Я буду свободным

За окном ночь. Небо тёмное, как смоль, и только звёзды и луна служат фонарями. В лесу, очень далеко от города, стоит огромный замок, в котором тысяча комнат, и только в одной горит тусклый свет, исходящий от старой, огромной люстры, которая не покрылась ржавчиной даже спустя века. Всё такая же красивая, серебряная. Она расписана разными узорами роз и их лепестков и капельками крови. Эти пятна единственное, в чём она испачкана.  Само помещение просторное и очень старое, но невероятно красивое. Всё украшено в вампирском стиле. На серых каменных стенах уже образовались трещины, сколы и дыры, а там гляди и крысы бегать начнут. В углу стоит огромная, чёрная, деревянная дверь с выцарапанным узором летучей мыши, у которой глаза буквально горят красным, а её безумно острые клыки испачканы кровью. Так же на этой двери были глубокие неровные царапины от когтей. Только неизвестно чьи они, ни на какое животное не похоже.  На другой стороне комнаты находится до потолка, полу овальное окно с бордовыми занавесками и большими трещинами на стёклах. С него открывается потрясающий вид на тёмный лес, который бушует дикими животными, в особенности в нём обитают волки, и каждое полнолуние можно насладиться этим прекрасным воем. Запах чистого воздуха просто невероятен. Такой лёгкий и приятный, а яркий аромат деревьев расслабляет мозг. Природа чудесна.  Посреди комнаты стоит большой круглый стол, застеленный белой скатертью в кружевах. На нём стоят две дорогие бутылки красного вина, но одна уже наполовину пуста, потому что разлита по двум бокалам. Также стоят несколько тарелок наполненные разными фруктами и ягодами. А самое главное стоит посредине стола. Это средних размеров торт покрытый белым кремом и украшенный целыми, спелыми клубничками. У него, вероятно, такой приторный вкус ягодного джема. Такой вкусный и сладкий. Но точно не слаще того, кто сидит прям перед этим лакомством.  Фёдор Достоевский. Человек, который полностью олицетворяет недосягаемость. Просто приблизиться к нему уже огромное достижение. Его зловещая аура полностью окутывает всё тело, стоит только посмотреть в его глаза. В эти чудесные, глубокие, цвета фиалки, глаза. Они такие уставшие и тусклые, но отвести взгляд просто невозможно. Ты как будто оказываешься на цветочном поле и тонешь в них, что не хочется больше ничего делать, кроме как лежать, закрыв глаза, и наслаждаться их лёгким ароматом.  Сам Достоевский очень грамотен и умён, хорошо начитан и просто потрясающий собеседник. Своими сладкими речами он перенимает всё внимание людей  на себя, заставляя их верить и быть верным ему. Фёдору нравится власть. Он наслаждается ею. Для него манипулирование людьми — это веселье, ведь и вправду забавно наблюдать за тем, как невинные души мучаются от его действий и медленно умирают. Это своего рода медитация.  Безумный человек. И этот безумный человек, к которому даже не подойти, прямо сейчас сидит за столом, рассматривая торт. Мужчина одет в белые штаны и такого же цвета рубашку. На шее красуется красный ошейник и тонким поводком. Его руки заведены за спинку стула и закреплены кандалами с маленькими шипами, которые неприятно впиваются в кожу. На ногах точно такая же картина, только шипов больше и они намного острее, что уже начинает сочиться кровь. Вокруг его стула и под стопами аккуратно рассыпано стекло, а за ним такими же осколками высыпана дорожка. Не смотря на боль, у Фёдора ни дрогнул ни единый мускул, и всё с таким же спокойным выражением лица продолжает рассматривать десерт.  Он сидит здесь примерно тридцать минут, пиля в одну точку, потому что ему нельзя отводить взгляд. Ему запретили.  Да-да, вы не ослышались, Фёдору Достоевскому запретили что-либо делать. Только кто это, и что он такого сделал, что тот его послушал?  — Фёдо-о-ор, приве-е-ет. — доносится весёлый голос возле уха Достоевского. — Как ты тут? Скучал по мне? Я знаю, что скучал. Ну же, давай, скажи. — Такое чувство, что этот голос сейчас захнычет. Ослабший Федя медленно поворачивает голову в сторону источника шума, и перед его взором появляется человек, который им восхищается, его единственный друг, желающий убить Достоевского собственными руками.  Николай Гоголь. Тот самый безумный шутник с интересными фокусами. Весёлый, энергичный и очень харизматичный. Также, как и Фёдору, ему доставляет удовольствие убивать людей долго и мучительно, только у него совершенно другие методы. Он буквально играется с людьми, как с живыми куклами. Для него они не больше чем вещь, с которой можно поиграться и убрать. В этом Николай и Фёдор схожи. Схожи настолько, что Гоголь попал в бесконечный поток слов Достоевского и не может выбраться. Его буквально тянет ко дну. Его лишили свободы. Он больше не птица, которой вольно летать и быть собой. Теперь он пленник своих же чувств. Николай жаждет свободы, но чтобы её добиться, нужно убить Фёдора. Он хочет убивать его также жестоко, как тот с ним обращался. Ему хочется видеть в этих глазах боль и слёзы, чтобы его тело дрожало от страха, а из уст выходили мольбы и пощаде. Только мысль об этом вызывает улыбку. Но когда приходит осознание, что даже если убить этого человека, ты не сможешь освободиться, а ещё больше погрузишься в грязь, слёзы так и лезут наружу. Поэтому Николай всегда плачет улыбаясь. Потому что когда он убьёт  объект своего обожания, то умрёт вместе с ним, и да здравствует свобода.  Прямо сейчас Николай стоит и смотрит, как эти безжизненные глаза устремлены прямо на него, а бледные тонкие губы приоткрываются, чтобы что-то сказать.  — Я с-скучал, Николай. — Произносит Достоевский осипшим голосом. — Какая же ты умница. — Ярко улыбается Коля, приблизившись к уху сидящего. — Выполняешь всё, что я говорю. За это тебя следует наградить. Снова ослепительно улыбнувшись, Гоголь обходит Достоевского, становясь с правой стороны, проходится двумя пальцами по торту, собирая белый крем. Второй рукой он приподнимает голову нижнего за волосы, и делает это так резко, что чужие губы приоткрывают в немом стоне, и к эти губам подносятся испачканные в сладости пальцы. — А вот и награда. — Всовывает кончики пальцев тому рот. — Ну же, слижи как следует. — И заинтриговано улыбается.  У Фёдора ни единый мускул не дрогнул от действий блондина, и посмотрев своими пустыми глазами на его пальцы в своей ротовой полости, принялся выполнять приказ.  Багровый язык Достоевского сильно контрастировал на фоне белоснежной кожи и бледно-алых губ. Он заглатывал, посасывал и вылизывал каждую фалангу, обильно смачивая слюной, которая уже начала вытекать, смешиваясь с остатками крема. Его глаза закрыты, и только на последнем моменте Фёдор посмотрел прямо в гетерохромные очи Гоголя.  Между ними словно искра промелькнула, глаза засверкали, и уголки губ Николая расползлись в сумасшедшей улыбке. Достоевский продолжал вылизывать пальцы, пока Николай не вынул их. Гоголь приставил влажные фаланги к губам Фёдора и размазал слюну по ним.  — Какой послушный, даже похвалить хочется. Николай подносит смоченные пальцы к своим губам и слизывает с них слюну брюнета. Вязкая жидкость такая холодная, хотя буквально несколько секунд назад была в горячем рту, но она такая сладкая, что хочется ещё.  Убрав руку от своего лица, блондин положил её на тёмную макушку и слегка сжал шелковистые волосы. Он придвинулся поближе к лицу Фёдора, утыкаясь носом прямо в тёмные пряди, вдыхая их сладкий запах. Николай заметил, что его единственный друг всегда вкусно пахнет, и это не похоже на шампунь или же парфюм, этот чудесный аромат исходит от тела Достоевского. Так приятно и легко. Не хочется отпускать. Но, тем не менее, игра — есть игра. Отлипнув от его макушки, светловолосый надвил на голову нижнего, что тот уткнулся носом в торт. — Я вижу ты проголодался, мой милый друг. Я уверен, что ты хочешь отведать это замечательное лакомство.  Но Фёдор не приступает к трапезе, как будто чего-то ждёт. И Гоголь, видимо, понял, чего же хочет его приятель. — А-а-а, так ты ждёшь приказа? — Он посмотрел в эти тусклые глаза, которые не выдают ни одной эмоции. — Тьфу ты, так бы сразу и сказал, а то ходим вокруг да около. Только есть одно условие — Тихо посмеялся Николай прямо над ухом Фёдора, вызывая лёгкую щекотку, и беря в руки торт, ставит его на пол примерно в двух метрах от стола. — Нужно немножко поползать. С его рук и ног пропадают кандалы, и только Фёдор хотел их размять, Гоголь силой тянет за ошейник, что брюнет падает на колени, не смочь устоять на ватных ногах. В общем-то, так и должно быть.  В нежную кожу на ладонях впиваются мелкие осколки, рассыпанные повсюду, и по ним нужно ползти. Тело Достоевского ослабло, поэтому ему становится вдвойне сложнее передвигаться, но как-то выполняет указание и подходит к торту. Как только его лицо оказалось прямо у лакомства, на тёмную макушку давит чёрный ботинок Николая. Придавая немало усилий, Фёдор повернул голову, смотря прямо в озорные глаза и весёлую улыбку. Видимо тому доставляет удовольствие так измываться над ним. — Ну что, Феденька, ты же хотел его попробовать. Так дерзай. Я разрешаю. И  после этих слов тяжёлая нога давит на голову Достоевского, утыкая лицом в торт. Ослабив давку, Достоевский приподнимает голову и приоткрывает рот, проходясь острым кончиком языка по торту, слизывая сладкий крем. Затем откусывает кусочек нежного бисквита, добираясь до кисло-сладкой ягодной начинки. Облизывается, как кот объевшийся сметаны, и продолжает свою трапезу. Ведя кончиком по краю, он зацепляет ярко-красную клубничку, присасывается, приподняв её губами, а затем откусывает. Сочная ягода начала выделять сок и течь по всей шее. Из-за того, что Фёдор откусывал её на весу, она упала на пол и покатилась прямо к ногам Николая. Гоголь, прикрыв глаза, слегка улыбнулся и проговорит: — Ох, Фёдор-Фёдор, как же так можно обращаться с едой? Бедная клубничка, она наверняка такая вкусная, теперь я тоже хочу попробовать. — Блондин берёт новую ягоду и нагибается к лицу  приятеля. — Давай вместе? Он кладёт клубнику себе в рот, но не полностью, лишь половину, и придвигается к лицу Достоевского. Брюнет сразу понимает чего от него хотят и обхватывает губами кончик ягодки. Оба надкусывают клубнику и мимолётно соприкасаются губами друг друга. Проглотив кусочек, Николай смотрит в глаза напарника, снова довольно улыбается и встаёт, придерживая подбородок Достоевского носком ботинка.  — Ты наверняка хочешь пить, Дост-кун. — Он берёт бокал наполовину наполненный красным вином и держит над его лицом. — Давай же, раскрой ротик.  В глазах мужчины читается полная покорность и преданность. Так необычно за этим наблюдать, как самый настоящий кукловод сейчас делает всё, что ему прикажут. Он открывает рот, и чувствует как его рот наполняется алкоголем. Немного вина всё же вытекло, а что-то и вовсе пролилось на пол. Брюнет сидел с раскрытым ртом полным опьяняющей жидкости и ждёт, когда ему дадут следующий приказ. — Глотай. — Говорит Николай нежным, но приказательным тоном, и тот выполняет. Сладкое вино приятно распространилось по всему горлу, слегка согревая его. Вдруг, Достоевского хватают за израненные запястья и поднимают на ноги, крепко придерживая за талию, чтобы не упал. В конце комнаты включается граммофон. Николай максимально близко приближается к лицу Фёдора, и шепчет прямо в губы. — А давай потанцуем, а? Такая шикарная атмосфера, так и тянет в пляс. Коля нежно чмокает того в испачканные тортом губы, и прижимает худое тельце к себе. На фоне начала играть мелодия «The Vampire masquerade”. Можно представить, что они на балу. На кровавом балу. Одна  рука Гоголя лежит на талии Фёдора, а вторая придерживает за руку, переплетя с ним пальцы. Он начинает делать шаги назад-вперёд, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Достоевскому на своих недвижущихся ногах остаётся только поспевать. Рассыпанные осколки стекла больно впиваются в нежную кожу стоп брюнета, и он закатывает глаза от неприятных ощущений, чуть ли не вешаясь на Николая, чтобы тот ему помог. А шута это только веселит. Всю жизнь он мечтал, чтобы Фёдор сам его обнимал, чтобы молча просил помочь, выполняя всё, что только его душеньке будет угодно. Гоголь не останавливается, а только сжимает и так больные запястья, принося ещё больше мучений. Крови становится всё больше. Ярко-красная лужица растекается по всему полу, марая белые брюки Фёдора и ботинки Николая. Музыка уже заканчивается, и её заменяет другая «Танго смерти. Виолончель». Как же она описывает их отношения. Мрачно и весело. Постоянно убегают, чтобы снова встретиться и убить друг друга. Оба играют с жизнью и смертью. Для них это самая настоящая забава. Истощать друг друга, пытать, играться с чувствами, самые настоящие энергетические вампиры, что так и жаждут новой порции крови. У каждого загораются глаза от азарта, когда острые лезвия оказываются в миллиметре от их шей, задевая кожу, по которой стекает тонкая струйка алой жидкости, что так и манит облизнуть. Два безумных человека хотят уничтожить друг друга. Их жизни это сплошная азартная игра, хотя, скорее всего, на выживание. А тем временем они продолжают кружиться, задевая стул, бокалы, блюдо с ягодами, всё оказывается на полу. Достоевский уже валится с ног, ему невыносимо больно, хоть на его лице довольная ухмылка. Он чуть ли не падает, но руки Гоголя быстро его перехватывают и удерживают на месте. Николай прижимает его к себе, снова кружит и наклоняет назад, придерживая под коленом, и снова начинает передвигаться. Несколькими шагами они подходят к торту, и блондин отламывает кусочек лакомства. Закрыв другой рукой глаза Достоевскому, он давит ему на лицо, чтобы тот откинул голову и открыл вид на тонкую шею с хорошо видными фиолетово-голубыми венками. Проведя испачканной в сладости рукой от мягких губ до ложбинки между ключицами. Белый крем смешался с ягодным джемом, окрашиваясь в розовый, некоторые кусочки бисквита падают, а что-то остаётся на коже. Брюнет остаётся в таком же положении и ждёт дальнейших действий. Николай смотрит на всю эту сладкую картину обезумевшими глазами, высунув язык. Гляди скоро слюни потекут. Он снимает испачканную в крови и торте перчатку зубами, выкинув её в сторону окна, и положил на шею брюнета, слегка сжимая. Наклонившись, он проходится по сладкой дорожке ягодного крема острым кончиком бордового языка, слизывая лакомство. Гоголь проходится по всей длине шеи, доходя до подбородка и наконец-то до губ Достоевского. Он проталкивает свой язык в рот напарника и тот покорного отвечает. Музыка на граммофоне сменяется на «Dining with lecter”. Их языки сплетаются, становясь единым целым. Поцелуй такой сладкий, слегка отдаёт кислинкой, не оторваться, хочется ещё. Блондин подхватывает на руки Фёдора, не отпуская его губы, а тот тем временем обхватил чужую талию ногами и скрестил руки за его шеей Николай сделал музыку потише, чтобы не перекрывать ею прекрасные звуки поцелуя и вздохов, что кружат голову. Брюнет пальцами ерошит мягкие волосы на затылке белобрысого. Они перемешаются на стол, и не отцепляясь друг от друга ни на секунду, только углубляются в процесс, издавая всё больше и громче пошлых звуков, сильнее возбуждаясь. Когда воздух закончился, их губы разамкнулись и между ними протянулась тонкая ниточка сладкой слюны. Лица покраснели, взгляд затуманен, а тело уже не слушается и хочет продолжения. Оба вспотели, и Гоголь наблюдает за капелькой пота, стекающей по шее сидящего, не сдерживается и припадает к ней губами, всасывая и прикусывая кожу, оставляя ярко-красный засос и след от зубов, а затем зализывает как бы извиняюсь. Дорожка мягких поцелуев идёт к ложбинке между сильно выраженных ключиц, кусая их. Параллельно он расстёгивает рубашку своего любимого друга, проходясь холодными руками по ещё более холодной грудной клетке, подбираясь к маленьким бусинкам. Ненужная часть одежды наконец-то снята и открылся потрясающий вид на тощее тело. Можно каждую косточку пересчитать. Розовые сосочки очень яркие и от возбуждения стоячие, так и тянут облизать. Николай двумя руками обхватывает его за талию и вбирает в рот правый сосок. Кусает, зализывает, а затем дует на него, вызывая приятную холодную щекотку, от чего тот ещё больше твердеет. Тоже самое он проделывает и со вторым сосочком, параллельно массируя другой. От одной только стимуляции груди Достоевский готов извиваться от удовольствия. Он с трудом сдерживается, чтоб не кончить только от рта. Фёдор наклоняет голову назад, закусив губу до крови.  Он вздыхает, когда Гоголь посасывает его грудь, и тихо шипит, когда кусает, такой приятный контраст. Отодвинувшись, Николай с мокрыми губами смотрит на опухшие и покрасневшие бусинки с отметинами от зубов, которые блестят от большого количества слюны, что стекает с них почти до пупка. На щеках Фёдора появился лёгкий румянец и капельки пот. Он отвернул голову в бок и закрыл глаза, показывая своё смущение от действий любовника. А если опустить взгляд пониже, можно увидеть маленькое мокрое пятнышко на штанах у Достоевского. Какая медовая картина. Такой вид только ещё больше будоражит блондина. Хочется больше. Он берёт руки Достоевского и резко тянет его на себя, заставляя встать на не держащие ноги.  Я тоже хочу получить удовольствие, милый. Ты же доставишь мне его? — Жалобно просит Николай, состроив грустную мину, чтобы тот как следует его развеселил.  Гоголь давит мужчине на плечи, опуская на колени. Фёдор щекой  упёрся в затвердевший член шута, немного трётся об него. Брюнет смотрит на него снизу верх глазами непонимания сего происходящего. Ну, милый, не прикидывайся, ты же прекрасно знаешь, что делать. Давай, поработай своим милым ротиком. Фёдор переводит взгляд на бугорок и облизывает его через ткань брюк и нижнего белья. Затем языком находит яички и лижет их, оставляя большие мокрые пятна. Проходится по всей длине и присасывается к головке. Николай громко вздыхает он наслаждения, следя за каждым движением языка нижнего. Брюнет проходится пальцами по внутренней стороне бедра и сжимает их. Они такие мягкие, хочется продолжать их сминать, но он поднимается выше, подцепляя резинку полосатых штанов, и опускает их вниз вместе с бельём. Возбуждённый член оказывается прямо у губ Достоевского. Фёдор сначала проходится по всей длине, и резко вбирает его полностью в рот.  — Как горячо… — Мыслит про себя Николай, смотря сверху-вниз, как его головка упирается во внутреннюю сторону щеки любовника, и как тот с удовольствием её принимает, как будто сосательная конфета. Мужчина выпускает член из рта. Облизывает только опухшую головку и давит на уретру, вызывая дрожь в теле стоящего, затем снова вбирает полностью, втягивая щёки, сжимая орган сильнее. Он активно двигает головой, усиливая стимуляцию языком, и снова выпускает его, растягивая ниточку слюны между языком и членом. Фёдор с довольным лицом облизывается и прикусывает губу, надрачивая рукой, наблюдая за собственными действиями. Мужчина уже хотел продолжить сей процесс, но его сильно хватают за волосы и валят на стол, разливая вино. Перед Николаем показывается ну просто пьянящая картина: Фёдор, с голым торсом, с до сих пор опухшими сосками, поджатыми ногами и рукой, которой он прикрывает своё достоинство. Ну мёд.  Гоголь уже не может терпеть, поэтому наспех снимает с него брюки и кидает к рубашке. На Фёдоре изначально не было белья, что непременно порадовало блондинчика, что так сумасшедше смотрит прямо в фиолетовые глаза, устроившись меж его ног, сжимая худые бёдра. Он смотрит на полу вставший член своего друга, и проходится кончиком языка по шву между яичек, от чего брюнет вздрогнул, что только позабавило Николая.   Немного приподняв таз Достоевского, Гоголь раздвинул пальцами его ягодицы и припал губами к колечку мышц, массируя языком сфинктер по кругу, и проникая им же внутрь, вылизывая влажные, мягкие стенки. Хлюпающие звуки и стоны Фёдора распространились по всей комнате. Мужчина не может сдерживать голос и не знает куда деть руки, поэтому просто вцепился в белоснежные волосы своего любовника.  Всё-таки оторвавшись от своего действа, шут снова посмотрел в лицо своего милого друга, который весь дрожит от удовольствия, а член уже полностью встал, готовый вот-вот кончить.  — Н… Николай… — В первый раз за весь вечер Фёдор заговорил, но ему тут же закрыли рот. Нет-нет, дорогой, кончать ещё рано, мы же даже не приступили к делу. — Хищно улыбается Николай, прекрасно понимая, чего хотел Достоевский.  Гоголь подставляет головку к всё ещё не разработанному анусу, и резко вставляет, принося пронизывающую боль по всему позвоночнику. Достоевский громко вскрикивает от невыносимой боли и даже пускает слезу. Тело совсем не слушается, он не может пошевелить и пальцем, только кричать и сильнее сжиматься, сминая белоснежную скатерть в своих тонких пальцах, до побеления костяшек. — Ах, Фёдор, ты слишком сильно меня сжимаешь. Гляди член оторвёшь. Видимо, тебе сильно доставляет, когда в тебя вбиваются. И действительно, Достоевскому нравится это ощущение, когда тело пронизывает боль, в глазах темнеет и почти теряешь сознание. Он широко улыбается после слов Николая, прикрывая глаза, и проходясь по груди верхнего.  Невероятное удовольствие. До Гоголя сразу дошло, что же сейчас происходит. Он всё понял. Он понял, что снова проиграл. — Вот же ж чёрт. — Ругается про себя Николай. Он начал сильнее и быстрее вдалбливаться в тощее тело, специально обходя стороной чувствительную точку, чтобы предоставить как можно больше мучений и страданий. Как же хочется, чтобы Достоевский страдал, ведь он снова обвёл его вокруг пальца, а Гоголь, как последний дурак, повёлся. Он сжал член Фёдора у основания, не давая кончить, и второй рукой с силой сжимает тонкую шею, смотря прямо в пустые глаза лежащего. Уже почти теряя сознание, мужчина дрожащей рукой притягивает к себе лицо напротив, и шепчет прямо в губы: — Дурак. И нежно чмокнув,  со злорадной ухмылкой постепенно отключается. Николая начинает потрясывать. Он уже не контролирует свои действия и эмоции. Ему хочется смеяться и плакать, ведь он понимает, как тупо себя повёл. Гоголь впивается коротким ногтями в щёки Фёдора внимательно всматривается в его лицо, пытаясь что-то в нём найти или же просто запомнить. Он срывает с себя одежду, оставаясь с голым торсом. Карта тоже падает на пол. На его лице расползлась широченная сумасшедшая улыбка, а глаза покраснели от количества слёз, которые льются ручьём на бессознательное тело. Руки Николая переместились на шею Фёдора, сильно сжимая, перекрывая кислород. Он уже готов его убить, но что-то мешает. — Хах-хах-хах, Фёдор, какой же ты деспот. А я то думал… Хах, вот я дурак. — Он снова перевёл свой взгляд на спокойное лицо, придвигаясь к нему ближе. — Я знаю, что ты меня слышишь, Феденька, — шепчет он, — а теперь наблюдай, что я сейчас буду делать. Тебе точно понравится. Николай достаёт карманный ножичек из подтяжек для носков, и с размаху проходится им по впалому животу. Алая кровь красиво растекается по коже, ещё больше пачкая белые брюки. Он уже не может совладеть собственным телом, проходится несколько раз в хаотичном порядке по обмякшим конечностям брюнета. Грудь, живот, руки, ключицы. Всё, что попадалось под руку, то и было изрезано. Появилась ещё одна лужа крови, только уже под самим Достоевским.  Картина просто невероятная. Но мало. Николай переворачивает нижнего, упирая его в стол, размазывая по скатерти вязкую жидкость. Гоголь снова резко входит в брюнета, не думая о последствиях, ведь он знает, Достоевскому так просто не навредить, поэтому можно не заморачиваться. Холодное тело без сопротивления поддаётся сильным толчкам, которые при сознании почти не выдержать. Большие руки блондина крепко сжимают тощие бедра, грубо входя до самого конца. Силы постепенно иссякают, но кончить надо. Поэтому Гоголь подхватывает мужчину под ягодицы, и усаживает его себе на колени, крепко сжимая руки на хрупкой талии. Лишнее движение, и ребро сломано. Он продолжает безжалостно трахать его. Узкое колечко мышц порвалось и из него начала стекать кровь. Но это только плюс, намного легче входить. Ещё пару толчков и Николай с рыком кончает прямо внутрь Достоевского и целует в оледеневшие губы, просовывая меж ними язык, прокусывая его до крови. Он выходит из него и кладёт обратно на стол, не оттирая от налипшей спермы. Гоголь смотрит на спокойное лицо друга и  слёзы сами выступают на глаза. Так обидно, плохо и хорошо одновременно. Даже самому Николаю не понять, что происходит у него в голове. Беловолосый мужчина смотрит на это умиротворённое лицо и проводит по нему пальцами. Такое гладкое и мягкое, прям как у младенца. Невозможно оторваться. Буквально запретный плод, на который можно только смотреть. Кап-кап. Солёные дорожки капают на щёки Фёдора.  Ещё раз устало обведя Фёдора взглядом, Николай берёт свои вещи и полностью одевается, не забыв надеть карту на глаз. Затем подходит к подоконнику и наблюдает как ветер летает между гибких веток, срывая с них пожелтевшие листья. На улице так пусто, прямо как в голове блондина. Как же он устал. Как же он жаждет свободы.  Кап-кап. Слёзы текут рекой. Глаза покраснели, как и щёки. Хочется курить. Вдруг, Гоголь слышит кашель сзади него. Поворачивается и видит, как Достоевский уже принял сидячее положение и собирается вставать, чувствуя себя бодрячком. А ты быстро. — Проговаривает Николай, снова поворачиваясь к окну. — Меня таким не вырубить. — Отряхиваясь отвечает темноволосый. — Что ж, спасибо за…  И тут перед мужчиной появляется нож, которую держит рука Гоголя. Острый предмет был приставлен к горлу Фёдора. Он остановился, но и мускулом не пошевелил, лишь довольно ухмыльнулся. Вот скажи мне, дорогой мой друг, за что ты так со мной. — Тихо спрашивает блондин, смотря в спину стоящего. Не понимаю о чём ты. — Да не прикидывайся, просто скажи, это тоже было в твоём плане? — Улыбаясь спросил Гоголь, прожигая дыру в затылке брюнета.  — А ты догадлив, Николай. Верно сказал, это тоже часть моего плана. — Зачем же ты, друг мой милый, отдался мне? Не в твоём стиле как никак. Зачем же давать ложные надежды? — Спрашивает он, уже чуть ли не плача. Ещё чуть-чуть и рука сама порежет тому горло из-за тремора. — А разве не в этом смысл моего существования как в «использовании»людей, хм? — Не повернув головы, отвечает брюнет. — Ты умён и сообразителен, но порой бываешь очень глупым и наивным. Напомню о кое-чём, для меня весь мир — это шахматная доска, и только я король, все остальные пешки, даже ты, Николай. Я делаю всё, что хочу, и никто мне в этом не помешает, чтобы этот человек не делал. Сколько бы матов мне не поставили, я всегда найду выход. Я всегда добиваюсь своей цели, даже если нужно немножко схитрить. — Это понятно, но, Фёдор, зачем тебе это? Почему ты просто не оставишь меня в покое? Фёдор поворачивается на пятках, убирая лезвие от горла,  и медленным шагом подходит к Николаю. — Ты ещё не понял? — Удивлённо спросил старший, ехидно улыбаясь. — Хах, а ты и правда глупее, чем я думал. Разве у меня есть резон, чтобы отказаться от удовольствия подчинить к себе людей способом отдачи самого себя? Чем же мне ещё заняться на досуге,пока осуществляется мой план, если не играть с душами?  Подойдя вплотную к Гоголю, он наблюдает за тем,  как его милое личико искажено в удивлении и непонимании. В них читается усталость. Ему так больно от слов, что им воспользовались, хоть он и понимал, что всё это было фальшивкой, но всё равно продолжал надеется на достижение своей мечты стать свободным, словно птица. Только вот ему не дают и шанса. Ведь вся жизнь не в его руках, а в этих холодных, как лёд ладонях. Так больно осознавать, что ты ничего не можешь. Николай с осознанием произошедшего закрывает рот руками, чтобы не было слышно звуков отчаяния и всхлипов. А тем временем Фёдор, довольный собой, ещё ближе подходит к бедному малышу, убирая с заплаканного лица дрожащие пальцы, нежно проводя подушечками пальцев по костяшкам Гоголя.  — Эй, — шепчет Фёдор, соприкасаясь носами, — Коленька, хочу тебе признаться, — их губы почти соединились, — ты был самым лучшим из всех, кто был со мной. Спасибо, мой милый друг, что разделил со мной это мгновение удовольствия и страсти.  После своих слов, он аккуратно целует солёные губы, и даже чувствует ответные действия.  Отстранившись, он гладит Николая по щеке, а тот льстится словно кот. Не хочет отпускать Фёдора, каким бы ублюдком тот не был. Но буквально через мгновение, он больше не чувствует нежные прикосновения, видит только отдаляющийся силуэт своего обожания.Гоголь смотрел тому в след, и упав на колени, закричал от безысходности, держа нож в руке. Так и хочется убиться. Уже почти поднеся лезвие к горлу, уже ощущая свободу, вдруг понимает, что даже смерть его не спасёт.  В колени мужчины впиваются кровавые осколки. Эти маленькие стёклышки испачканы кровью Фёдора. Он смотрит на них и, измазывав руки тёмно-алой жидкостью, поднимается на ноги и идёт к стене справа от него. Подойдя к ней Николай отодвигает штору, и открывается взор на ростовую картину самого Фёдора Достоевского. На этой картине он стоит прямо, опираясь на посох, на конце которого череп. Одет в белые штаны и рубашку, на плечах прицеплен плащ, на голове белая шапка-ушанка, а на ногах грубые чёрные ботинки.  Какой властный. Какой невероятный. Завораживающий. А глаза так и сверкают. Николай смотрит на него, а на глазах снова выступают соленые капли. Своими испачканными в крови руками, мужчина проводит ими по ширине холста, затем наискось, и сверху-вниз. Он кричит. Его душа кричит. Как же он устал. Николай опирается локтями на картину, плача. Вдруг вспоминает про нож, и на ватных ногах кое как добирается до стеклянно-кровавой лужи и берёт необходимый ему предмет. Подойдя к холсту, он со всей силы втыкает в лицо Фёдора лезвие, опускаясь до пола, разрезая полотно на половинки.  Слёзы льются рекой. Смотря заплаканными глазами на разрезанное лицо Достоевского, Гоголь проговаривает охрипшим голосом:  Я убью тебя, Фёдор, убью. Чего бы мне это не стоило. Знай, я сдерживаю свои слова. Так что я точно тебя найду и прикончу. Я убью тебя. Я стану свободным.  Выговорив всё, что он думает о своём предмете сплошных мучений, Гоголь остаётся в этом же положении на всю ночь, тихо всхлипывая и роняя слезинку за слезинкой, и от эмоционального истощения засыпает неспокойным сном.