Слёзы и кровь, всё как обычно

      Сегодняшнее утро отчего-то казалось для Мишель уж слишком тяжёлым, возможно, всему виной было решение уснуть в два часа ночи, отчего мир в глазах слегка расплывался, а конечности не желали полноценно выполнять приказы сонного мозга. Но сейчас юной особе абсолютно не до этого. Если она не поспешит, то точно опоздает (но причина вовсе не в этом). Пока по радио вещали об уничтожении одной маленькой корпорации, даже не позавтракав, в ускоренном темпе юной особе приходилось одеваться и только у входной двери, учёная наконец замедлилась, выключив шумную коробочку, а после и вовсе остановилась едва не схватившись за ручку, которая чуть пошевелилась. — "Там кто-то стоит..." — беглая мысль красным цветом на секунду возникает в сознании, но тут же растворяется без следа, словно её никогда и не существовало.       Холодные трясущиеся пальцы потянулись к закрытому дверному глазку. Тремор то и дело прошибал бледное тело, что потянулось проверить не стоит ли кто-то там, совсем рядом с единственным барьером разделяющим суровую реальности и домашний уют. Ещё немного, совсем чуть-чуть... Лучше бы не смотрела. — О чёрт... — одними губами шепчет Мишель, отшатываясь от двери. В уголках её тёмно-голубых глаз, то ли от беспомощности, то ли от отчаяния, собираются первые капли слёзы, — нет-нет, почему?       Настойчивый стук приводит побелевшую от страха девушку в чувства, но единственное о чём ей удаётся думать: "Где спрятаться?" Обувь с громким стуком спадает со ступней, что разумеется слышно и за дверью. Начинает нарастать шум, но это не так сильно волнует, как то, что может случиться дальше, если она не успеет спрятаться. В одну секунду, Мишель успевает исследовать всю свою однокомнатную квартиру, чтобы понять одно — здесь негде прятаться. Куда бы она не залезла, её без особых усилий отыщут и неизвестно, что сделают. Удары становятся всё сильнее и напористей, единственная преграда скоро слетит с петель. Взгляд цепляется за старый шкаф с весьма скудными пожитками, попытка не пытка, ведь вариантов больше нет. Раз.       Скрипучая дверца отворяется, девушка быстро залезает внутрь, под звонкий треск входной двери, запах стирального порошка щекочет ноздри, ткань мягко касается холодных щёк. Медицинский халат сброшен с плеч. Полка скрипит под тонкими ножками. Окоченевшие от страха пальцы хватают старое, замызганое одеяло, в попытках укутать худощавое тельце, тем самым спрятав его средь остального гардероба от надвигающейся опасности. Два.       Мишель закрывает шкаф изнутри, скрываясь за однообразием гардероба. Слышно как дверь ломается, и несколько кусков древесины звонко ударяются о пол. Девушка отворачивается к стенке. Озноб и ледяной пот сотрясают тело, о нарастающей комом, панике и речи никакой не шло, ведь было ясно как день – ещё немного и тяжёлое дыхание перейдёт в писклявые всхлипы, а они точно выдадут её с потрохами. ...       Раздался грохот, столь ужасный и оглушающий для нежных ушей девушки, что та не раздумывая прикрыла их ладонями. И пусть теперь руки плотно прижаты к голове, но воспалённое сознание само дорисовывает грохочущие звуки множественных шагов. Обманывает себя из раза в раз, заставляет сердце биться так сильно, что грудная клетка едва выдерживает такой натиск. Мелкая дрожь проходит табуном по сгорбленной спине, вязкий ком сглатывается, оставляя неприятный маслянистый слой на стенках горла, и до учёной вдруг доходит ужасное. Халат, который она поспешно бросила, лежит у самых ножек шкафа. Одно понимание этой ошибки пронзает сердце тысячей мелких болезненных игол.       Тихий стук, тягучий скрип и приглушённый свет – это всё слишком быстро ворвалось в перегруженную голову девушки. Ужас, охвативший мозг, сковал тело параличом. Сию секунду мир замер, все звуки утихли и как в страшном кино, кто-то коснулся своими ледяными ладонями спины. Голос, что был сокрыт под толщей воды резвых мыслей, неожиданно прорвался, травмируя и без того надломленный рассудок: — Мишель, я нашла тебя.       Тонкие пальцы цепляют одеяло и чуть тянут на себя, призывая учёную выйти из своего убежища. Грань между истерикой и ужасом, к сожалению для Мишель, стёрлась окончательно. Потому, вылезая из шкафа она то и дело хныкала, размазывая по лицу едкие слёзы. К слову, из-за этих солёных капель взгляд был совершенно затуманился, от того учёная никак не могла разобрать лица перед ней. А вот голос она знала, и знала очень хорошо кому он принадлежит, от того страх крепче сжимал свои когти на шее. — Гарион... П-пожалуйста... — заикаясь произносит девушка, чуть щурясь лишь бы разглядеть выражение чужого лица, в надежде, что по чуть поддёрнутым уголкам губ и хитрому прищуру станет ясно, что Арбитр пришла не по её душу, но тщетно, туман в глазах оказался сильнее. Ком из слёз и слов застревает в горле, когда бледная ладонь касается щеки опаляя ту мертвецким холодом, заставляет зажмуриться в ожидании быстрой смерти. Ноги подкашиваются и разум резко погружается в сон.       Бессознательное тело было успешно подхвачено на лету, аккуратно опущено на пол, а после с особой осторожностью поднято на руки. Гарион разворачивается, выходит из комнаты, плавно бредёт в прихожую, ступает за порог и в последний раз оборачивается. Ни она, ни Мишель не вернуться сюда больше никогда.

***

— Мишель, будь добра, открой рот, — в который раз Арбитр произносит эти слова? В седьмой? А может в десятый? Но учёная всё также воротит своим милым носиком, сжимая губы в тонкую полосу. Её грязные рыжие волосы, взъерошенные тонкими пальцами-спицами, топорщатся, то и дело прилипая к лицу, — не заставляй меня прибегать к насилию.       Ничего не слышно, разве что рябящий белый шум. Глаза полные глубоководного отчаяния устало вглядываются в тарелку полную мелких червей и жучков. Они копошатся, стремятся выбраться из фарфоровой ямы, но каждый раз падают обратно в роящуюся плоть. В ложке беснуются сколопендры, многолапые твари яростно пытаются выпихнуть друг друга из железной колыбели, цепляются своими хелицерами за плоть собратьев, с омерзительным скрипом царапают металл, лишь бы остаться. Тошнотворный ком подбирается к горлу, кажется сейчас на глянцевой скатерти окажется множество белых личинок мух, что поползут в поисках нового пристанища. Под кожей, совсем рядом с берцовой костью почти у ступни, суетилась колония мелких муравьёв. Их крылышки покалывали ещё живое мясо и содрогающиеся мышцы, кого-то эти самые мышцы перемалывали в кровавую кашу, от чего болела вся нога, на которой тонким слоем расположился белый кокон. Лёгкий, но крепкий, который укроет маленьких строителей от невзгод, лишь бы они отстроили свой дом заново, через боль. Хочется расчесать это место до крови, вырвать куски плоти, в которых были отложены личинки, только бы не ощущать ужасного зуда.       Всё ощущается неестественно замедленным, совсем как на старой плёнке. Белые когти хватаются за скулы, сдавливают, заставляют открыть рот, в котором сию же секунду оказываются членистоногие, желудок сворачивается и Мишель готовится выплюнуть всю данную ей еду, но ладонь не позволяет. Сглотнуть тяжело, но и ощущать их обмякшую шкуру языке желания не имеется. Переборов отвращение, она позволяет комку слизи опуститься по пищеводу в желудок, который начинает жалобно выть. С глухим стоном облегчения, девушка выдыхает, но во рту оказывается очередная порция жуков и процесс повторяется, и повторяется он до тех пор, пока лишь единицы противных созданий не остаются в белой посуде с голубой каёмкой. Мягкая ткань с особой заботой вытирает испачканные выделениями насекомых губы, пока глаза, что потеряли свой задорный лазурный блеск, были сосредоточены на немеющих руках. Пальцы и предплечье обёрнуты мягкими коконами, под которыми ползают мелкие блохи, что больно щипают кровоточащее мясо. Спицы больно впиваются в податливые щёки, заставляют смотреть в две безграничные бездны. Луна опаляет холодным безмолвием, оставляя химический ожог внутри черепной коробки. Тонкая чёрная полоса начинает извиваться под звуки и отрывки фраз, а после тьма обвивает тело. Блеклая лазурь не может отвернуться от поглощающей антиматерии, даже перестав ощущать под собой пол, ведь если это случится, едва видимые на периферии зрения стены в секунду расплющат своим хаотичным движением хрупкое тело. Ведь здесь всё пропахло смертью.       Невыносимый белый цвет больно режет глаза, резко контрастируя с серыми коконами. Обрывки шкуры, которые луна глумливо называла одеждой, сброшены на сверкающий от ламп глянец. Под звон струящейся воды, небесное тело сбрасывает тяжёлые пустоты космической тьмы и золота звёзд, сливаясь с чистым, непорочным светом. Ведь он чист и непорочен, правда? Ведь не просто так грязные слои переплетённых нитей оказались сброшены, оголив ужасные раны, что мучительно долго заживают? Ведь всё вокруг – сон в бреду, разыгранный воспалённым разумом. Даже вода, мягко обволакивающая исхудалые конечности, по своей сути ещё тёплая кровь, что стекает из вен в ладони. И руки, чужие руки, касающиеся лопаток и позвонков, – фантомная иллюзия угасающего рассудка, заставляющая лёгкие шевелится до последнего выдоха. "Тёмная ванная наполнена едким запахом разлагающегося мяса," — совершено обыкновенная, пошлая история, так какой же в ней смысл? Знать бы, а до тех пор терпеть и изнемогать от блужданий меж сном и явью.       Попытка самостоятельно выбраться из чана с кипящей водой оказывается провальной, подобно жукам из тарелки, Мишель падает на спину, безнадёжно взбалтывая воду конечностями, желая чтобы вся эта мука прекратилась. Чтобы никогда не происходило того, что случилось. В один момент её обхватывают и обнимают совсем как большую плюшевую игрушку, странное ощущение охватывает грудную клетку, пульс учащается. Кто-то дышит в затылок. — Ты такая забавная, — чей это голос? Луны? Но это небесное тело, неживой объект, она не может говорить. Так чей же это голос? Получается собственный? Голос мыслей и разума... Похоже болезнь прогрессирует, нужно срочно обратиться ко врачу, иначе она сойдёт с ума, а затем умрёт. — Тебе не нужно к доктору, ты в абсолютном порядке... Ну, почти, — нет, Мишель не в порядке, она слышит голоса, говорит с ними и они ей отвечают. Это определённо ненормально, возможно, это первый признак искажения, и скоро она станет ужасным монстром, громящим всё на своём на пути.       Пресные слёзы скатываются по коже, звонко ударяясь о пол, пока рыжую собаку насухо трут махровым полотенцем, а та покорно сидит и терпит. Кокон вновь оборачивается вокруг синего пятна и мелких рубцов. Грусть мокрых зеркал, болезненно таращиться в отражение, ибо случившееся – начало трагедии. Самое ужасное наступает медленно и необратимо, для хрупкого человеческого разума.       Белый сменяется чёрным, окровавленная ванная – чистой постелью, а тепло – мертвецким холодом. Выхода отныне нет, вопрос в другом, а был ли он? Спицы касаются шеи и скользят вниз, чуть задерживаясь на едва заметном бугре, ведь змее так тяжело избавиться от привычки душить свою жертву. Бездны искажаются от накатывающего экстаза, что-то острое упирается меж бёдер, страх липкой паутиной опутывает с ног до головы. С каждой прошедшей секундой акт страсти и желания принимает всё более искажённые формы, что имеют мало общего с изначальной задумкой живых тварей бренной земли. Неестественность сочится ядом, падает на оголённую плоть разъедая ярко-красное мясо.       Боль – явление временное, оно проходит и забывается. Ровно как и сейчас, мгновение грубое, резкое и жестокое распространяется электрическими разрядами по нервным окончаниям, но завтра об этом придётся вспоминать лишь как о кошмаре. Кошмаре поставленном на повтор.       Когда ледяные осколки пронзили мученицу, хрусталь устремился нескончаемым потоком вниз, рваные толчки лёгких сравнялись с ускоряющимся биением сердца, а мир полетел, закрутился и, в мгновение ока, исчез, оставив после себя белую рябь на водной глади. Всё случилось быстро, незаметно, но ощутимо. Подобно тому как C исчезла из "Лаборатории", подобно – А, что заменил её, подобно самой предательнице совершившей непростительный поступок. Лишь ледяные лучи луны обернувшиеся вокруг тела, заставили забыть обо всём и позволить сну поразить себя.

***

— Здесь закончено, уходим, — холодная сталь голоса Когтя разрезала тишину объятого пламенем комплекса. Его незримый взгляд обращён на совсем юного Арбитра, в чьих потухших глазах глубокого пурпурно-синего цвета, мелькнул редкий блик отголоска эмоций. — Дай мне минуту, — они находились достаточно далеко от огня, но запах обугленных тел читался ярче всех. Хромая на одну ногу, юная особа приблизилась к горящему зданию, в то время как подчинённый устремился за ней, явно думая о том, что та хочет броситься прямо в адское пекло, но один взмах руки заставляет остановиться и наблюдать.       Печаль охватившая разум, ненависть к собственной слабости и приносящие боль воспоминания – эти мелькающие картинки ушедшего ранили и согревали зачерствевшую душу. Теперь нити связывающие прошлое и настоящее я окончательно разорваны. То что было жалким подобием "Лаборатории", цеплявшимся за прошлое и за Кармен, уничтожено. Пора уже давно было похоронить эту идею о Свете. Пора избавиться от той слабой Мишель. В конце-концов извечно цепляясь за прошлое невозможно избавиться от кокона. И она сделала большое одолжение убив почти весь персонал внутри, прежде чем спалить это место дотла. Лицо перепуганного Аина ещё недели две не покинет пределы головы. — Минута уже прошла, Чемда, — словно заведённый будильник, отчеканил Коготь своим скрипучим голосом, — нам пора. — Конечно, конечно, нам пора, — устало отозвалась Арбитр, и прихрамывая направилась прочь от злополучного места, где из каждой щели таращились сотни опечаленных глаз, лишь напоследок обернувшись для того чтобы разглядеть в пожаре рыжую макушку и ярко-синий взгляд. «Ты можешь покрасить свои волосы, нанести, макияж, сменить имя, но разве сможешь ли ты сбежать от себя. Прикрываясь никому неведомой луной, ты решила, что старой тебя больше нет. Ведь под давлением луны она была уничтожена, но разве это правда? Не приняв собственные слабости, пришлось отвергнуть себя.»

Так была ли та луна, что убила истинное я?