Других я различаю голоса, а собственного голоса не слышу

      Смотреть на то, как дорогой человек улыбается не тебе больно. Володя обваривает руки из раза в раз, стоя под горячим душем, в жалкой попытке заглушить эту мерзкую ревность, а потом забывается над кастрюлей с кипятком, готовый обмакнуть ладони. Бесцветный, новый, но почему-то не чужой голос внутри головы кричит «Что ты делаешь?!», и вожатого будто обливает ледяной водой. К кастрюле он не возвращается.       Володя заваливает себя работой, отрабатывая с детьми постановку, гоняя всех, и Конева в том числе, лишь бы отвлечься. Сначала получается. А потом настаёт вечер, и всё катится в тартарары. На карусели он сегодня один: Юра на дискотеке, — танцует с Машей! — а все эти чувства такие неправильные, жуткие, отравляюще-сладкие, что сами звёзды смотрят будто бы осуждающе. Спать хочется неимоверно. «Так, может, пойдёшь?» Голос всё ещё бесцветный, в голове, как в книге, буквами проявляется, но в чернильной густоте неподдельная забота плещется. Володя качает головой и снова смотрит на безразличные звёзды. Холодные огоньки высасывают душу, и он всё-таки уходит в здание.       Ранним утром второго дня «Зарницы» Володя сидит на причале, не в силах заснуть. Ночные видения почти как сладкая пытка, там всё иначе, там они счастливы. Печаль накатывает солнечным золотом, заливает всё вокруг. Вожатый обводит взглядом водную гладь и лес. «Красиво», — задумчиво и тихо шелестит в голове. Володя уже и не удивляется: он же больной — для него это нормально.       Голос начинает возникать всё чаще и чаще. Володя старается не думать о нём, но выбирая из двух зол, выбирают меньшее. А Юра всё ещё такой красивый, когда улыбается. И когда играет Маше «Лунную сонату» в театре. Когда… всегда. «Эй, смотри, там мальчик девочку топит!» Вожатый вздрагивает, отбрасывая липкий морок вчерашнего сна, подслащённого загорающим Юркой на пляже, родинками этими, убеждается в том, что голос прав, и несётся оттаскивать Пчёлкина. В тот день он впервые отвечает своей личной болезни «спасибо». «Да не за что, собственно».       «Доброе утро», — здоровается голос, когда Володя смотрит в зеркало в начале родительского дня. Доброе, — кивает он отражению. Только доброе утро заканчивается с приездом родителей. Дети щебечут, носятся вокруг, такие радостные, а вожатого душит ревность и сожаление. Грязно, неправильно, это болезнь, это проклятие, это… любовь. Горькая пилюля реальности в радужной оболочке мечт. Юра рвётся познакомить Володю с родителями, но вожатый уходит раньше, чем это может случиться.       Во сне хорошо: сладко и правильно, обнимают тёплые руки и целуют мягкие губы — Володя счастлив. А потом картинка меняется — как киноплёнка рвётся, а новая лента вовсе не есть продолжение старой, — и он в психбольнице за свою любовь. Много боли, отвращения и ненависти к себе. Вожатый просыпается, а в голове пойманной птицей бьётся: «Я плохой, грязный, я урод, самый ужасный человек». По щекам катятся слёзы, а плечи дрожат.       «Это не так!»       — Что? — одними губами, практически беззвучно.       «Как ты можешь думать о себе так?! Ты не урод! Ты хороший!»       — Но я болен!       «Кто тебе это сказал?»       — Я неправильный!       «А может просто другой?»       — Я вреден для общества!       «Ты не убиваешь и не калечишь других, не устраиваешь бунты и не идёшь против системы. Кому ты вредишь своей любовью?»       — Ему..?       «Только себе».       Володя откидывается на скрипнувшую постель, утирает ладонью влагу с лица.       «Спи давай, хороший мой, спи. Я буду рядом».       Кошмар этой ночью не повторяется.       Володя не понимает, как это работает. Он всё ещё влюблён, но убить Машу уже не хочется. Юра всё ещё такой милый, такой добрый и светлый, но уже без почти горечи сожаления. Что изменилось?.. Он… отпустил?       Кошмаров больше нет. Только мягкие, тёплые, расплывчатые и нежные сны. На краю сознания чувствуется чужая добрая усмешка. Наконец-то ремиссия. И уже через несколько дней смена закончится, и они разъедутся насовсем. Осталось только дождаться.       Рецидив бьёт под дых в последний день, когда Юра, закончив играть «Колыбельную», отворачивается от фортепиано и пронзительно смотрит в самую душу. И улыбается кротко и так тепло. Он справился, а Володя, кажется, нет. Володя провалился по всем пунктам, если подумать.       Вожатого не хватает на прощальный костёр. Он уходит за несколько минут до его начала и бездумно бродит по лагерю, остановившись только на главной площади. Садится на пыльные ступени. Снимает очки и сжимает их в руке настолько сильно, насколько позволяет оправа. Звёзды осуждающе жмурятся с небосвода. Урод-урод-урод-урод…       «Эй!»       «Ты не урод! Ты хороший!»       «Очень-очень хороший!»       «Просто лучший на свете!»       Разум заволакивает мягкой ватой. Ослабевают сжимающие очки пальцы. Володя слышит в голосе эмоции. Будто эта болезнь хочет… спасти его?       — Кто ты? — осипшим голосом спрашивает вожатый.       «Сам не знаю. А кем ты хочешь видеть меня?»       Володя боится ему отвечать.       Потому что у добрых сказок бывает очень горький конец.

***

      Голос не замолкает почти всю дорогу домой. Теперь он уже обрёл краски и какой-никакой тембр, почти напоминает живой, человеческий. Голос… отвлекает. Не даёт замкнуться кругу горьких мыслей. Володя ему так благодарен.       Вечером, в поезде, когда наступает пора ложиться спать, снова накатывает боль утраты, заполняет холодной дымкой несбывшихся снов и желаний, голос спрашивает:       «Хочешь, я расскажу тебе сказку?»        — Да, — отвечает Володя одними губами.       «Ну, слушай…»       Эту сказку ему когда-то рассказывала бабушка, так давно, что уже и не вспомнить, а голос её знает. И это почему-то совсем не страшно.

***

      По приезде домой голос не исчезает: появляется реже, перестаёт возникать между слов в разговорах с другими людьми, не отвлекает от чтения или изучения нового материала, желает доброго утра, да бросает «будь здоров», если Володя чихает. Все разговоры же происходят ночью, перед самым сном. Голос расспрашивает о делах, планах, прочитанных книгах и всей той человеческой ерунде, что происходит вокруг. Эти беседы отвлекают, и тепло от них густыми чернильными струйками струится по венам, заменяет удушливое марево чёрных кошмаров своим тёмно-синим буквенным морем. Володя не знает, как выразить всю ту благодарность, что чувствует.       Осень пролетает незаметно: тонет в учёбе и домашних заботах.       Голос обретает тело чуть позже, основываясь на мечтах и воспоминаниях. Просит называть себя Юрой, выглядит также, даже говорит и смеётся просто один в один. Володе тогда уже всё равно: у него появляется второй шанс.       Юра милый, смотрит нежно, желает доброго утра и спокойной ночи, идеально вписывается в атмосферу родительской квартиры. Редко когда появляется в университете, чтобы не мешать учиться. Идеальный       Когда Юра впервые касается Володи, тот плачет от счастья и стискивает в объятиях до хруста иллюзорных костей. Теперь всё иначе. Теперь это почти реальность.       Они впервые целуются где-то у речки под ивами, и это выбивает землю из-под ног. Юра держит Володю за руку, гладит по волосам.

***

      В квартире Владимира Давыдова есть несколько всегда отодвинутых стульев, вторая подушка с лёгким запахом чужого одеколона — Юра сам выбирал, — и фортепиано, за которым никто в реальности так и не сидел. Володя счастлив в той иллюзии, где его любят.       Настоящий Юрий Конев совершил самоубийство в две тысячи первом году.