавливается и сжимается до одной точки, когда шеи касаются горячие пальцы. В этот раз без перчатки, нежно проводя кончиками по покрасневшим следам и вдавленным в кожу полосам от жесткого ремня. Вторая ладонь ложится на плечо, к самому краю воротника рубашки, легко прокрадываясь под ткань одним пальцем. Кэйе кажется, что он задыхается снова. Хочется воспротивиться, шипеть, словно разозленный кот, от того, насколько это ощущается приятным, словно он месяцы провел в пустыне без воды и наконец смог утолить свою жажду. Дыхание перехватывает не от усилившейся хватки, а от осознания насколько силен тактильный голод, как ему не хватало именно этих обжигающих касаний.  Это словно откровение.  Кэйа согнулся бы пополам, задыхаясь, со стоном припав к собственным коленям, если бы Дилюк не продолжал удерживать его в вертикальном положении. Ладонь скользит дальше, обхватывает шею, тесно прижимаясь к коже всей поверхностью, Кэйа сглатывает и кадык чуть болезненно дергается под чужими пальцами. Дилюк обходит его, становясь перед лицом и прожигает взглядом, одна ладонь, мимолетно огладив скулу, движется вверх, зарывается в пряди, заставляя запрокинуть голову назад и лишая всякой возможности закрыться, спрятать глаз. Кэйа уверен, его зрачок сейчас - отражение той самой бездны, что он видит во взгляде напротив. Нервная дрожь проносится по телу, оседая горячим комом возбуждения внутри. Вторая ладонь продолжает сжимать шею, большой палец чертит по линии челюсти, Кэйа приоткрывает губы, задушенный стон вибрирует в горле, и он уверен, Дилюк чувствует это.  — Дилюк…          — Тебе лучше помолчать, — надавливание усиливается, ладонь сжимается сильно и резко прямо под челюстью. — И не подумаю, — почти хрипит Кэйа, выталкивая из себя слова. — Не каждый же раз Дилюк Рагнвиндр, рожденный с серебрянной ложкой во рту, должен получать все, чего ему захочется. — Не припомню, когда я последний раз получал от тебя то, что хочу, Кэйа. — произносит Дилюк склоняясь ниже. К концу фразы их лица разделяют считанные миллиметры, Кэйа замирает, собственное имя оседает на губах чужим горячим дыханием.  Грудь пылает, словно языки пламени жадно лижут ребра изнутри. Кэйе кажется еще немного и он провалится во тьму, но Дилюк снова разжимает хватку, отпускает шею и перемещает пальцы на подбородок, касаясь легко. Большим очерчивает контур нижней губы и нежно прижимает ладонь к щеке, позволяя Кэйе сделать отчаянный вдох, самому притереться ближе, прикрывая глаза. Тело, до этого собранное, обмякает, натянутые, как струна, мышцы расслабляются за секунду, Заставляя тепло от пульсирующего внизу живота огненного шара лавой растечься под кожей.        — Думаю тебе придется найти более действенный способ, чтобы заткнуть меня. — едва слышно шепчет Кэйа, не поднимая век. И Дилюк знает, что он должен сделать.