моя нежность

Я хочу разбить на части сердце пылкое мое,

Чтобы каждая частица стала яркою звездой;

Пусть зажгутся эти звезды в поднебесной высоте,

Что раскинулась над нами на десятки тысяч ли.

Пусть они взойдут над местом, где любимый мой живет,

И пусть светят, восхищаясь красотой его лица.

Чон Чхоль в переводе Анны Ахматовой.

Чонин заметил это сразу — этот хваран был образцовым цветочным юношей. Все вокруг вздыхали по сыновьям чиновников, что вели себя будто короли, не жалея ни выпивки в таверне, ни дорогих шелков на них, уже запачканных специями и жиром. Он же ел аккуратно, пил скромно, дарил свои сдержанные улыбки не только друзьям по отряду, но даже Чонину, что хилыми ручонками едва удерживал глиняный кувшин. — Сколько тебе лет? — Ш-шестнадцать, господин. Вблизи воин выглядел ещё красивее. Забранные в хвост волосы открывали высокий лоб, переходящий в острый гордый профиль. Алый пигмент на губах вторил аккуратным мазкам у пышных ресниц. Неужели мужчины бывают такие красивые? Чонину было ужасно стыдно за себя, такого угловатого и неловкого, поэтому горбился, пряча длинную шею в худых плечах. — Расправь свои крылья, птенец. — хваран усмехнулся и сощурился, осматривая Чонина и хлопая по спине, — Вонхва наказала набрать нандо, чтобы были ученики и последователи. Приведи сюда своего отца. Прячась за тонкой ширмой и хмурясь, стараясь хоть что-то услышать, Чонин шикал на кухарку, что неуёмно щебетала о хваране Минхо. Его называли «истинная кость», подчёркивая знатное происхождение и кровное родство с троном. Хорош собой, умён и бывал в боях. За его заслуги вонхва была так великодушна, что нарекла его своим личным охранником. Чонин не сомневался в его доблести, однако слухи, что шелестели осенними листьями в комнатах прислуг, в различных формах говорили одно: хваран Минхо был связан и с семьёй молодой госпожи. Минхо. Значит, так его зовут. Минхо долго общался с отцом, а тот, обычно строгий и принципиальный, кивал и учтиво улыбался. Удивительно, как держался хваран, он словно общался с отцом Яном на равных: был достаточно уважителен к возрасту, но и своего достоинства не терял. — Я встречу тебя у ворот на рассвете. Это были последние слова, которые Чонин услышал, будучи сыном простого владельца таверны. С восходом солнца он стал нандо. Младших подчинённых, несмотря на более низкое положение, воспитывали в той же строгости, что и самих хваранов — примеров идеала, к которому следовало стремиться. Их обучали Дао, учениям Конфуция и Будды, каллиграфии, бою на мечах и игре на музыкальных инструментах. Музыка Чонину давалась лучше, чем звон металла. Иногда его и ещё несколько других нандо приводили в общий зал для отдыха и просили сыграть. Чонин волновался, но стоило пальцам пройтись гладкому бамбуку пхири, как тревога исчезала. Потому что Чонин знал, для кого играл. И знал, чью улыбку получит в вознаграждение. Ради этой улыбки хотелось стараться больше и становиться лучше. С Чонином в комнате жили ещё пятеро человек, и все они были высокие, крепко сложенные и уже оформившиеся юноши. Чонин мог потягаться с ними разве что ростом, поэтому тренировки на холодной утренней росе быстро стали его рутиной. Привыкший к строгой дисциплине отца, он не испытывал трудностей с ранним подъёмом. Напротив, он был на ногах, стоило солнцу показаться из-за деревьев и коснуться покатых ребристых крыш. К возвращению ночных дозорных и пробуждению хваранов, сонно прогуливавшихся по территории, Чонин, разрумяненный и взмокший, уже заканчивал с тренировкой, натаскав всем воды из колодца. — Чонина, вечно ты нагружаешь себя работой. — мягкая усмешка хварана Минхо заставила вздрогнуть, но постепенно проступающие мышцы позволили удержать ведро студёной воды. — Что вы, мне это совсем не в тягость. — не соответствуя своим словам, Чонин тяжело вздохнул, присаживаясь на ступени крыльца. — Святой муж делает много, но не хвалится сделанным; совершает заслуги, но не признаёт их, потому что он не желает обнаружить свою мудрость. — Минхо взъерошил волосы нандо, провёл невесомо по всей длине, накручивая кончик локона, едва касающегося оголённой ключицы, — Твои волосы так отросли. — Некрасиво, да? — даже спустя месяц Чонин смущался внимания Минхо. — Красиво. И вновь Чонин ловил его задумчивый взгляд. Словно тёмная звёздная ночь, он гипнотизировал, пугая и маня своей неизвестностью. Но больше Чонин опасался неизвестности, что трепыхалась в груди. — Сегодня твой первый день в дозоре? — Минхо отнял руку и убрал её за спину. — Не боишься? — Боюсь, — честно ответил Чонин, — но таков долг, верно? — Верно. — Минхо улыбнулся мягко и наклонился к уху, переходя на шёпот — не бойся, я буду рядом. Чонин боялся наступления ночи ещё больше. Даже в комнате на шесть человек он ощущал себя в большей безопасности, чем под пристальным взглядом хварана Минхо. Чонин с трудом понимал, что испытывает, но точно знал, как его сердце откликается на каждое проявление внимания Минхо. Он чувствовал себя юной девицей, что вздыхает рядом со статным сильным мужчиной, и ничего не мог с этим поделать. К Минхо влекло так, что противостоять сложно. Провести с ним плечом к плечу весь дозор ощущалось самым страшным и самым желанным моментом. Что они будут делать, о чём говорить? Какими историями и мыслями он поделится? Нет, хваран Минхо не будет так безответственно относиться к службе. Пусть лучше он будет построже с Чонином, чтобы он, занятый поручениями, не забивал себе голову глупостями. Ночной воздух, прогретый за день, был пропитан влагой и запахом лечебных трав, что росли вдоль аккуратных дорожек у стены замка. Тени деревьев и корпусов танцевали от трепещущих на тёплом ветерке факелов. Под кожаной подошвой отчётливо ощущались камушки и мелкие веточки. Днём Чонин так бегал, что не успевал обращать внимание на то, что в тихой ночи становилось явным. Однако, даже будучи в делах по самые топорщащиеся пряди собранных в хвост волос, Чонин всегда ощущал на себе заботливый взгляд. И в эту ночь он не знал, куда от него спрятаться. — Давай остановимся у этой башни и перекусим. — Минхо шагал медленно, но широко, Чонин еле поспевал за ним своей неуверенной походкой, — Ты же взял паёк? — А нужно было? — глаза Чонина округлились, и Минхо усмехается. — Чонина-а-а, ты тут всю ночь голодать собирался? — сняв с плеча мешок, он садится на ступени и достаёт узелок. — Садись, птенчик, кормить тебя будем. Сильному воину нужно хорошо питаться. Чонин принял из его рук слепленный в шарик рис и благодарно поклонился, прежде чем присесть рядом. — Белый рис! А нас только бурым кормят. — Чонин понюхал комочек и с наслаждением откусил от него. — Значит утром зайду на кухню и лично проведу ревизию. — Не нужно! Скажут ещё, что я стукач и ябеда. — Держи сушёное мясо, ябеда. — Минхо развернул другой узелок, раскладывая его на ступенях между ними. — Лучше поделись, как учёба даётся. — Я учусь усердно, чтобы оправдать ваши ожидания и служить на благо государя. Только вот… — Чонин поёрзал, не решаясь признаваться, — с каллиграфией у меня беда. Я запомнил ханча, но сами иероглифы у меня кривые выходят. — Расскажу тебе тайну, — Минхо поманил рукой, и Чонин наклонился ближе, — молодая госпожа терпеть не может письменность. Её рукой только угрозы смерти да ругательства выводить, чтобы никто не понял. — Неужели? — Чонин чуть не выронил непрожёванный комочек риса и прикрыл рот рукой. — Ты мне не веришь? Я лично за неё письма пишу, чтобы ненароком не объявить войну с Когурё. — Подумать только… — Чонин поднял голову, всматриваясь в ясное ночное небо, — Тогда я буду прилагать больше старания, вдруг и я однажды приложу руку к письмам вонхва. Минхо ничего не ответил, но Чонин ощущал его взгляд на себе. Тишина обволакивала их и погружала в умиротворение. Все тревоги испарились, осталось лишь уютное уединение. Чонин очень хотел, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, но оранжевая кайма на горизонте напоминала о приближении неизбежного утра. — А мне сложнее всего, пожалуй, даются хянга. — Минхо протянул руку и ухватил налипшую к щеке Чонина рисинку, тут же отправляя её в рот. — В-вы, должно быть, шутите. — Чонин старался не выдавать, что очень смутился этого жеста, — Мне кажется, нет того, что вам было бы не по плечу. — Мне по плечу меч и поводья, а в красивых словах я не мастер. — Минхо встал и отряхнул чонбок, — Идём? Закончим дозор и отправим тебя спать. Чонин поспешил за хвараном, но остался позади. Его статная фигура была так близко — руку протяни и коснись сведённых сильными мышцами лопаток. Но оттого она была не более досягаема, чем солнечные лучи, что ускользали из-под пальцев. Да, Минхо стал солнцем, а Чонину на его небосводе доставалась участь скромницы-луны, стыдливо прятавшейся с восходом. — Смотри, кто-то из нандо уже проснулся, — Минхо остановился у входа и кивнул подчинённым, — принимайте того, кто оберегал ваш сон этой ночью. А, и ещё. — М? — Чонин отвлёкся от принесённой ему воды, обращая внимание на то, что протягивал ему Минхо, — Что это? — Письмо с признанием? — хваран вложил бумажный свёрток, сжимая пальцы Чонина тёплой ладонью, а потом отмахнулся незаинтересованно и едко усмехнулся, — Только читай внимательно. За эту ночь произошло много удивительного, и Чонин пообещал себе хранить в сердце каждый миг. Но этот миг парализовал его и заставил кровь застыть, останавливая, кажется, сердце. Дрожащие руки развернули аккуратно сложенную бумагу с проступающими контурами туши, а глаза пробежались по ровным безукоризненным иероглифам. Чонина мелко потряхивало. Эмоции после ночи без сна ощущались особенно волнительно, усталые веки щипало. — Чонин, ты чего? — сосед по комнате, что принёс воду, заглянул в его лицо. — Х-хваран Минхо мне только что… — Чонин, наконец, отвёл взгляд от письма и взглянул на удаляющийся силуэт. — признался? Как бы Чонин ни устал и ни пытался уснуть, ничего не выходило. Мысли роились мотыльками у огня, обжигали крылья, но продолжали лететь на свет. Чонин ворочался и то и дело возвращался к письму, которое передал ему Минхо. «Я цвету, как магнолия, что раскрывает свои бутоны навстречу солнцу. Я парю, как птица, что зависла в безмятежном тёплом небе. Я горю, как томный закат: предвестник ночи любви. В праздник Чхильсок, в час быка, когда все уснут, приди ко мне, моя нежность». По телу пробежали мурашки. Чонин никогда бы не подумал, что кто-то может писать такие красивые слова о нём. Неужели это возможно? Неужели он мог вызывать у кого-то такие чувства? Неужели хваран Минхо испытывал такое? А ещё говорил, что пишет нескладно. Чонин снова развернул письмо и пробежался по красивому почерку. «В праздник Чхильсок, в час быка, когда все уснут, приди ко мне, моя нежность». Чхильсок — это же уже скоро. Так волнительно, что Минхо выбрал именно этот день. Только богам известно, что произойдёт, Чонин же даже представить стыдился. Быть может, Минхо расскажет ему всё глаза в глаза. Возьмёт за руку своей сухой тёплой ладонью, огладит сбитые после рукопашного боя костяшки, а потом обнимет Чонина крепко. От одной только мысли о том, чтобы быть так близко и не боясь касаться Минхо у Чонина пробежалось тепло по всему телу. «Приди ко мне, моя нежность». Вот бы положить ладони на его плечи, не скрытые слоями одежды, провести дрожащими пальцами по тёплой коже, украшенной шрамами, и прижаться к каждому губами. Вот бы ощущать его руки на своём теле, чувствовать, сколько силы в них накоплено годами службы, льнуть к их теплу и послушно в них плавиться. «Моя нежность». От предвкушения Чонин вздохнул и втянул напряжённый живот. Но это не помогло расслабиться, только больше скрутило всё внутри. Чонин перевернулся на живот, ощущая дискомфорт на границе с удовольствием внизу. Стыдливо уткнувшись в подушку, Чонин поёрзал, укладываясь удобнее, а потом на пробу толкнулся бёдрами в тонкую перину. Пронзившее удовольствие пробежалось новой порцией мурашек по прогнувшейся пояснице. На неё Минхо положил бы свои ладони, пока… Снова толкаясь, уже смелее и резче, Чонин едва сдержал голос и сильнее вжался лицом в подушку. Он делал это не первый раз, но впервые ему хотелось удерживать себя на границе удовольствия дольше, тянуть время и наслаждаться фантазией. «Моя нежность» — раздалось голосом Минхо в голове, и Чонин слабо простонал, потираясь о постель. Будет ли он шептать это, будет ли он целовать взмокшую шею, будет ли вдавливать Чонина в свою перину всем весом, не давая возможности сбежать? Но Чонин не сбежит, он так этого хотел и прятал эти мысли даже от себя. Трения недостаточно, и Чонин проскулил от того, как хочется больше. Рука потянулась вниз к самому очагу, изнывающему от недостатка ласки. Шумный выдох вырвался из открытого рта, стоило толкнуться в руку. На её месте могла бы быть рука Минхо, и Чонин содрогнулся и упёрся лбом в подушку. Дышать и сдерживать голос становилось всё труднее. Задержав дыхание, Чонин ускорил движения рукой. Он нетерпеливо сучил ногами, из-за чего сбил одеяло на пол и простынь в ком под собой. Его охватил жар, но ему было хорошо, как никогда. «Моя нежность». Удовольствие протащило Чонина к самому изголовью кровати, вырывая последний всхлип. Во рту пересохло от частого жадного дыхания, но Чонин думал не о том, чтобы напиться воды. Он думал о крепких объятиях, о заботливых руках, о ласковых поцелуях во влажный висок. Лёгкий спазм вновь пустил разряд по телу, куда слабее предыдущего. Он ощущался, как пряный мёд после хорошего ужина, согревал, как тепло чужого тела. Он ощущался как самая большая любовь. В случае Чонина это и есть любовь. Погружаясь, наконец, в негу и покой, Чонин думал о том, что обязательно обнимет Минхо при встрече. Казалось, прошло пять минут с тех пор, как он уснул, когда в корпусе стало шумно. Нандо вернулись после обеда, как всегда о чём-то спорили и громко смеялись. Неужели время во сне пролетело так незаметно? Чонин подскочил на своей кровати, тут же поправляя паджи. Он собрал в охапку простынь, намереваясь её постирать, потом бросил и метнулся к зеркалу в надежде хоть как-то привести себя в порядок. Волосы сильно растрепались, но искать гребень было некогда. Наспех расчесав особенно неряшливые пряди пальцами и спрятав торчащую чёлку под повязкой, Чонин оделся, взял испачканные вещи и прошмыгнул мимо соседей незамеченным. Путь к реке лежал через павильон госпожи вонхва. Чонин семенил, с трудом удерживая ком белья, норовивший вывалиться из рук. Такого позора Чонин точно не вынес бы. Издалека он увидел Минхо. Тот выглядел по своему обыкновению превосходно. Бессонная ночь будто и не наложила на него отпечаток усталости, но наоборот преобразила. Чонин хотел его окликнуть, но от смущения и трепета слова так и застряли в горле. — Только проснулся, и сразу за дела? — Минхо улыбнулся и потрепал Чонина по лохматой голове, не сбавляя шаг. — Д-да. Господин Минхо, я… — Чонин потянулся вслед за рукой, — Я прочитал письмо! Минхо остановился спиной, не оборачиваясь. Повисла пауза, и отчего-то она показалась Чонину тревожной. — Вот как. — усмехнулся хваран совсем не весело, — Хорошо. Возвращайся к работе. Минхо ушёл и оставил Чонина в смешанных чувствах. Он сделал что-то не так? Может, не стоило говорить о письме так открыто и у всех на виду? Но это не то, что нужно так скрывать. Чонин видел, как хваран Сынмин сбегал на свидания к сыну генерала, все точно знали, куда он держал путь. Быть может, Минхо стыдился своих чувств к Чонину? Это можно понять, он же «истинная кость», а Чонин, выходец второго ранга, ему точно не ровня. Однако, обида обожгла глаза. Чонин бы никогда не подумал, что благородный хваран Минхо может так поступить. Да и кто так вообще делает? Какой смысл говорить о чувствах, писать такие слова, дарить надежду на встречу, а потом делать вид, что… что… да просто делать из себя такой незаинтересованный вид! Чонин со злости пнул мокрую простынь в холодной реке, и та, больше не цепляясь за валун, поплыла по течению. Высоко поднимая ноги, дабы не промокнуть, и стараясь не поскользнуться на камнях, Чонин поскакал вслед, когда услышал скромный высокий смех. — Госпожа, здравствуйте! — Чонин поклонился низко, стыдясь своего совершенно не парадного для госпожи вида. — Здравствуй, Чонин. — госпожа снова хихикнула, — мне сказали, ты сегодня дежурил? — Всё верно, госпожа, а хваран Минхо, — Чонин сглотнул и посмотрел мельком на упомянутого, что вновь не выражал никакого интереса, — он помогал мне, я бы не справился без него. — Ещё бы, Минхо наша гордость. — вонхва, кажется, улыбалась всё шире и ярче, а потом опустила глаза и понизила голос, — скажи, он передал тебе письмо? — Письмо? — Да. Моё письмо. — госпожа подняла на Чонина глаза, но он смотрел не на неё. Чонин смотрел на Минхо, что стоял справа от госпожи и не давал встретиться с собой взглядом. Чонин смотрел на Минхо, что сжимал рукоять меча и нервно дёргал уголком губ. Чонин смотрел на Минхо и всё понимал. — Да, госпожа, — голос Чонина осип, — я прочитал ваше письмо. — Чхильсок уже через три дня, — госпожа вновь улыбнулась и опустила взгляд, — я попрошу встретить тебя и проводить в мой павильон. — Не стоит утруждаться, госпожа. — Чонин говорил с ней, но не отводил взгляд от Минхо, — Я сам к вам приду. Он поклонился и поднял голову лишь тогда, когда госпожа со своей свитой ушла. Когда Минхо ушёл за своей госпожой. Дни до встречи с госпожой пролетали невыносимо быстро и утомительно медленно одновременно. Чонину кусок в горло не лез, работа валилась из рук. Его даже навестил лекарь по указанию хварана Минхо. Он сделал акупунктуру и рекомендовал отдохнуть. Но Чонин не мог сидеть без дела. Нужно было занять чем-то руки и мысли, загонять себя до изнеможения, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Но даже укладываясь в постель без сил, Чонин проводил бессонные слёзные ночи и засыпал к утру. Какой же Чонин был слепой дурак. Видел только то, что хотел. Видел тёплую улыбку, мягкие касания, заботу во взгляде и думал, что это всё особенное. Понадеялся, что это может означать больше, чем обычное отношение хварана к своему нандо. Теперь это всё не имело значения. Чонин для Минхо не особенный. Он один из многих. Потому и он должен выбросить Минхо из головы. Перестать оплакивать свою любовь, ведь служение госпоже важнее собственных чувств. Долг важнее себя. В наступившую ночь Чхильсока Чонин уже, казалось, не ощущал ничего. Внутри него пустота, как в глухую ночь, не освещённую луной. Даже погода вторила состоянию души: небо было затянуто тучами ещё с вечера, а тяжёлый влажный воздух обещал скорый дождь. Чонин увидел тень за бумажным дверным переплётом. За ним всё же пришли? И так рано? Как можно тише открыв дверь, чтобы не разбудить соседей, Чонин вышел из общей комнаты. Но перед ним оказался не тот, кого Чонин ожидал увидеть. — Почему вы здесь? — Я принёс вещи, — хваран Минхо приподнял стопку красиво расшитых одежд, — госпожа попросила, чтобы ты переоделся в них. — Вы теперь не только почту разносите, но и в прислуги заделались? — Чонин закатил глаза и забрал наряд. Минхо ничего не ответил на такую дерзость, но остался стоять на месте, наблюдая, как Чонин сменял спальную рубашку на нарядный ханбок. — Ты выглядишь бледным, — зачем-то отметил он, — и похудел, похоже. Ты хорошо ешь? — Не стоит вашего беспокойства. — отрезал Чонин и продолжил переодеваться. — Вот и всё. Госпожа уже ждёт? — Тебе стоит нанести макияж. — Минхо растерянно осмотрел Чонина, — На такой важный визит нужно выглядеть безупречно. — Ну, конечно. Чонин никогда не наносил макияж. Даже не пробовал. Думал, что ему, простому нандо это не потребуется. Поэтому, осматривая дюжины различных баночек, Чонин растерялся. — Вы… кхм… вы можете мне помочь? — Чонин бросил угрюмый взгляд на Минхо. — Тебе потребуются эти три. — Минхо тут же оказался рядом и вытащил нужные шкатулки, — Сумеешь нанести сам? — Нет. — Чонину неловко, что даже в такой ситуации он ничего не мог сделать без Минхо. В груди вновь крутилось смятение, когда они сели друг напротив друга. Чонин следил за руками Минхо, украдкой поглядывая на красивое спокойное лицо. Как же иронично, что человек, к которому у Чонина возникла первая сильная влюблённость, готовит его к тайному свиданию с кем-то другим. Минхо обмакнул комочек хлопка в первую баночку и, наконец, коснулся лица Чонина. — О, как лоб твой велик! — это знак твоего долголетья; — вдруг заговорил Минхо тихо. Он нанёс пудру и поправил вышитую золотом повязку. — Длинны брови твои, как мохнатые брови шансяна; — сменив хлопок на кисть, он продолжил работать ей. Прикосновения такие невесомые и аккуратные, словно Минхо расписывал дорогую вазу. Чонин неотрывно смотрел на его сосредоточенное лицо, и угадывал в нём признаки прежней нежности, что всегда была в его взгляде. Клубок застрявших в горле чувств набирал новую силу, рискуя горько пролиться слезами. — Широки твои очи, словно ты на любимую смотришь; — Минхо подобрал большим пальцем предательницу-слезу и нанёс красный пигмент на её место. — Чутки уши твои, будто целому миру внимаешь, — лёгкий щипок за мочку уха заставил поёжиться и впервые за долгое время растянуть губы в улыбке, которая тут же исчезла, когда её коснулись красные от пигмента пальцы, — И румяней твой лик, чем на солнце согревшийся персик. Сердце стучало, как удары палочками об чангу: глухо отдаваясь в ушах и звонко в груди. Чонин впервые видел Минхо таким растерянным и уязвимым, словно он понимал и разделял его эмоции. Словно Минхо испытывал эти муки наравне, а может быть даже болезненнее. Словно он, как в мечтах Чонина, признавался в любви. Признавался и отпускал. — Дождь начался, — Минхо гладил ладонями преобразившееся макияжем лицо. — Я провожу тебя к госпоже. Чонин мечтал вот так прогуливаться с Минхо под одним зонтом. Но он шёл словно на казнь. С приближением к павильону вонхва всё вокруг и внутри стучало сильнее: дождь по полям зонта, сердце в груди и тревожные мысли в голове. Как же так вышло? Почему им выпала такая участь? Неужели таков закон этого мира? Изменятся ли государства, касты и правила? Смогут ли они однажды позволить себе всецело любить друг друга? Минхо остановился у ступеней, взял Чонина за руку и вложил в неё зонт. — Дождь — это горькие слёзы разлуки, да? — Чонин вспомнил, как мама рассказывала ему эту легенду. — Не отступающий от своего назначения долговечен. — ответил Минхо и вышел из-под зонта в ливень. Чонин отвернулся, и перед ним открылись двери в павильон. Служение госпоже важнее собственных чувств. Долг важнее себя.