Три дня солнца

Ты целовал мне спину Туда же и наносил две тысячи ножевых А мне чудилась даже в них нежность Я никогда так не любил прежде Теперь же я своей рукою Через годы по привычке за тобою повторял И наносил уже другим На тысячу ножевых больше И снова белый лист Вынашивая злобу, оплодотворяя ненависть И мне на кисти давит циферблат Я, может, и чудовище Но искренне стараюсь быть хорошим

​pyrokinesis – отказываю небу

***

      – Я, кажется, начинаю в тебя влюбляться, – решается на смелое откровение Киран, как только они остаются наедине в следующий раз.       Он прижимает ладонь Риши к своей щеке и смотрит прямо, без капли стеснения. Лицо его пылает, и даже чужие ледяные пальцы не способны охладить кипящую в этом совершенно уникальном юноше кровь. Он во всех смыслах этого слова горит, а вместе с ним горит и младший Дубей – ещё никогда прежде промёрзшее насквозь сердце не трепетало подобным образом.       – Так не бывает. Мы, считай, три дня знакомы.       Ложь. Риши как никто другой знает, что бывает и не так – ему, чтобы влюбиться, хватило и одной ночи.       Только вот теперь каждую последующую ночь он корит себя за слабость и тщетно пытается убедить отражение в зеркале, что никаких чувств к придурочному Басу в нём нет и быть не может, а их тайная связь – просто лекарство от скуки и жалкая попытка самоутвердиться. Приятно ведь знать, что хоть кто-то в этом мире может испытывать интерес к нему, Риши, а не к Амриту, который превосходит его во всём, с какой стороны не посмотри. Всегда в тени, всегда второй – и только для Кирана он без какой-либо причины стоит на первом месте. Это не может не льстить самолюбию.       Ни один из этих аргументов, впрочем, не помогает младшему Дубею сохранить спокойствие, когда отец, накануне Кали-пуджи с чего-то вдруг решивший, что мессией является именно Амала, делится с сыном планами на обоих Басу. Риши цепенеет, когда смысл небрежно брошенных Вималом слов доходит до него в полной мере. Девчонку – богине, мальчишку – старухе, а всех, кто будет мешаться – на тот свет.       – И это были лучшие три дня в моей жизни, – Киран возражает шутливо, но глаза его сверкают решимостью, и в подлинности его слов Дубей не сомневается. Потому что для него эти три дня и были самой жизнью, в противовес долгим годам существования.       – Прекрати, вдруг кто-то зайдёт? – хмыкает Риши якобы недовольно, но ладонь его всё так же продолжает покоиться на щеке Кирана.       – Прекратить? Ты точно этого хочешь? – хитро уточняет раскрасневшийся Басу, сжимая плечи Дубея ладонями, а затем скользит ими ниже.       Кирана лихорадит, но это кажется мелочью в сравнении с тем, что ждёт их с сестрой впереди. Вглядываясь в изумрудную зелень глаз напротив, Дубей может думать только о том, что сегодня, возможно, последний раз, когда он может позволить себе прикоснуться к человеку, что стал для него солнцем в череде пасмурных дней. Мысли о том, что сегодняшний закат может стать для Басу последним, причиняют ему почти физическую боль, но никаких выходов из этой ситуации Риши не видит: его отец – блестящий стратег, и заведомо проигрышных партий не начинает. В том, что Амала сможет старшему Дубею что-то противопоставить, младший сомневается, а вот в то, что ночь пройдет в соответствии с планами отца – уверен почти на сто процентов. Почти, потому что неуправляемое сердце, растопленное чужой горячей кровью, всё упрямится, отказывается признавать, что исход предопределён и конец их короткой истории, по сути толком и не начавшейся, вот-вот наступит.       – Что ты делаешь? – дыхание Риши сбивается, когда недовольный его безучастным видом Басу чуть поворачивает голову и совсем как в первую их ночь вместе игриво кусает большой палец чужой руки, до этого отстранённо поглаживающий его по щеке.       Кусает, всасывает поглубже и причмокивает с таким видом, будто ничего вкуснее у него во рту отродясь не бывало. И хотя Дубею очень хочется насладиться этой последней вольностью, расслабиться не получается: к закату отец ждёт его в поместье, что когда-то принадлежало роду Басу, а в голове нескончаемым тревожным звоном повторяются его последние слова. Мальчишку – старухе, мальчишку – старухе… На что он ей сдался?       – Странный ты сегодня, – выпустив палец изо рта, по-детски обиженно тянет Киран, но глаза его заглядывают в самую душу по-взрослому, – что-то случилось?       Риши медлит, прежде чем ответить. Слишком многое стоит на кону, чтобы разбрасываться неосторожными словами, и усидеть на двух стульях одновременно не получится, как ни старайся. Ему страшно за Кирана, правда страшно, но ещё страшнее – за себя самого. Кровь стынет в жилах, стоит только представить, что Вимал сделает с ним, если узнает о подобном предательстве. Дубей не шутил, когда припугивал болтливого Басу подрезанным языком, но только сейчас как никогда остро ощутил тяжесть правды: теперь она стала слишком неудобной в первую очередь для него самого. Риши привык закрывать на неё глаза, привык молча мириться с решениями отца, привык игнорировать голос совести. И всё же корить себя за этот ответ он начнёт в ту же секунду, что лживые слова слетят с его губ:       – Нет. Не случилось.       – Вот как, – чуть склоняет набок голову Киран, и Дубей готов поклясться, что видит разочарование в самой глубине его вдруг сузившихся зрачков. Неужели почувствовал, что Риши обманывает? От этой догадки становится больнее, чем если бы его ложь раскрыл отец, но Басу вдруг целует его жарко и жадно, почти со злостью, а когда отлипает от чужих губ, зажмурившись, шепчет на ухо: – Раз ничего не случилось, никаких отговорок. Я хочу тебя прямо сейчас.       – Ты бредишь, Джая и Лалит…       – Скоро вернутся, да. Поэтому не будем тратить время.       В этот раз Киран кажется ещё более неугомонным, чем в предыдущие два: его острые клыки вгрызаются в чужую шею с такой силой, что добычей сорвавшегося с цепи льва теперь чувствует себя сам Риши. Укусы и поцелуи сменяют друг друга с бешеной скоростью, но его это более чем устраивает – Дубей ощущает несколько мазохистское удовлетворение, словно Басу, сам того не ведая, заслуженно наказывает его мимолётной болью как минимум за одно из целой череды неверных решений, что Риши успел принять за столь короткий срок. Киран отрывается от него лишь на секунду, морщась от головной боли, ставшей его постоянной спутницей к первому дню Кали-пуджи, но не даёт Дубею даже слова вставить. Только упрямо встряхивает головой, будто это помогает ему избавиться от спазма, и грубо заваливает Риши спиной на цветастый ковёр, чтобы снова прильнуть к нему всем телом.       – Мы, по-твоему, должны таскать покупки с собой? – вдруг слышится раздражённый возглас Лалит из-за плотных штор. – Не стой столбом, Мадху, неси всё в машину.       К моменту, когда девушки заглядывают в павильон, юноши уже сидят по разные стороны стола. Дубей всё ещё тяжело дышит, а плечи Кирана подрагивают, но в остальном они выглядят не слишком подозрительно, поэтому Джая даже не замечает подвоха:       – Простите, что заставили ждать, – нежным голосом, на которой сердиться просто невозможно, извиняется она, – пойдёмте скорее наружу, веселье только начинается!       Пока Банерджи щебечет о том, как сложно выбрать только одну пару серёжек, когда на прилавке столько красоты, Лалит проницательным взглядом скользит от одного молодого человека к другому, но молчит. Даже если она всё поняла, Риши бесконечно благодарен сестре за то, что в этот раз она решила оставить свои мысли при себе. И за то, что вернулась раньше, чем они успели зайти слишком далеко – объясниться, если бы их застала Джая, он при всём желании бы не сумел.       Пока они гуляют по набережной, Риши не может отделаться от мысли, что в младшем Басу что-то неуловимо изменилось. Но времени выяснять, что конкретно, нет – отец ждёт, и испытывать его терпение накануне такой важной ночи младший Дубей не осмеливается. Зато, не выдержав нервного вида Кирана, всё же осмеливается на кое-что другое.       – Басу, – пожелав девушкам хорошего праздника на прощание, Риши ждёт, пока они отойдут, а затем хватает уже готового двинуться следом за ними Кирана за рукав и тянет на себя.       И впервые видит в глазах, что Басу тут же спешно отводит в сторону, едва различимый намёк на испуг. Это, надо признать, нисколько не радует его, хотя отец всю жизнь вбивал в голову сына, что управлять людьми можно только страхом. Но Дубей, напротив, чувствует себя просто отвратительно, хотя даже не понимает, в какой момент Киран посмотрел на него иначе.       – Да? – спустя несколько мгновений оглушительного безмолвия выдавливает из себя Басу, и только сейчас Риши наконец понимает, что поменялось.       Киран, который раньше поедал его глазами каждую секунду, теперь смущённо прячет взгляд. Неужели жалеет о своём поспешном признании в любви? Дубей, может, и хочет остаться, узнать, разобраться – но тяжёлые часы давят на запястье неумолимым напоминанием: закат не ждёт. И отец тоже ждать не будет.       – Приглядывай за сестрой, – сжимая чужое предплечье сильнее, чем стоило бы, выдыхает Риши. – И сам будь осторожен.       Киран поначалу ничего не отвечает, но Дубей видит, как мелко дрожит его нижняя губа, как стыдливо бегают покрасневшие глаза. Как будто тот тоже хочет в чём-то признаться, но не решается.       – Риши, – когда Дубей разворачивается, чтобы уйти, уже Басу хватает за рукав его самого. – Пусть… пусть великая Мать будет милостива к тебе.

***

      – Есть ли хоть что-то, что тебе можно доверить?! – бушует старший Дубей, пока младший кусает губы в кровь и сверлит взглядом потолок, лишь бы не проронить ни единой слезы.       В ушах шумит, наверное, из-за отвешенной отцом затрещины, но Риши чудится, что это с жалобным треском рвётся на окровавленные лоскуты его агонизирующее сердце. Рвётся мучительно медленно, истекая горечью и бессилием, но причина тому – вовсе не очередная пощёчина, расцветающая на лице уродливым багровым пятном. Несомненно, унизительная и болезненная, но ей не сравниться с ударом, парализовавшим Риши изнутри, когда он вдруг обнаруживает пропажу младшего фамильного клинка Дубеев. Всё тут же встаёт на свои места, но он всеми фибрами души противится этой уродливой, позорной правде. Никто сегодня не находился в непосредственной близости к Риши, и уж точно никто не трогал его там, где держался на надёжном креплении ритуальный кинжал, доверенный ему отцом.       Дубей чувствует, как чёртова слезинка всё-таки просачивается сквозь ресницы и бежит по горящей от боли щеке, скользит по сжатым в полоску губам и в итоге срывается с дрожащего подбородка в бездну, превосходящую её размеры многократно. В такую же необъятную чёрную бездну с головокружительной высоты Риши роняет и собственное изодранное в клочья сердце. Никто не приближался к нему сегодня… никто, кроме Кирана. Кирана, что с первой минуты знакомства раздражал до зубного скрежета своей непрошенной честностью, а потом ей же и заворожил. Или не было в нём с самого начала ничего искреннего, и воображение Риши нарисовало образ невинного ангела само?       – Тёмная Мать жалеет тебя, – с досадой цедит Вимал и опускает занесённую для повторного удара руку, когда слышится стук, – ведь, кроме жалости, ты не достоин ничего.       – Отец…       – Пошёл прочь. Не смей попадаться мне на глаза сегодня.       Слово отца – закон, поэтому младший Дубей, спешно утерев покрасневшие глаза рукавом, безропотно подчиняется и выходит за дверь. Хансал, ставший его невольным спасителем, почтительно склоняет голову, но Риши знает: этот шудра прекрасно слышал, что сейчас произошло в кабинете Вимала. О каком уважении может идти речь, если даже прислуга всё понимает, хоть и никогда не посмеет признаться в этом вслух? Но даже на это Дубею сейчас совершенно наплевать, ведь в голове крутится лишь один вопрос.       Неужели это действительно был он?       – …пока без сознания. Что прикажете делать, запереть где-нибудь?       Риши неосознанно задерживает дыхание и расслабляется только когда слышит, что речь идёт об Амале. А спустя несколько секунд преисполняется отвращением к собственной слабости: даже будь на её месте Киран, разве он может что-то сделать?       И хочет ли?       Он кривится от вкуса вина, что теперь стойко ассоциируется с губами Басу, и отставляет бокал в сторону: суматоха внутри поместья не способствует попыткам привести мысли в порядок, и ему ничего не остаётся, кроме как сбежать в сад, где вечерний ветер хоть немного остужает голову. Что делать дальше, Дубей не представляет – послушно ждать здесь до утра? Или пойти отцу наперекор и спуститься в подземелье, когда всё начнётся? Прежний Риши бы отсиделся, старательно убаюкивая собственную совесть ложью, но Риши нынешний чувствует потребность в том, чтобы знать правду. Кто из них предал другого первым?       Продумать свои действия наперёд не выходит: до ушей его откуда-то сверху долетает сдавленное ругательство на английском, и на мгновение Дубей даже забывает о своей нелёгкой дилемме. Всё его внимание приковывает к себе поистине немыслимая картина: вырядившаяся в лохмотья прислуги Амала – а это, несомненно, она – упрямо карабкается по стене вниз, сдирая руки в кровь и шипя от боли. Проходит секунда, две, три, но на четвёртую измождённое тело девушки снова подводит её. Едва подавив рвущийся из груди крик, она чудом цепляется пальцами за плющ на уровне второго этажа и беспомощно виснет на нём, грозя вот-вот сорваться вниз.       – Басу, да ты воистину безумна, – насмешка в голосе Риши граничит с искренним восхищением. – Вся слава о вас – это не выдумки.       Вылезая из окна, Амала, очевидно, не заметила Дубея, надёжно скрытого от чужих глаз сумерками и густой зеленью сада, и теперь явно застигнута врасплох не меньше его самого. Она молчит пару секунд, а затем огрызается, очевидно, не столько от неприязни, сколько от боли – собственные руки перестают её слушаться. Пальцы вот-вот соскользнут, и тогда вместо почётной смерти во имя богини старшая Басу просто расшибётся в лепёшку под окнами фамильного особняка, который когда-то принадлежал её предкам. Она, кажется, и сама это понимает, поэтому когда Риши предлагает поймать её, Амала не сопротивляется: обессиленное тело не оставляет ей выбора.       – Сдашь меня? – вместо благодарности она таращится на Дубея исподлобья, стремясь поскорее выпутаться из его рук.       – А у меня есть выбор?       – Выбор есть всегда, Риши, – только оказавшись на безопасном расстоянии, Басу смягчает тон.       Она отряхивается, обводит сад взглядом – видимо, чтобы убедиться, что кроме них никого здесь нет – и, вместо того, чтобы бежать, вступает с ним в бессмысленную дискуссию. О добре и зле, о друзьях и врагах, о победителях и побеждённых. Дубей не может воспринимать её болтовню всерьёз: будь Амала уверена в своих союзниках, ей и в голову не пришло бы тратить своё драгоценное время на него. Не может быть, чтобы она разглядела в нём хоть какую-то ценность. Но… Киран ведь что-то же разглядел?       Одна только мысль о младшем Басу выбивает почву у него из-под ног: что-то глубоко внутри снова начинает ныть со страшной силой. Всё, что разглядел в нём Киран – унизительно слепую доверчивость и недостойное желание хоть кому-нибудь казаться не совсем уж никчёмным. Наивно было полагать, что блеск обожания в его глазах был искренним. А уж полагать, будто что-то другое в нём видит и его старшая сестрёнка – и того глупее.       – Довольно, – скрипнув зубами, Риши, не сдержавшись, хватает Амалу за запястье. – Идём обратно.       – Постой! – показное дружелюбие шелухой слетает со старшей Басу, и теперь она снова смотрит волком. – Если тебе плевать на меня, подумай о нём!       Дубей не отвечает. Они оба знают, кого Амала имеет в виду, но дать ей это понять – значит, признать свою слабость вслух. Однако его молчание сейчас говорит куда красноречивее любых слов, и Басу, вдруг осознавшая, что попала точно в цель, без сожаления бьёт в то же место снова:       – Киран никогда не простит тебе мою смерть, слышишь?       – Как-нибудь переживу, – Дубей усмехается, но выходит так криво и неправдоподобно, что провести Амалу не выходит.       – Вы ведь близки, я не слепая.       – О чём ты, Басу? Я с тобой и то чаще виделся, чем с ним.       – Ты ведь понимаешь, о чём я.       Риши, конечно, понимает, что имеет в виду Амала. А понимает ли она сама, о чём говорит, или бросается колкими словами наугад, лишь бы вывести его из себя? Или проклятый Киран всё-таки нарушил данное ему обещание молчать? Когда рыщущий по саду в поисках сбежавшей госпожи Басу подручный скручивает отчаянно брыкающуюся девушку прямо на его глазах, Дубей только отворачивается, чтобы не видеть перекошенное яростью лицо Амалы. Если Киран узнает, что Риши не стал ей помогать, он посмотрит так же? Или вообще больше взглядом его не удостоит?       Реальность, впрочем, оказывается во сто крат хуже любых его предположений. Пока безоружный Риши продирается сквозь остервенелую толпу и свистящие над ухом пули, он впервые в жизни не может думать о себе в принципе. Всё, чем сейчас заняты его мысли, находится прямо перед глазами, но при этом бесконечно далеко – схваченный с обеих сторон двумя парами грязных рук Киран и обезумевшая старуха, которая вливает в него какую-то бурлящую жижу. С другой стороны к брату несётся старшая Басу, и прикрывает её вовсе не Амрит, а тот самый военный, которого Дубей мельком видел в храме Дурги. То, как самоотверженно он закрывает собой Амалу, наталкивает на определённые выводы – очевидно, её связь с кузеном с самого начала была не более, чем хитроумной стратегией. А то, что было между Риши и Кираном? Неужели такая же грязная игра?       Нет, он не позволит младшему Басу умереть. По крайней мере, не раньше, чем услышит от него правду. Пропади пропадом вся дюжина и вся Бенгалия, Дубей хочет знать только одно. Был ли в его жизни кто-то, кому Риши был в самом деле нужен, или эти три дня, которые ему не забыть до гробовой доски, оказались ложью, помноженной на самообман? Дубей отчаянно пытается заставить себя ненавидеть Кирана, но всё равно не может сдержать потонувший в чужих воплях вскрик чистого ужаса, когда тяжёлая рука рассекает лоб младшего Басу лезвием. На секунду Риши даже кажется, что насмерть перепуганный Киран наконец находит его залитыми кровью глазами в толпе. И так хочется в этот момент стать тем самым героем, которого потом нельзя будет не отблагодарить за спасение, но у судьбы свой собственный сценарий: на затылок младшего Дубея с размаху опускается тяжёлый приклад.       Сознание возвращается урывками, и первое, о чём думает Риши – какого чёрта я всё ещё жив? И сразу после: жив ли Киран? Перед глазами двоится, но Дубей упрямо поднимается и, воспользовавшись тем, что все замерли, поражённые явлением Махакали, медленно продвигается к выходу, придерживаясь за шершавые стены. Тупая головная боль сжирает все мысли, и только за одну из них Риши цепляется из последних сил: нужно найти Басу и уходить. Допустить даже самую ничтожную вероятность того, что Киран уже мёртв, он отказывается. Его дорога устлана трупами, и в большей части из них младший Дубей узнаёт людей Вимала. Кто бы сегодня ни вышел победителем из этой жестокой схватки, Риши в любом случае не поздоровится, но доверить свою судьбу Амриту или британцам и вполовину не так страшно, как родному отцу. Он не уверен, что богиня к нему прислушается, и в принципе не особо в это верит, но про себя всё же молится за то, чтобы планы Вимала пошли прахом. Голова разрывается, но Дубей продолжает выискивать глазами единственного человека, чьё лицо он хочет увидеть перед смертью.       – Басу?..       Киран весь в крови. Своей ли, чужой – не разобрать. Он роняет краденый клинок, на который Риши уже плевать, и прижимает дрожащие ладони к мокрому от слёз лицу. И глядит так жалостливо, что сердце сжимается, но Дубей не может выбросить из головы картину, представшую перед глазами, когда он всё же умудряется отыскать в охватившем подземелье хаосе младшего Басу.       – Я не убийца, – стеклянные глаза Кирана смотрят сквозь Риши, пока пальцы продолжают размазывать кровь, сопли и слёзы по лицу.       – Не убийца, – у него нет сил спорить. – Ты защищался.       Если это можно так назвать. На секунду зажмурившись от пронзившей затылок боли, Дубей снова будто наяву видит, как его ангелоподобный Киран сидит верхом на ком-то из подручных отца совершенно так же, как сегодня днём на бёдрах Риши, и методично всаживает кинжал в искромсанную, фонтанирующую алым шею. На том же месте, где у трупа зияет дыра, у самого Дубея ещё розовеют следы чужих зубов.       – Я не… он убил Лиму, и я просто… я ничего не помню.       – Не оправдывайся.       Только не за это. Лучше бы Басу начал оправдываться за то, что стащил семейную реликвию. Или за то, что выдал сестре их тайну. А выдал ли? Да и какое теперь это имеет значение?       – Не уходи, Риши.       Не имеет, конечно. Ничего, кроме Кирана и его покрасневших глаз, в которых плещется мольба, больше не имеет значения. Даже если ополоумевший Басу сейчас пырнёт и его тоже, Дубею всё равно: лучше так, чем от руки отца или кузена. Отринув всякую брезгливость, Риши опускается на колени прямо на окровавленные плиты и прячет трясущегося в истерике Кирана в своих объятиях. Он физически ощущает то, что ещё давно пытался объяснить ему прозревший Басу: у них почти не осталось времени. И большую его часть Риши так бездарно растратил – сначала малодушно отсиживался в саду, а потом валялся без сознания в каком-то грязном углу. Простит ли его за это Киран, понять сложно, но одно Дубей знает наверняка: сам себя он ни за что не простит. Героя из него не получилось, да злодей, в общем-то, тоже вышел никудышный. Ничего не может сделать как надо.       За звоном клинков, одичалыми воплями и собственными мыслями Риши не слышит, как кто-то подбирается к нему сзади. Он только давится собственным вздохом, когда плюхается в лужу чужой крови: Басу отпихивает его от себя словно бы из последних сил, и в ту же секунду под его судорожно подрагивающий от непрерывных рыданий кадык вонзается длинное грязное лезвие тальвара. Потрясённый до глубины души такой скорой и бессмысленной смертью единственного человека, которому не было плевать на младшего из Дубеев — невысказанный ответ на незаданный вопрос оказывается очевидным — Риши даже не пытается увернуться, когда тот же клинок, с чавкающим звуком покинувший плоть Кирана, входит ему самому куда-то под ребро. Дубей почти не чувствует боли и, пожалуй, даже рад тому, что кто-то всё-таки соизволил прекратить его страдания. Если бы не резь в боку, он бы даже вздохнул с облегчением.       Но никому кроме Кирана Риши не нужен. Даже самой смерти – та отказывается принимать его в своё лоно и бессердечно выплёвывает обратно в жизнь, назло всем.       Когда Дубей приходит в себя, ему дают неделю на то, чтобы убраться из страны. Винить или благодарить – Риши пока не понимает – за это стоит Лалит, потому что это она безудержно рыдала у постели раненого Амрита на коленях, умоляя старшего брата пощадить младшего. Но кузен – и младший Дубей с ним в этом полностью согласен – ясно обозначил, что вытащить Риши с того света и так было незаслуженной милостью. Милость, впрочем, к этому решению не имела никакого отношения. Лишь холодный расчёт блестящего ума старшего наследника Дубеев: получивший куда более серьёзное ранение Амрит оставил дюжине запасной вариант на случай, если его самого не станет. Никто не говорил об этом вслух, но они оба прекрасно понимали истинную причину столь снисходительного отношения. Запасным он был, запасным и останется.       – Ноги твоей на моей земле больше не будет… брат.       И всё же Риши предпочёл бы, чтобы Амрит убил его на месте. Потому что убить себя сам он бы не смог – кишка тонка. Потому что нет большего труса на всём белом свете, чем Риши Дубей.       Сейчас ему почти тридцать, и он, крупно дрожа, кутается в зимнее пальто, прогуливаясь по берегу Темзы ноябрьским вечером. Столько лет прошло, а к промозглому климату Лондона до сих пор привыкнуть не может. Навстречу бегут маленькие мальчики в цветастых комбинезонах, чуть поодаль – молодые родители. Один из малышей вдруг спотыкается и падает, разбивая лоб о грань брусчатки: пока напуганная мать несётся к нему, подворачивая обутые в сапоги на каблуке ноги, мальчишка помладше ласково пищит: «Ну сто ты-ы, ну не па-ачь!» и с тем же сострадательным выражением лица тычет пухлым пальцем прямо в кровоточащую рану. Тот, что постарше, начинает реветь пуще прежнего.       Да, больно и обидно, конечно, но зато будет знать наперёд, что окружающим верить стоит не всегда. Даже тем, которые кажутся самыми невинными существами на земле. Риши проходит мимо как раз в тот момент, когда хромающая мама поднимает сына на руки. Возможно, когда-то здесь бегал вместе с мамой и маленький Киран. Падал, набивал шишки, плакал навзрыд – или наоборот давился слезами, лишь бы не показать, что ему больно? Как был, так и остался загадкой. Если подумать, Риши о Киране на самом деле ничего и не знал. Даже возраста его точного не знал – сколько бы ему сейчас было, двадцать шесть? Нет, наверное, всё-таки двадцать семь. Но ни двадцать шесть, ни тем более двадцать семь Кирану уже не исполнится, и набережную Темзы он своим присутствием больше не осветит.       Укутанная в толстый шарф Джая машет ему рукой в перчатке: видимо, ей к такой погоде тоже привыкнуть не так просто. Они располагаются в неприметной кофейне – снаружи неказистая, зато изнутри открывается очень даже недурный вид на реку.       – Я рада, что с тобой всё в порядке.       Он бы так не сказал, но беспокоить беременную подругу своими тяготами не собирается.       – И я рад, что с тобой всё хорошо. С вами. Кто там у тебя?       – Судя по всему, мальчик, – нежно улыбается Банерджи, поглаживая живот, – активный такой, не пойму, с кем он там дерётся.       – А может, девочка? – старается поддерживать заинтересованный вид Риши. – И не дерётся, а танцует.       – Может, и так. Но я всё же думаю, что мальчик, – качает головой та, – чувствую, понимаешь?       – Выбрали имя?       – Муж хочет что-то европейское, но… честно говоря, мне бы очень хотелось назвать его Кираном.       – Какой… неожиданный выбор, – Дубей старается держать лицо, но уголок рта всё равно нервно дёргается при упоминании имени, которое он вот уже десять лет безуспешно пытается забыть.       – Почему же неожиданный? Я бы хотела, чтобы мой малыш был таким же любознательным и жизнерадостным лучиком, как он. Таким же храбрецом. Ты знаешь, я ведь поначалу даже была влюблена в него.       – Вот как.       Сколько у них с Джаей, оказывается, общего. Клеймо детей предателей, вынужденная эмиграция, даже первая любовь – и та одна на двоих. А Риши ведь и не замечал тогда – настолько ослеплён был своими собственными чувствами, что чужих и не разглядел.       – А он был влюблён в тебя, представляешь? – продолжает она так безмятежно, словно её это нисколько не расстраивает. – Если бы не Лалит, я и не догадалась бы. А она сказала, что это всем, у кого есть глаза, очевидно.       – В самом деле?       – Да, я… сначала не поверила, но потом поняла. Невозможно было не понять. Так плакала... Но не потому что мне было обидно за себя – за него было больно, наверняка он боялся, что ты узнаешь.       Милая, наивная Банерджи. Если бы она только знала, как всё было на самом деле. Но Дубей заберёт эту тайну с собой в могилу – Киран обещал, что сохранит их секрет, и Риши тоже болтать не будет.