Богини не могут умереть

      Что делать, если ты не можешь получить того, чего хочешь? Вот совсем никак?       Калипсо никогда об этом не задумывалась. У неё было всё, что нужно, всё, чего только можно пожелать. Собственный остров. Еда. Рассветы и закаты над океаном. Божественные силы. Танцы с утра и до многозвёздной ночи. Прекрасные косы. Ткачество и пение. И бессмертие. Это очень и очень много.       И ни-ко-го рядом. Так что всё ей.       А потом у неё на острове оказываются смертные. Мужчина и младенец. И оказывается, что у смертных ничего нет. Ни спокойствия, ни здравого смысла. Младенец продолжает реветь, хотя здесь нет ни голода, ни болезней. Мужчина продолжает отвергать её. Ха, будто он тут кому-то нужен, кроме неё. Будто его кто-то другой будет любить.       Конечно, она их любит. Она любит всё на этом острове, всё, принадлежащее ей. А они полюбят её. Должны полюбить.       Но иногда они её всё-таки раздражают. Особенно Одиссей. Всё думает и думает. Как воспитать ребёнка. Как отделаться от Калипсо. Как выбраться с острова.       «Да расслабься уже!» — хочется крикнуть ей. «Это рай на земле! Здесь не нужно ни о чём задумываться! Просто получай удовольствие!».       Но, против воли, она начинает задумываться сама.       Что же всё-таки делать, если не можешь получить то, чего хочешь?       Ответ первый: отчаянно рыдать.       Ребёнок отлично это умеет. Чего он хочет? О, он постоянно чего-то хочет. Сейчас — маленькую лошадку из палочек, перевязанных виноградной лозой. И Калипсо собирается дать ему эту несчастную лошадку, она для него и сделана. Ей просто нужно кое-что взамен.       — Назови меня мамой. Ма-ма, — повторяет она в который раз. Безуспешно.       Зачем ей это? Ну, во-первых, это будет мило. Во-вторых, она много думает (о боги Олимпа, да что ж такое-то!), как ей всё-таки завладеть сердцем Одиссея. Ему правда дорог этот ребёнок, этот вечно вопящий зверёныш. Дороже, чем Калипсо, но это пока. Если действовать правильно, то… То Одиссей придёт к мысли, что они прекрасно справляются с родительством, и вообще прекрасная пара. Каждый вечер, когда они по очереди часами пытались убаюкать это маленькое чудовище, Калипсо видела, что между ними пробегает искра. Когда мальчишка наелся песка, и они оба не знали, что делать, это уже был целый лесной пожар. Чем быстрее он становился, тем больше от него было хлопот. Так до Одиссея и дойдёт когда-нибудь.       Пока не доходит даже до ребёнка. Он то размазывает по лицу слёзы и сопли, то тянет к ней ручонки. И она отдаёт ему лошадку. Богини не мягкотелые смертные, но и не какие-нибудь чудовища.       Он вцепляется в деревяшку как в величайшее сокровище. Остаётся только взять его на руки и оттащить к Одиссею. Пусть сам разбирается с этим неблагодарным отродьем.       Отродье тащит в рот её косы и вообще ведёт себя непочтительно. Но это не самое худшее. Самое худшее, что из-за него Калипсо начинает вспоминать.       В раю вспоминать незачем. Каждый день прекрасен так же, как предыдущий. Вот поэтому Одиссей с рассказами о своей прекрасной жене только лишний раз показывает безнадёжную глупость смертных. Это всё прошлое. Прошлое трогать ни к чему.       Конечно, у Калипсо тоже было прошлое. И были первые не райские дни на этом райском острове.       Она тоже была глупой. Когда Зевс повелел заточить её здесь навеки, она не обрадовалась. И ладно бы, но она даже не посмотрела поначалу, где же ей предстоит провести вечность. Просто взошла на утёс, легла на землю, и рыдала. Наверное, несколько дней подряд. Может и дольше. В какой-то момент она в гневе вскочила и принялась швырять в небо проклятия, одно за другим. Вот уж олимпийцы, наверное, повеселились. Если хоть кому-то было до неё дело.       Когда гнев и горе в ней хорошенько перемешались, она гордо встала на краю обрыва и уставилась в воду. А смотреть на воду опасно. Особенно если внизу острые камни. И выглядит так, будто там глубина.       — Вы узнаете, — торжествующе прошептала Калипсо неизвестно кому. И сделала шаг. Она не помнит, было ли больно. Было ли холодно и мокро. Текла ли кровь, золотой ихор? Но, учитывая, что сейчас ей даже смотреть лишний раз на этот утёс неприятно, возможно, было всё сразу. Но она не умерла. Богини же не могут умереть. И из-за этого всё выглядело ещё хуже.       Ещё и Посейдон, неизвестно как оказавшийся поблизости, участливо спросил:       — Совсем глупенькая, да?       Он и сейчас появляется неподалёку от острова. Показывается на глаза Одиссею. Намекает: да-да, беги из рая, глупый человек. Я тебя жду с распростёртыми объятиями. Увидев его, Одиссей потом всю ночь трясётся от кошмаров, а Калипсо ужасно злится. Это её человек. Её мужчина.       Всё — её. Его грубость, его равнодушие, его надоедливые попытки сделать плот — сколько можно обрывать виноградную лозу? Она устаёт злиться на него, и однажды просит вывезти её на середину бухты — показывает границу заклятия.       Его лицо бледнеет, но уже через мгновение глаза начинают лихорадочно сверкать. Он думает.       — А ты… — начинает он как бы невзначай.       — Я не могу его снять, — качает головой Калипсо. — Что бы ты не предложил взамен.       Только потом до неё доходит, что можно было бы соврать, и хоть что-то от него получить. Подержаться за руки. Поцелуи. Ночь любви. Не упоминать Пенелопу хотя бы пару дней… О нет, слишком дорогого просите.       Через некоторое время она понимает, что он не сдался. Он плавает вокруг острова на своём нелепом плоту, ищет слабые места в заклятии. Нет, вроде бы Посейдона они давненько не видели, да и не полез бы он за границу, но всё равно… Если вдруг…       — Ну вот сбежишь ты отсюда, — вкрадчиво говорит Калипсо вечером, когда они втроём сидят у костра. Двое сидят. Астианакс сопит у неё на коленях. — А что потом? Даже буря не нужна. Вы перевернётесь от первой более-менее сильной волны, и что будет с ребёнком? Он не выплывет.       И свет в его глазах гаснет. Но он не сдаётся. Он учит мальчика плавать чуть ли не с того момента, как тот учится ходить.       Но Калипсо знает, что слабых мест в заклятии нет. Осталось только подождать, пока до него дойдёт.       Доходит медленно, очень медленно. Она тоже не сдаётся. И однажды, когда она берёт его за руку, он не вырывается с возмущёнными криками, и не рассказывает потом два часа о своей распрекрасной Пенелопе. Он просто смотрит на Калипсо глазами побитой собаки.       О, и она в восторге, она думает, что ей осталось недолго. Очень скоро он будет её, совсем её. Она получит то, что ей хочется. А он… Ну он же не бог. Обычный смертный. Но вдруг оказывается, что у смертных был довольно неочевидный ответ на заданный Калипсо вопрос.       Вопрос: так что же делать, если никак не получить то, что хочется? Если цель недостижима, плен надёжен, и вы полностью сдались?       Ответ: умереть.       Уххх, этот обрыв. Сравнять бы его с землёй. Утопить бы в океане. Она так зла. Так зла. Это же такая дурость! Богини не могут умереть. И она это знала, даже сама стоя на обрыве. А смертные потому и смертные, что… Он не подумал об этом? Не подумал о Калипсо, о мальчике, да даже о своей невыносимой Пенелопе?       Наверное, всё-таки подумал. Потому что он всё ещё здесь.       Но это происходит не один раз. И не два. И каждый раз она находит его на обрыве, на который ей даже смотреть противно. Богини не могут умереть, но ей кажется, что что-то в ней медленно умирает.       Может, привязывать его к дереву? Держать в пещере? Нет. Астианакс не поймёт. Она старается не выпускать его из виду, уже почти везде ходит с ним за руку, но Одиссей всё равно раз за разом ускользает. Он от неё ускользает…       Он же и раньше её не слышал, не принимал её «Я люблю тебя». Почему именно сейчас это настолько больно?       Почему вообще любить больно?       — Почему, почему, почему? — спрашивает она. Она кричит. Она держит Одиссея за плечи и кричит ему прямо в лицо. Его губы едва дёргаются. Будто тень улыбки. Будто ему смешно.       Тогда она пытается притянуть его к себе и поцеловать в губы. Он резко отшатывается, чуть не расшибив голову о стену пещеры.       Астианакс, погружённый в волшебный сон, издаёт недовольный звук. Но Калипсо практически счастлива. По нынешним-то временам.       О, пусть притворяется кем хочет. Он ещё не сдался.       — Твоя драгоценная богиня всё равно не придёт на помощь, — шипит Калипсо Одиссею в лицо. — Сколько раз ты уже взывал к ней?       — Ей нужно время, — говорит Одиссей, — И у меня его достаточно, ты же всегда так говорила?       Она так хочет его ударить, но почему-то сдерживается. Она больше не знает, любит она его или ненавидит.       А потом прилетает Гермес. И она понимает, что всё-таки любит. Потому что уж скорее она умрёт, обладая бессмертием, чем отпустит его. И ещё она всё-таки залепляет ему пощёчину.       Они ссорятся — о, как они ссорятся, прямо вспоминаются первые золотые деньки на этом острове. Птицы разлетаются в разные стороны от их криков. Астианакс не обращает на них внимания. Он собирает вещи — луки, своё слишком маленькое, игрушечное копьё, почти развалившуюся лошадку.       Гермеса всё это тоже не впечатляет.       — На всё воля богов, — говорит он скучающим тоном. — Сегодня последняя ночь Одиссея на острове. Завтра — в путь.       — Хорошо, — говорит Калипсо в полном отчаянии. Её взгляд скачет туда-сюда. Океан. Торжествующий Одиссей. Далёкий горизонт. Мальчик. Их мальчик. — Но Астианакс останется со мной!       Одиссей хмурится и поворачивается к Гермесу. Тот разводит руками:       — Насчёт мальчика указаний не было. Увидимся на рассвете!       И он исчезает в мгновение ока, оставляя Огигию в полном хаосе.       Астианакс, их храбрый взрослый мальчик, почти мужчина, ревёт в три ручья.       — Я… Я всё равно уплыву! Меня здесь держать тоже указаний не было! — всхлипывает он. — Хоть с плотом, хоть без плота поплыву! И пусть меня чудовища съедят, пусть потопит Посейдон…       — Ш-ш-ш, — только и говорит ему Одиссей, видимо, имея в виду, что не стоит такое призывать на свою собственную голову.       Астианакс смаргивает последнюю слезинку, и смотрит Калипсо прямо в глаза.       — Мама, — говорит он тоскливо. — Зачем я тебе здесь, если я тебя всё равно после такого буду ненавидеть?       — Ненавидь, — устало говорит Калипсо, и одним мановением руки погружает его в волшебный сон.       Одиссей подхватывает Астианакса, и несёт в постель. Он не возмущается, ничего не говорит, и вообще выглядит на удивление… покладисто. В груди Калипсо начинает разгораться нехороший огонь.       — Правда, зачем тебе мальчик? — спокойно, даже слишком спокойно говорит Одиссей, не смотря на неё.       — А тебе? — тем же тоном спрашивает она, — Баюкать чувство вины?       Он дёргается, как от пощёчины не дёргался. Калипсо предвкушает, как он вновь начнёт сыпать оскорблениями, как их страстная перепалка перейдёт в ночь страсти, как он поймёт, что уезжать ему незачем, и останется с ней навсегда.       Она скорее представляет это, чем серьёзно предполагает. Но то, что случается дальше, превосходит любые её предположения.       Одиссей медленно разворачивается к ней, становится на колени, и левой рукой касается её подбородка. Он не хочет спорить. Он собирается умолять.       — Пожалуйста, — шепчет он. — Что угодно.       — Что угодно, — мурлычет Калипсо. Ох, в другие дни она сама бы что угодно отдала, чтобы посмотреть на гордого царя Итаки в таком положении, но… Но сегодня её разозлили, а назавтра хотят отобрать самое ценное. Так что она не собирается быть милосердной. — Ты знаешь, что я хочу.       Его глаза… Чистое отчаяние. Напоминает о тех моментах, когда он стоял на обрыве, но Калипсо заглушает эту мысль.       — Да-да, — говорит она чуть громче. — Именно то, чего ты так старательно избегал.       Коне-ечно, сначала ребёнок слишком мал, нужно не спать ночами, потом ребёнок слишком велик, и при нём ничего нельзя, и даже если он спит, и даже если окутан волшебным сном, да и вообще — жена. Ох уж эта жена. Пенелопа, дочь Икария, должна была благодарить всех богов, что вряд ли они с Калипсо когда-нибудь встретятся.       Она могла бы всласть над ним поизмываться, но он тоже это понимает. Поэтому торопливо говорит:       — Да. Я согласен.       Она поднимается со своего места:       — Прекрасно. Вымойся и переоденься. Я жду тебя на лугу.       Она уходит очень быстро и не оглядывается на него.       Может, он и вовсе не придёт, думает она, выбирая наряд. Может, он просто тянет время. Придумывает хитроумный план. Ну не может же быть. Не может же быть…       Когда она спускается к лугу, он уже там. Закатные лучи перекрашивают его лицо, волосы, хитон. Он весь — пламя. Пламя, что горит так недолго, и так ярко.       Он прекрасен. Она бежит к нему, не разбирая дороги, чуть не падает, утыкается ему в грудь. Конечно же он поймал её. Конечно.       — Любимая, — говорит он, и это музыка для слуха. — Осторожнее, любимая.       Для неё на вкус как ложь, но она любит хорошую ложь. Для него — как предательство, но разве не совершил он предательств более чудовищных?       Не нужно задумываться. Это рай внутри рая. Райский рай.       — Я хочу сплести тебе венок, — говорит Калипсо тоненьким голосом. Даже не как смертная женщина — как смертная девочка.       — Всё, что захочешь, — Одиссей улыбается и говорит очень ровно. И не забывает добавить: — Любимая.       Кажется, он нервничает. Видимо ждал, что его сразу повалят в траву и возьмут своё. Ничего, пусть нервничает. Она из-за него каждый день переживала.       Она просит его нарвать цветов. Нет, не этих. Хмммм, эти неплохие, но посмотри на вон те, ближе к деревьям. О, нет-нет, такой ярко-жёлтый не подойдёт к твоим глазам, начнём-ка сначала. Ох, стебель совсем измочалился, всё придётся переделать.       Он начинает закипать, но сдерживается. Изо всех сил сдерживается. Когда она встаёт, чтобы надеть венок ему на голову, он весь сжимается. Наверное, это должно доставить ей неописуемое удовольствие. Какое-то удовольствие это ей доставляет.       Почему-то она все ещё не укладывает его на траву. Может это и вовсе не должно быть на траве. Или на закате. Нужно дождаться ночи, неба в бесчисленных звёздах. Всё должно быть идеально. Напоследок она может позволить себе идеальное.       — Пойдём на берег, — говорит она, бесцеремонно хватая его за руку. И он идёт — а что ему остаётся?       Ну разве это не прекрасно — когда такая сильная рука, покрытая шрамами, так послушно лежит в твоей? Они прогуливаются у моря, никуда не торопясь. Сгущаются сумерки.       Калипсо приказывает Одиссею сесть на песок, и садится рядом. Волны только чуть-чуть не достают до их ног. Вдруг прибой усиливается, их обдаёт брызгами. Калипсо счастливо смеётся.       И кое-что происходит. Одним плавным движением Одиссей укладывает её на спину и нависает над ней. А затем тянется поцеловать.       И было бы так легко поверить. Что она наконец растопила его сердце — да, вот прямо в последний момент. Что цветы, или закат у моря, или солёные волны сделали своё дело. Да даже если не верить — почему бы просто не позволить себе кусочек счастья?       Она успевает выставить руку перед собой, и Одиссей целует только тыльную сторону её ладони. Глаза у него опять как у ногами побитого.       Он просто не выдержал. Порвалась последняя ниточка, сломалась последняя соломинка. Какой такой кусочек счастья? Очень будет радостно, когда он в самый неподходящий момент начнёт звать Пенелопу. Или разрыдается. Или и то, и другое.       Калипсо смотрит на него. Он на неё. И он снова не выдерживает первым.       — Женщина, — выдыхает он, всё ещё нависая над ней, хотя ему явно неловко, — Что тебе ещё надо? Тебя это веселит? Забавляет вот так измываться надо мной? Да забери ты уже то последнее, что во мне осталось хорошего! Я убийца, разрушитель городов, бессовестный предатель — какой толк оставаться верным жене?       Калипсо улыбается ему. Над головой у них восходят созвездия.       — Не хочу, — просто говорит она, и начинает рыдать. На опережение, пока он не разрыдался.       Получается не ночь любви, а ночь рыданий в крепкую мужскую грудь. Что тоже не так уж печально.       — А какой мне толк? — горестно спрашивает она. — Какой толк, если на рассвете вы всё равно уплывёте? Через неделю уже будешь на своей Итаке со своей Пенелопой тра… кхм-кхм.       — Не знаю, — сонно бормочет он, не заметив её оговорки — или сделав вид. — Напоследок.       Ага, зачем? Чтобы вспоминать? Нечего в раю вспоминать.       Точно. Это же прекрасное решение. Ещё до того, как они будут на Итаке, она уже их забудет. Или, по крайней мере, точно до того, как они умрут. А даже если и после — какая разница? Они просто жалкие смертные с жалкими короткими жизнями. А у неё впереди — вечность.       Утром Астианакс находит их заснувшими на песке, и бормочет что-то крайне непочтительное. Нельзя так говорить о родителях, пусть даже и ненастоящих.       На прощание он её обнимает, и пытается всучить лошадку из палок. Калипсо наотрез отказывается. Она смотрит на их жалкий плотик, на летящего рядом Гермеса, пока их уже не разглядеть, и надеется, что они не попадутся Посейдону. Она зря страдала, что ли?       Вечером она разводит костёр из немногих оставшихся вещей мальчика и мужчины, которые больше ей не принадлежат. К ней закрадывается подозрение, что они ей никогда и не принадлежали.       Но в раю ни к чему подозрения. Ни к чему лишние мысли, лишние вопросы. Тем более, что она опять одна. Захочет плакать — поплачет. Будет весело — посмеётся. Выкинет эти семь лет из памяти. Звучит легко.       Но найденный ответ на вопрос с ней всё же остаётся.       Что делать, если никак не выходит получить то, что тебе хочется?       Богиня не может умереть. Но всегда можно просто сдаться.