Stirb nicht vor mir (Don't Die Before I Do)

Массер и Секунда ярко светят в небе над Вайтраном. Улицы города пусты, вся жизнь — в домах, храмах и тавернах, откуда голоса людей слышны. И славный праздный зал Соратников, Йоррваскр, не отстает. Народ в нем болтает, веселится, окончание дня отмечая доброй кружкой меда, и только один человек безучастным остается. Вилкас стоит на заднем дворе, уперевшись лопатками в стену и голову запрокинув, на звезды смотря. Впервые за долгое время ему удалось ненадолго остаться одному, в тишине и покое, и только стрекот сверчков в траве за городской стеной ему составлял компанию. В эти минуты он уделяет особое внимание размышлениям, должным иметь больше времени, чтоб из загадок в разгадки превратиться. Одна из них особо мучает его. Остро ощущался недостаток в чем-то. И он не мог понять, что именно ему было нужно. Битвы? Ему хватало драк как на тренировочном поле, так и на заданиях. Славы? Его имя уже звучит на устах людей, стоит пройтись молве о новых успехах Соратников. Денег? Платой его никогда не обделяли, потому и доспехи всегда чисты, и меч наточен, и гильдия процветает. Отчего же тогда душа металась, ища как призрак неупокоенного то, что в равновесие её приведет? Усиленный оборотня слух ловит с площади перед Йоррваскром голоса. Кажется, это была молодая пара, возвращавшаяся из таверны домой. Юноша и девушка, засыпающие друг друга ласковыми словами и признаниями в самых нежных чувствах. От этого в сердце кольнуло — не больно, но ощутимо. Плод его — одиночество Столь сильное чувство в замешательство приводит. Почему оно его давит? Почему оно возникает каждый раз, как стоит ему увидеть кого-то, кто счастлив с кем-то? Почему ничто не способно это заглушить? На эти вопросы приходился только один ответ. Потому что ему нужна любовь. Не друзей, не мира, не даже богов. Любовь по-настоящему близкого человека, которому хочется жизнь и сердце отдать. Вилкас головой мотает, будто наваждение пытается с себя сбросить. Выходит только волосы растрепать, не более. Зачем нужна любовь? В поддержке и заботе не было нужды — верные братья и сестры по оружию могли помочь в любой миг, стоит только попросить. Да и он понимал — искать любви бесполезно. Не потому, что дело его — дело Соратника, наёмника и бойца — несет определенные риски и шансы по возвращению домой целым и невредимым неумолимо снижает. К этому норды привычны: многие семьи построили жизнь вокруг сражений, многие женщины стали женами воинов и приняли нависавшее над ними с угрозой вдовье бремя, дававшее о себе знать в дни, когда мужья их уходили в походы. Была и другая причина, более опасная. Дар Зверя. Обретя его не по своей воле, Вилкас отрезал себе путь назад — путь в нормальную жизнь. И жажда крови и охоты — меньшее из зол. Кто полюбит такое чудовище? Кто будет готов столкнуться с животной яростью, раздирающей мехом человеческую плоть, и не дрогнуть? Кто рискнет остаться с ним, зная о возможности быть убитой когтистой рукой или пронзенной острыми клыками? Из-за этого пришлось отринуть всякую мысль о семье, браке. О любви. И возможность связать свою жизнь с любимым человеком (что была не иллюзорной до первого обращения) разрушилась, оставив от себя осколки надежд. Скрещенные на груди руки ухватились за предплечья, потерли через броню кожу, замерзшую от холодов ранней осени. В голове проскочил вопрос: «А что, если бы ты не был проклят? Тогда бы тебя приняли?». На это послышалось отрицательное фырчанье. Абсолютно отстраненный от общества Вилкас со склонностью не доверять людям, эмоциональными вспышками и тягой к уединению не пришелся бы ни одной женщине по душе — кроме, разве что, особо равнодушных, для кого важны статус, наличие замужества или деньги. И это значило только одно — шансов нет. Никаких. Он бы наплевал на все, смирился и перестал бы мучиться от того, что одинок, если б не одно обстоятельство, что возвращало его к этим мыслям вновь и вновь. Каждый день ему снился странный сон. В нем он был в кромешной темноте, прерываемой оглушительным громом, освещавшим небольшой клочок пространства между ним и фигурой. Женщиной, как он догадывался каждый раз, как приближался к ней. Прислушиваясь к своим чувствам, обостренным звериной кровью, он ощущал от неё запах лаванды и заряженного воздуха, какой можно учуять только во время грозы. Глаза сверкали как рубины, а волосы белизной отсвечивали от каждой вспышки молнии. От её присутствия бурлила кровь, забывались все слова, и только одно было в мыслях, действиях, чувствах. Прикоснуться. Поцеловать. Её. Сделать то, что могло заполнить пустоту в сердце. От Йоррваскра исходит дерева скрип — широкие двери открываются, в просвете, выпуская наружу шум и гам, появляется человек, как две капли воды похожий на Вилкаса — только больше в размерах и сильнее. — Брат, ты скоро? Сейчас к столу бочку черноверескового принесут. Тебе стоит поспешить, если хочешь кружку-другую урвать. Воин вздрагивает, взгляд бросает в сторону входа. Но моментально в руки себя берет, принимает безразличное выражение лица. — Да, я скоро буду. Иди, Фаркас. Только когда двери за спиной его близнеца захлопываются, Соратник позволяет себе выдохнуть. Время на размышления в тишине подходит к концу. Напоследок, глаза к звёздам поднимает. Небосвод чист как слеза, всю красоту маленьких огоньков показывает. Среди них нетрудно обрисовать силуэт женский — Леди, чья рука выделялась в темном полотне одним заметным светочем. А при виде него одна мысль вспыхивает, все остальные разом затмевая: «Наверное, кто-то смотрит на неё сейчас так же, как и я». И как бы глупо она не звучала, а все равно оказывалась правой. Он мог не знать ни имени женщины, ни того, чем она занимается и где находится. Но он знал, что она точно существует. И даже когда взгляд от неба уходит, в душе останется надежда, спрятанная глубоко-глубоко, в самом сердце. Я знаю, когда-нибудь Кто-нибудь меня полюбит

***

Небо над Маркартом постепенно окрашивается в темно-синий. Ночь приходит, разгоняя людей по домам, объявляя часы прекращения бодрствования. Только часовые на каменных башнях стоят, да патрули по улицам ходят, загулявшихся горожан прогоняя. А на самой вершине — там, где водопад небольшой проливается, а город врезается в скалу — на балконе у входа в дом, именуемым Влиндренхоллом, стоит волшебница, на небо взирающая. Дайнаса часто выходила из дома вечером, когда Маркарт был спокойнее всего. Тишь опустевших кварталов окутывала с головой, и потому расслабляла лучше любого алкоголя. Хотя на широких перилах, длинным блоком выступающим из породы гладкими сторонами, располагался кубок с вином, время от времени оказывающийся в женских руках. Это помогало Андарен и не раз. Когда она нуждалась в покое, когда уставала от окружающих — коллег, учеников, даже друзей и сына, когда день выпивал из неё всю энергию, она приходила сюда, чтобы отдохнуть, даже если времени хватало всего на час после заката. Одиночество, приносящее умиротворение… Или нет? Со стороны улицы доносятся знакомые голоса. Это Кера, её соседка, возвращается с рыночной площади вместе с мужем. Она смеется над какой-то его шуткой, так радостно и искренне, что у волшебницы щемит сердце. Что это за чувство? Почему она не замечала его раньше? Это точно не ревность, ведь ни к подруге, ни к её супругу Андарен не испытывала ничего, кроме благодарности и радушия, и речь тем более не шла о ревности романтической. Тогда… зависть? Но к чему? Достатком они были наравне, у каждой из них было по одному ребенку, была любимая работа, дом… Однако в одном Дайнаса все же преуспела. Одиночество, не приносящее умиротворения. Дайнасе сложно было назвать себя одинокой. Кто-то да всегда был с ней рядом, но от ощущения что кого-то не хватает это не спасало. И это значило только одно. Любви сердечной, что нужна ей как воздух, не было. Она ужасно скучала по своему мужу. Вихар Сарэн, её первая любовь, отец её сына, был центром её жизни, а она — его. Он был идеален — в обществе, в работе, в быту. Дайнаса не могла вспомнить о нем ни единого изъяна, и от того поражалась своему счастью еще больше — казалось, будто идеальный возлюбленный ей только снился. Она даже помнила сон до начала их отношений — тот, в котором к ей приходил Вихар. Когда его руки обвивают мою шею, Я закрываю глаза и исчезаю Но лишь этот сон, а также немногие вещи и воспоминания, остались от него. Ныне муж её покоится где-то в горах Предела, и у его женщины нет даже возможности прийти к нему на могилу. И заменить Вихара — точнее, занять тот угол в душе, что когда-то принадлежал ему, пустующий и кровоточащий от тоски — было некому. Конечно, Дайнаса знала много мужчин, некоторые из них — будь то бесконечно учтивый друг юности Руан или ставшие почти как братья шкодливые Гаррет и Аскеладд — были ей особенно близки, но ни к кому из них она не питала столь трепетных чувств. И время от времени ей поступали предложения о замужестве от одиноких мужчин. Только все не складывалось: то, узнав о ребенке от первого брака, тушевались и убегали прочь, то, столкнувшись с непростым, неподходящим им образом жизни чародейки, трусили и незаметно исчезали. Да и сама волшебница не желала такого союза — подозревала, что большинство обращалось к ней только из-за высокого положения в Маркарте и Винтерхолде и из-за слухов о весьма не маленьком состоянии. А другие причины мешали искать отношения самой. В Скайриме недолюбливали темных эльфов — не столько от их вынужденного, и, казалось бы, наглого переселения, сколько от их чуждой местным культуры. Но еще больше недолюбливали данмеров-магов. Магическая наука сама по себе для населения была сродни проклятию; придворных магов, магов Коллегии, боевых магов из Имперского легиона, простых колдунов-самоучек — всех народ больше боялся, чем уважал. И не трогали их, страшась, что сглаз или порчу наведут, а за помощью обращались в последнюю очередь — в том случае, когда последние надежды рушились. Посему данмерский маг отпугивал от себя людей не хуже черепа, нанизанного на кол в знак назидания врагам. Благо это случалось не сразу, а только спустя какое-то время, когда обнаруживался факт наличия магических сил. Дайнаса же собрала целый букет для неудачной роли невесты: данмерка, вдова, одинокая мать и маг. Такую, как говорят люди, порядочный мужчина в дом не приведет. Да и если бы привел, не вынес бы «дурного» характера — совершенно обычного, но строгого и недоверчивого нрава ученой волшебницы из богатой семьи. И грызла бы её горесть, словно голодная собака обглоданную, пустую кость, если бы не сон, повторявшийся изо дня в день. От одного лишь воспоминания о нем Дайнаса губы поджимает, в руках кубок стискивает и тянет его ко рту, быстрый глоток делая. Только вино лишь на языке кислит, мыслей навязчивых не убирает. Во сне она видела кого-то. Во тьме, прерываемой лишь бледными фиолетовыми вспышками. Меж ними тонкие занавеси, но то не было преградой. Она прислушивалась к ощущениям — всем, каким могла. Сквозь раскаты грома доносилось рычание, пробирающееся под кожу, врезающееся в мышцы судорогой. Но страха нет. Только неутолимая жажда любопытства. И каждый раз она делала несколько шагов вперед, оказываясь перед фигурой неизвестной. Мужчиной. Это всегда был мужчина. Его глаза напоминают волчьи, но они не черны. Голубые, почти белесые, похожие на снег, сияющий в самые ясные скайримские ночи. И волосы как смоль, едва различимые во мгле. В животе всегда скручивался клубок, что тянулся вниз, к горлу подступал ком, мешая всячески говорить. Однако речь была рудиментом — ни ей, ни уж тем более ему не требовалась. Взгляды, вздохи, движения — вот язык, на котором они говорили. Его страсть — поцелуй, И я не могу ему сопротивляться И из сердца исчезала пустота. С тихим скрежетом отворяется входная дверь. Маленькая голова с растрепанными темными волосами выглядывает, робкий голос доносится до неё, заставляет вынырнуть из мыслей обратно в реальность. — Мам, ты идешь спать? Кубок чуть не падает вниз с перил, но оказывается схвачен ловкой рукой, только несколько капель пролитого вина на камне остаются. Дайнаса на сына оборачивается, с видом растерянным. — А? Да, конечно, Бенар, — кивает, трет усталые глаза, — Иди в свою комнату, соколенок. — и улыбается, ласково, обнадеживающе. — Я скоро буду. Дверь закрывается, и Андарен облегченно выдыхает. Тягость с сердца не уходит — не хочется близких в свои душевные терзания втягивать, но и молчать подолгу нельзя. В попытке успокоение найти взгляд к небу обращается, замечает созвездие на небосводе. В нем красовалась одна звезда, огоньком своим словно маяком внимание привлекая. Такая яркая, заметная… «Может, кто-то сейчас смотрит на неё, как и я?» — вопрос возникает сам собой, а звезда мерцает, мягко в глазах отражаясь. Быть может, кто-то и вправду в небо ночное вглядывается, на той стороне страны находясь. Кто-то, кто станет близок её сердцу. Кто-то, кого она не знает, но готова ждать до конца.

***

Вечер в Рифте подходит к своему разгару, рисуя холд во всех оттенках оранжевого. Давно покинутый двемерский город металлическими крышами блестит в лучах солнца, каменными стенами, подъемами, резными колоннами и арками взирает с безразличием на мир вокруг. Резкий, протяжный лязг металла разрывает тишину — двери открываются, выпуская двоих путников из чрева руин. Они спускаются вниз, на тропу, уходящую в березовую рощу. Еще одна экспедиция позади. — Не терпится вернуться домой, — Вилкас потягивается, разминая болевшие мышцы. — Теплая мягкая постель, вкусная еда… А Дайнаса продолжает за него: — И горячая ванна, и книги… Она устала. Она идет неспешно, потому что ноги исходили не одну милю, кожа её блестит от пота и у неё наверняка имелись засохшие пятна крови на коже. Но она говорит без уныния, улыбается. — Однако это не затмит прелесть путешествия. Они идут молча, под шум шелестящих сухо друг о друга золотых листьев, едва слышный свист ветра. В этом безмолвии нет места тяжести, недосказанности, обиде или злобе. Оно существует между ними, сотканное из умиротворения и гармонии. Тот вид тишины, что ищет всякий и каждый. Но она нарушается, чтобы не стать грузом, довлеющим на обоих. — Ну так… тебе больше не тревожно? — она спрашивает, слегка повернув голову, краем глаза цепляясь за его образ у себя за спиной. Он же вопросом отвечает, брови недоуменно подняв: — Что ты имеешь в виду? — Ты говорил, что тебе тревожно среди «двемерских камней». Теперь, когда ты исходил не одни похожие руины, что-то поменялось? Это вызывает у воина усмешку. — Хах… да. К машинам я стал привычен, а призраков не обнаружил. Зато появился страх перед пауками, как у Фаркаса. Секундное молчание — и женский смех волной катится по округе. Это не может не вызвать улыбку, с каким бы сильном укором не звучало: — Что? Я серьезно. Страх перед этими «милыми» шестиглазыми созданиями — не шутка. — Я в этом не сомневаюсь, но твой брат боится даже самых крохотных из них. — Что не умаляет его достоинств. Они идут дальше, тропа виляет вниз, не желая заканчиваться. — Кстати… а один призрак-то был. — М? — Просто вспомнил Катрию из руин Аркнтамза в Пределе. Исследовательницу. Она призрак, помнишь? Она кивает, припоминая тот поход. — И на что же ты намекаешь? Но воину даже не приходится пояснять, ведь Дайнаса догадывается сама. — Оо, погоди… — брови заинтриговано ползут вверх и изгибаются, а её лицо посещает ухмылка. — Хочешь, чтобы я признала свою неправоту? Вилкас пожимает плечами, показывает небрежный, но беззлобный оскал. — Если угодно. Она разворачивается, величественно кладет одну руку на грудь, вверх возводит другую. — Я торжественно клянусь, что отрекаюсь от своих слов об отрицании существования обычных призраков в двемерских развалинах. — Обычных? — Ну речь-то тогда шла о призраках двемеров. Теперь уже Соратник не может удержать смеха — глухого, грузного, но совершенно искреннего. — Пошли, шутница. Костер маленького лагеря неярко пылает в опускающихся на землю сумерках, но света было достаточно, чтобы его найти. Дайнаса сбрасывает тяжелую от двемерских артефактов сумку, трет плечо, ноющее от долгой нагрузки. Вилкас же поступает также — оставляет свою котомку у костра, а затем застилает плащом бревно, чтобы ни ему, ни жене — и в первую очередь ей — не пришлось сидеть на жестком. Только стоит ему разместиться, как волчий слух улавливает писк неподалеку. Злокрыс, небольшой, приближающийся к лагерью. Волшебница его не видит — она слишком занята поиском карты в своих вещах, чтобы заприметить шорох в кустах. И Соратник следит, рукоять меча зажав в руке. Знает: как бы смела Андарен не была, скольких бы чудищ не прикончила своими заклятиями, а все равно будет от страха, идущего из детства, визжать при виде злокрысов. Но зверь к их стоянке не подходит — скрывается в лесу, вероятно, почуяв угрозу. И воин выдыхает бесшумно, руку от меча убирает. Дайнаса тем временем рядом садится, карту протягивает. — Надо проложить маршрут до дома. Тонкий серый палец указывает на город, отмеченный скрещенными кинжалами. — Вариантов много. Во-первых, можем дойти до Рифтена. — Небезопасно. Мы загружены по самые уши, нас обворуют сразу же. — Мы под защитой Гаррета, нас не тронут. — А его друзья об этом знают? Волшебница на секунду задумывается, но тут же продолжает, отринув всякое желание мысль дальше вести. — Тогда можно дойти до фермы Сарети, переночевать там, потом отправиться в Айварстед. А оттуда — сразу домой порталом. — Не ты ли говорила, что с большим количеством вещей в портал лучше не лезть? — Хех, а ты памятливый. Тогда предложишь другие варианты? — Раз в неделю в деревушке останавливается каджитский караван. Попросимся к ним и покатимся до самого Вайтрана. — А если мы не застанем караван? — Значит, отдых у нас начнется немного раньше. Рыбалка, прогулки по берегу озера Гейр, закаты в березовых рощах. Наконец-то дочитаешь ту книгу про ведьм Предела, которую все никак не можешь прикончить. Его спокойный взгляд пересекается с её лукавым. Видно, что чародейка колеблется, да только в нужную сторону. — Ну почему ты делаешь эту идею все заманчивее и заманчивее? — Не знаю. Может, потому что не тороплюсь никуда. А, может, я хочу провести с тобой больше времени. Женщина смотрит на него тепло — о, за этот взгляд он был готов отдать многое! — и к карте возвращается. Складывает пергамент вдвое, меж страниц дневника убирает. — Тогда план пути будет таким… Пока она говорит, повторяя все вновь, он снимает с рук перчатки, и по шершавым, мозолистым пальцам пробегает холодок ранней осени. Вилкас делал это нечасто. Воинские руки были грубы, на коже — мелкие шрамы от тренировок и битв. Он не любил на них смотреть. Казалось, будто на ладонях его — кровь, а вместо ногтей растут когти, кривые, звериные. Но однажды Дайнаса взяла его за руку и заявила, что ей нравятся его руки без перчаток. И Вилкас взглянул на них по-другому: теперь и ладони обычные, и руки простые, человечьи. А Дайнаса поднимается слегка да подбрасывает пару поленьев в огонь. Пламя охватывает древесину, языки пляшут, постепенно обугливают кору. У ног становится значительно теплее. — Зачем еще? — закономерный вопрос от него. — Ты говорил, у тебя постоянно мерзнут ноги. — ответ невзначай от неё. — …… Не ожидал. Спасибо. Она лишь кивает и рядом садится, вскользь улыбнувшись — замечает, что мужу приятно её знание о таких мелочах. Конечно, ей было проще магию применить, костер заставив сильнее пылать без подкормки. Но держит в голове — человеку, пережившему плен некромантов, нелегко воспринимать магию в быту. И потому давно решила для себя: пусть магия остается лишь для боя. И для постели. Андарен тянется руками за голову, к пучку. Пальцы ловко достают шпильку, посеребренные белые волны волос растекаются по плечам. Она носила пучок всегда, не привыкла быть без него — объясняла это удобством для работы. Однако это ей не особо нравилось: одно резкое движение — вся конструкция легко развалится, а шпилька улетит куда-то на землю, и её придется искать. А потом Вилкас как-то сказал: «Твои волосы красивы, когда они распущены». И тогда ей показалось, что иногда можно позволить себе не заморачиваться с волосами. Тем более, такой вид ей даже пришелся по душе. Намного больше, чем пучок. Так они и сидят, говорят друг с другом тихо, серьезно, будто о стратегии боя или захвате мира глаголят. На деле же дискутируют, рассуждают, спорят о том, что было, что есть и будет. Делают то, с чего их знакомство и началось. Отношения воина и волшебницы не сложились гладко в начале, как следовало бы думать. Каждый из них смотрел на собеседника через пелену предрассудков и домыслов, и потому держались они друг от друга на расстоянии, сталкиваясь лишь в дискуссиях, где соперник желал перещеголять соперника в своих знаниях и умениях, нисколько не стесняя себя и выставляя весь горячий темперамент напоказ. Пока не узнали, что видят один и тот же сон. Это не склеило их намертво цепкой смолой — дело едва не дошло до драки, предвещавшейся словами «несносная всезнайка» и «тупоголовый мужлан», но спасло ситуацию неожиданное вмешательство третьей стороны, заставившей объединиться. Пыл был умерен, даже извинения принесены и приняты, а после — лёд тронулся. Множество дорог было истоптано, много битв было выиграно, и все вместе. Радость, разочарование, боль, страх — через все они проходили рука об руку, не бросая друг друга ни на миг. Даже тогда, когда казалось, что предательство дышало в спину. И с тем отношения их смягчались, появилось понимание, привязанность, а с ней — что-то более глубокое. Что-то, что заставило их говорить друг с другом днями и ночами напролет, работать с мыслями о друг друге, даже познакомить родных (брата с одной стороны, сына — с другой). И делить одно пространство и время, не жалея ни об одном упущенном мгновении порознь. Вечер уходит, свет и тепло дня сменяются на холод и темень ночи. Но они продолжают говорить, сидя рядом, плечом к плечу. Рука руку держит, крепко и нежно. Голоса становятся тише, нарушая лесное спокойствие менее резко, пока в шепот не переходят. Конечно, между ними остались разногласия, но из попыток соперничества они переросли в попытки прийти к единому взгляду на мир. Не всегда это получалось, но они старались прийти к компромиссу. Потому что принимают друг друга с теми жизнями, что они прожили и проживают дальше. Он знает, что ей пришлось пройти. Знает, что растила ребенка одна, что трудилась усердно, не ожидая поддержки ни от кого. Что училась упорно, достигнув немалых высот, что учила других терпеливо, что продолжала совершенствоваться в своем деле даже если удача отворачивалась от неё. Это не могло не восхищать. И не может не восхищать до сих пор. А ей ведомо о его пути. Детстве без родителей, ловушке некромантов. Неожиданном спасении и обретении нового дома. Долгой и изнурительной тренировками юности. Поворотном дне, когда в человеке родился зверь и проклятье разделило все на «до» и «после». И все это внушало большой трепет в её душу. Они понимают, что сильная связь — это не дело минут или часов. Сопряжение может длиться днями, месяцами, годами, и никогда не останавливать свой ход. Но, несмотря на медленность действия, оно благостно, потрясающе в своем взращивании пламенных чувств даже в самых ледяных сердцах. Облака расходятся, являя миру чистое звездное небо. Одна звезда горит особо ярко, что и замечает волшебница. — Ну-ка… — она щурится, присматриваясь. — …Ого. Это же Звезда Возлюбленных. Она находится в руке Леди, видишь? Воин смотрит туда, куда женщина указывает пальцем. В небосводе угадываются угловатые черты созвездия, приходящего только с месяцем Огня Очага. — Помнится, Бенар как-то мне сказал, мол, эту звезду могут видеть только те пары, в которых люди предназначены друг другу самой судьбой, — рассказывает Дайнаса, не отрывая глаз от маленьких светочей ночи. Но переводит взгляд на него. — Как думаешь, может ли это быть правдой? И без промедления получает ответ: — Может. Женщина снова вглядывается в небо. Но в душе её смятение. — А ты веришь в судьбу? Мужчина в задумчивости молчит, голову к небу возведя. — Мне думается, что судьбу свою мы строим сами, — продолжает Дайнаса. — Без богов или даэдра, только теми силами, что мы обладаем. Поэтому я в неё и не верю. Даже когда в жизни случается что-то необъяснимое. Она замолкает, но не спокойно, как было до того, а тягостно. Неожиданные слова Вилкаса заставляют её оторваться от созерцания небес. — В мире немного вещей, в которые я искренне верю, — говорит он. — Доблесть, честь, справедливость, заслуженная награда в посмертии на просторах Совнгарда. Судьбы среди них нет. Он смотрит на звезду, но ту, что рядом, а не в небе. — Но я верю, что нам суждено было встретиться. Дайнаса лишь изумленно поднимает брови. Но в следующий миг — улыбается, понимая тайну звезды. И Вилкас её понимает. Что она видела звезду раньше. Что и он видел её тоже. Эту крохотную точку, отличимую от остальных только положением в небе. Точку, что объединяла, когда их годами разлучали поля, леса, реки и горы. И объединяет до сих пор. А я Я жду только тебя. Они сидят достаточно близко, чтобы без труда потянуться друг к другу. И слова не нужны, тела говорят за себя — дыханьем, стуком сердечным. Глаза смотрят в глаза. Алые темные в бледные голубые. И закрываются, чувствам отдаваясь безропотно, без остатка. Губы соприкасаются. Поцелуй как благодарность. Поцелуй как обещание. Не умирай раньше меня.