На сердце запятая

Они расстались в октябре, не дотянув до двухлетней годовщины трое суток. Если быть точнее, то шестьдесят шесть часов и двадцать восемь минут. Они расстались в октябре — и начали встречаться в нём же, только тогда, когда были на два года моложе, открытее и счастливее. Они расстались в октябре, и Пугод с тех пор октябрь ненавидит. — Слушай, — крутанувшись на кресле ещё пару оборотов, Пугод замирает, обращает внимание на непривычно сосредоточенного и серьёзного Модди. — Может, сходим завтра куда-нибудь? — Сходим в смысле сходим или сходим в смысле сходим? — хитро щурится он. Модди теряется. — А есть разница? — Определённо, — хихикает Пугод. — Сходим это просто как друзьяшки, а сходим это уже как на свидание. Модди подбирается, напрягается, и Пугод это замечает сразу же — в тонко очерчённой линии челюсти и твёрдых плечах. — То есть ты допускаешь возможность, чтобы мы сходили на свидание? — уточняет он, кажется, даже не моргая и не дыша. — Я её не просто допускаю, я о ней мечтаю, — признаётся Пугод, сам дурея от собственной наглости. Модди расплывается в улыбке. Пугод замирает у дверей их кофейни, и в груди больной цветок распускается. Кажется, что если он туда зайдёт, непременно обнаружит Модди, сидящего у окна, который на его появление улыбнётся и ласково поддразнит за опоздание, потом придвинет кофе, загадочно улыбаясь, и в который раз метко попадёт во все вкусовые сосочки. Он не может удержаться от соблазна, рискует и заходит: на привычном месте сидит какая-то парочка. Пугод смотрит на них, но не видит — у него в голове воспоминание реальность застилает. — Нравится? — улыбается Модди, следя за сделавшим первый глоток Пугодом. Он довольно жмурится и кивает, а потом заявляет: — Двигайся, я не хочу напротив тебя сидеть! Модди смеётся, послушно освобождает на одноместном кресле небольшой уголок — Пугод, подумав, одну ногу закидывает на его, прилепляется, как ленивец к дереву, устраивает голову на надёжном плече и смотрит снизу вверх. Его целомудренно целуют в лоб — но этого недостаточно, о чём он тут же сообщает, капризно махнув ресницами. — Вам что-то подсказать? — спрашивает из-за стойки бариста, и он механически качает головой, а после разворачивается и уходит, провожаемый недоумённым взглядом. Дерьмовая была идея, как есть дерьмовая. Ещё дерьмовей была идея к Модди привязаться, Модди полюбить, а ещё иметь нахальство и самоуверенность думать, что счастье — это что-то постоянное. На макушку опускаются капли — Пугод задирает голову. Небо, затянутое пасмурной хмурью, всё-так разродилось дождём. Как жаль, что зонта у Пугода нет — потому что надобности в нём никогда и не было. Дождь вдруг прекращается, а со спины его обнимают, целуют в кусочек скулы — выше Модди просто не дотягивается, тем более осенние ботинки делают Пугода ещё выше, чем обычно. — Ты что тут делаешь? — лепечет он. — А что, ты не рад меня видеть? — по-доброму ухмыляется Модди. Пугод резво качает головой, ловит его губы, что запечатлеть короткий поцелуй-приветствие, и отвечает: — Просто не ожидал, что ты решишь меня встретить. — Дождь на улице, — уведомляет Модди между поцелуями. — А у кого-то зонта нет. — Зачем мне зонт, если у меня есть ты, — смеётся Пугод и переплетает их пальцы. Он всё-таки накидывает капюшон — не то, чтобы сахарный и растает под водой, просто заболеть не хочется, слишком дорого и накладно по времени. С возрастом-то понимаешь, что плюсов в болезни никаких — это в школьное время малейший признак простуды — повод остаться дома и пропустить скучный учебный день, пить чай с малиновым вареньем и кривиться на горькое лекарство. Впрочем, иммунитет у него довольно работящий, защищающий от множества болезней. Это Модди частенько заболевал, начинал хлюпать носом и кашлять, но упрямо не желал этого признавать и всё порывался идти на пары — хотя «батенька, четвёртый курс, тебе главное защититься, какие пары!» — Я не болен, — гнусаво сообщает ему Модди, заставляя скорчить самое скептичное выражение лица, которое есть в арсенале. — Приятно познакомиться, а я Леди Баг и по ночам спасаю Париж, — язвит Пугод, пародируя его тон, и протягивает градусник. — На, померяй. Модди кривится, но под строгим взглядом сдаётся. — А вот мама всегда в лоб меня целовала, чтобы понять, есть у меня температура или нет, — капризно протягивает он. Пугод фыркает. — В твоих словах точно есть какой-то намёк, как жаль, что я не могу его понять. — У-у-у, вредина, — расстраивается Модди и шмыгает носом. — Симптомы давай перечисляй, — не ведётся Пугод. — Больное горло, насморк? — Всё вместе, — тоскливо цедит Модди. — Ну почему я какое-то слабое хилое звено, а ты здоров и бодр, как огурчик! Я даже теплее одет был! — Ну должны же быть у тебя хоть какие-то недостатки! — хихикает Пугод. — Сейчас заварю тебе чай и принесу таблетки, а потом будешь спать. — Да, мамочка, — ехидно закатывает глаза Модди и улыбается, когда Пугод дурашливо целует его в лоб, проводя заодно рукой по взмокшим волосам. Руки обнимают плечи, дрожащие от пробравшего все внутренности холода. Взгляд скользит по вывеске аптеки, ближайшей к их квартире — именно туда Пугод бегал за лекарствами, линзами и презервативами, иногда покупая этот «набор джентельмена» вместе, но чаще всё-таки по отдельности. Он останавливается, завидев арку в их двор, и разворачивается, быстрым шагом оттуда уходя. Нет, на такие подвиги он точно не готов. Он не готов увидеть их окна — может, горящие, потому что новые жильцы дома, или потухшие, потому что не нашли себе хозяев, только Пугод всё равно будет думать не о том. Окна их кухни терпеливо светятся в ожидании. Пугод расплывается в улыбке — он видит силуэт Модди, который его ждёт даже несмотря на предупреждение о позднем возвращении, даже несмотря на сообщение о том, что дожидаться его не надо. На третий этаж он поднимается почти бегом и успевает только достать из кармана ключи, когда дверь распахивается. Они молчат — только смотрят друг на друга, и во взгляде так много всего невысказанного, что у Пугода голова кругом едет. Он подаётся вперёд, целует Модди в губы, щёки, нос, везде, куда попадает, а тот только смеётся и шепчет «тише, я же никуда не денусь». — Привет, — соединив кончики их носов, негромко говорит Пугод. Модди улыбается, отвечает так же тихо: — Привет, счастье. Сердце рвётся и падает куда-то вниз, бросается под ноги, мечется под машину, мечтая быть раздавленным и не-биться-так-сильно-и-так-трепещуще. С ресницы срывается капелька — Пугод делает вид, что это дождь, убеждая в этом самого себя. Потому что он уже давно не плакал, потому что слёзы — это слабость, и ни перед кем больше он слабым не будет, потому что расставание — не настолько большое горе, чтобы из-за него убиваться. Он плачет тихо-тихо, заглушая всхлипы подушкой, надеясь, что Модди не услышит — но он всё равно вздрагивает, оборачивается к нему. — Пугод? — Я не плачу! — дрожащим голосом спешит оправдаться он. Модди взволнованно садится, придвигается к нему, гладит по плечу отвёрнутого от него Пугода. — Я верю, — серьёзно говорит он. — Что случилось? Пугод мотает головой, пытается взять себя в руки, но ничего не получается, и он позорно всхлипывает, злясь на самого себя. Модди опять ведёт ладонью по плечу; Пугод с усилием садится, трёт яростно глаза — его кисти оказываются перехвачены мягко, но твёрдо. — Что случилось? — повторяет вопрос Модди, и с губ само собой слетает жалобное: — Дедушка умер. От того, что это оказывается произнесено, осознание догоняет в два раза сильнее, и Пугод тихонько воет, закусывая губу. Модди обнимает его, привлекает к груди, гладит ласково по спине, и от такой нежности все способности сдерживаться превращаются в пыль. Пугод отчаянно, по-детски совсем ревёт, и ком в горле мешает даже дышать, не то что говорить. Утрата, первая в жизни серьёзная утрата бьёт по нему гораздо сильнее, чем он бы хотел; вызывает неожиданно гораздо больше чувств, чем должно. В какой-то момент он начинает говорить: говорит о детстве — о дедушке, о том, как он учил его рыбачить, о его выпечке, о взаимоотношениях с бабушкой, которой он дарил цветы каждую неделю, воруя их, как мальчишка, у соседей, хотя у них самих была замечательная оранжерея, о мудрых советах и какой-то непостижимой любви к жизни; а потом о раке, который настиг так внезапно и превратил активного пожилого мужчину в неспособное самостоятельно встать существо; пересказывает слова матери о том, как переживал свою болезнь дедушка, о том, что он тоже плакал и всё равно надеялся, добавляет, что узнал о его смерти целых два дня назад, и его это никак даже не взволновало, заставляя чувствовать бездушной машиной, зато почему-то накатило сейчас. Модди его не перебивает, не утешает — он просто обнимает, просто слушает внимательно, гладит осторожно по спине, даже слёзы не вытирает, позволяя выплакаться. В конце концов Пугод в кольце его рук и засыпает, забывается сном. По расставанию — их с Модди расставанию — Пугод горевал не так — без слёз, без всхлипов, без истерик. По крайней мере, он очень старался, правда — потому что погибли всего лишь их отношения, а не они сами. И неважно, что вместе с ними погибла часть Пугода, неважно, что он до сих пор не смог это всё отпустить. Проблема только в том, что в отношениях нужно ставить точку — не запятую — а Пугод всё ещё не хочет заставить себя осознать то, что всё существовавшее между ними больше не настоящее, невозвратное, канувшее в Лету. Он возвращается домой непривычным маршрутом, по которому никогда не ходил, чтоб уж наверняка не потонуть в ворохе воспоминаний, которые светятся, как витражи на ярком солнце. Он старается вообще не задумываться о том, что страдает так один; что у Модди сейчас наверняка новые отношения и новый круг общения; что Модди правда считает, что то решение было верным. Они встречаются в мае, совершенно случайно, в метро — и как такое совпадение вообще могло произойти? — Привет, — неловко говорит Модди. Пугод дёргает плечом, но отвечает обманчиво-безразлично: — Привет, — и заходит в вагон. Модди следует за ним, даже садится рядом, будто не замечая, как Пугод нервничает. Их ноги соприкасаются, и от контраста грубых джинсов и обнажённой ниже колена кожи по телу бежит дрожь, мурашками копится между позвонками. Они молчат пару минут, пока поезд не начинает двигаться; для такого позднего времени совершенно нормально, наверное, что людей совсем немного, но Пугод зачем-то об этом сообщает, на Модди не глядя совершенно. Тот хмыкает, кивает головой — это улавливается боковым зрением, потому что Пугод на него точно не смотрит, а через секунду подцепляет пальцем его подбородок и поворачивает на себя. Пугод задыхается в глазах напротив и целует его первым, не в силах сдержаться; Модди ему напористо отвечает, переплетает их языки, свободной рукой скользит по бедру. Ладони сами собой почти вгрызаются в его плечи, заставляют тянуть на себя, потому что так — далеко и недостаточно. Наутро они единогласно сходятся на том, что сходиться не планируют и это будет ошибкой, а потом занимаются сексом прямо на кухонном столе. Не то чтобы Пугод правда по Модди скучает — он уже привык и к одиночеству, и к тому, что все попытки построить что-то нормальное с другими людьми рушатся на фоне того, что все они просто не Модди, просто на него не похожи. Просто с ними скучно, с ними тускло, с ними нет таких эмоций и таких скачков адреналина. Они пересекаются летом, на выставке, и Модди галантно держит под руку свою спутницу. Спутница обладает длинными светлыми волосами, синими глазами и полным отсутствием интеллекта, о чём Пугод витиевато шутит. Модди не злится — он смеётся и смотрит на него так, словно между ними что-то ещё есть, словно рваная привязанность осталась, и она не даёт окончательно освободиться. Блондиночка ничего не замечает — слепа и глупа, как Пугод и сказал. Блондиночка ничего не замечает, даже когда Пугод самодовольно выходит из уборной с засосами на шее, а Модди усердно поправляет растрёпанную причёску. Дома пусто и холодно, дома нет никого — квартира встречает его тишиной. Он зачем подходит к сейфу, достаёт оттуда подвеску, подаренную на первую годовщину — простой золотистый камень в серебряной огранке — сжимает его в ладони, прерывисто дышит, потому что, ну, воспоминания накатывают, воспоминания погребают под собой, как снежная лавина, как лава, выкатывающаяся из жерла вулкана. И Пугод всё-таки не выдерживает. Он пишет грёбаное «я скучаю». И получает грёбаное «я тоже» в ответ.