spijkerbroek

      Иногда ей кажется мир за окном нарисованной проекцией.        Нет намеков на ливень, пасмурные дни - испещренное болью солнце, застекленное под мозаику, c щебетанием птиц. Механических - не смолкающих, одинаковых, раздражающих.        Палата яркая, врачи вкалывают болеутоляющие ежедневно. За масками не видно лиц, но она помнит - в каждом проблеске улыбки скрыта чернь.        Откуда помнит - не имеет представления. Предчувствие, ускользающее в рутине пациентки.        В остальном же - безудержная пустота, нет мыслей или четких образов - от лекарств, физ.растворов и капельниц все смазывается, мыльно и безлично. Втискивается в пространство и спирает ребра иглами.        В день, когда она пробует дотянуться до культей - обрубков ног, и не знает, как осталась в таком положении - ее посещает Человек-Улыбка. Выскабливает его вид частым морганием, снимает полароидом сознания его стройную фигуру, усеянную шрамами. Говорит быстро, размашисто, с акцентом множества языков, коверкая окончания - на родном, но таком далеком, русском.        От него пахнет гарью и опасностью; с мнимым сочувствием он проводит пальцами по рыжим сальным прядям - они вспархивают, пушатся, становятся светлыми яркими перьями.        “Электризуются”, — подсказывает он охотно, ластясь к ее концам и припадая губами к тонким запястьям, усеянным синяками от “бабочек”. - “Я твоя искра, Ника, твой палач и твой спаситель. Помнишь меня?”        Ее имя - земляничное варенье, засахарено и слипает губы от сласти. Чересчур оседает, отдает тупым ударом по печени и - непрерывному - стуку в сердце, обливается кровью ягод и кустов.        Откуда она помнит этот вкус?        Ника - обретшая имя - судорожно мотает головой. Впервые за десять минут выталкивает из себя буквы, по слогам, от приступа паники. Почему-то перед ним ее колотит от озноба и видимого треска молний позади мощеной фигуры.        — Нет, — пальцы, испещренные заусенцами, морщатся, обретают белесый оттенок при сжатии одеяла. — Страшно. М-мне страшно.       Мужчина напротив ласково обрамляет ее лицо своими крепкими дланями, водит носом по ее тонкому, будит сознание крепким - похожим на кофе - одеколоном, и смотрит с такой жадностью, - не скрытой радостью, - чем интуитивно отталкивает больше.        — Нет нужды бояться того, кого любишь и кто тебя спас, — он жмется ближе, ласково играет на позвонках выпирающих, гладит обрывисто, задыхаясь от прилива сил - так встречают контуженных солдат жены, так провожают в последний путь, так…        Ника сосредоточенно высматривает плитку на полу. Откуда такие ассоциации? Почему он ее рвет на части своими касаниями? Почему старается? Почему так нежен? Кто он ей?       Он делает все осторожно, целует трепетно, и с каждым касанием губ об чужие обветренные ощущает покалывание. “Это ток, Ника”, — объясняет жарко, выцеловывая обвисшую от голода грудь.        Ника потеряно моргает: ей не знакомо его вожделение; более непонятно, как он может видеть в ней красоту, тереться головой об промежность, осушать ее там и бить легкими касаниями искр, расслабляя судорогу в потерянных суставах.        — Тебе хорошо спится? - она не успевает ответить, как он продолжает. — Я навещаю тебя ночью. Док посоветовал пускать легкий импульс и разряды, пока ты кричишь. Ты так сладко засыпаешь после, на моей груди. Так трогает твоя увядшая юность, потухший взгляд, твое безразличие, ведь теперь ты - моя. В моей власти. Белая Ворона в черном мире капиталистов и придурков.        Ей не хочется быть к нему ближе. Что-то противоестественное в его речах. Что-то гнетущее и издевательское.        — Тебе приятно? Я прихожу к тебе каждый день, снимаю спазмы у потерянных ног, восполняю твою утрату собой. Ты же ценишь мою заботу?        Ника затравленно озирается, выкрадывая куски интерьера палаты. Почему она не помнит? Она видела только врачей, белые оттенки на симулякрной комнате. Она бы запомнила его блистательную красоту, черты исполина, королевскую осанку, его природную притягательность, гудение у спины и подсвеченный механизм вместо позвоночника.        Запомнила бы?       — Я каждый раз напоминаю о себе, но в твоей маленькой головке ничего не умещается - слышишь имя, вспыхиваешь, замираешь, кончаешь от моих ласк, тянешься за продолжением, и по новой. Замкнутый круг. Ты встряла, Чайкина. Знал бы, что тебя так заводит моя компания - еще раньше придумал бы, как тебя запереть в четырех стенах.        Зализывает раны; Ника слабо пихает его в плечо, немощными руками прикрываясь - от оконной рамы, кажется, повеяло холодом.        Позже осознает - от него.        — Память восстановится, культи заживут - поставим протезы. Оставлю тебя присматривать за Мико, - моя сестра, вы с ней как лучшие подруги, - и заживем, — облизывается; его губы, смоченные в ее белесых касаниях, завораживают - камни так не блестят от моря и лучей, как он. Кто же он?       Кто-то знакомый, кто любит ее? Кто-то душащий, кто враг ей?        Он смотрит и упивается ее потугами, трется о бедра, снимает плавно рубашку. Грудь греет грудь, душа впивается душой, высвобождает чистую энергию, до звезд в глазах, до момента пика.        Ника чувствует расползающееся под копчиком электричество и конвульсии. Ей противно и мерзко в сплетении, но приятно от щекотки и тепла.        Противоречие нарастает с толчками и выбитыми вздохами. Он наклоняется ниже, опаляет ухо влажностью и искрометной усмешкой.        — Я твой герой, конец лета и начало империи; твоя арка, величие и лайнер. Я твой спаситель. Примешь ли ты меня?        Ее терзает смута, сомнение и тяга внизу. Ей важно все закончить, отдохнуть, вернуться в начало круга и бесцельно жить в тесноте белой камеры. Ее палач, как странно, - ее благодетель.        — Я - твой милый Август, — мурлычет он ей вслед, затыкая всхлипы - впивается в губы остервенело.        По щекам безвольно катится влага. Он чуть ли не смеется ей в лицо, кончает первым, внутрь, дергается током и возводит ее к финалу.        — Я - твой ненавистный Хольт, — его кроет от приступа; электричество пульсирует, мечется в пространстве, но боль не наступает. Кости - ниже бедер - расслабляются.         Облегчение наступает со слезами и истерикой от бывшей воровки. В его объятиях душно, от улыбки - противно, от блеска появляется жажда содрать глаза до дыр. Август утешает манерно-долго, утомляет своим присутствием и укачивает в такт сердцебиению.        —Ты никуда от меня не денешься, Ника, - протягивает глумливо, заряжаясь больше. — Возьми мою руку в свою, дай помочь тебе. Не бойся.        И она позволяет, замыкая круг сном на двоих.