глаза-океан

«хочу стать твоим телом. жажду охотиться на тебя, находить тебя, чтобы обманывала меня, дразнила и обожала; хочу побеждать тебя и быть побеждённой — порежь меня, наточи меня, как нож»

— «This is how you lose the time war»

***

Что есть доверие? Очевидно, не то, что я могу заслужить. Стоило один раз вновь оступиться, довериться демону и понадеяться, что тайное не станет явным — мы снова начинаем с начала. Меня сторонятся, на меня косятся и в детали баек Лестера больше не посвящают. Я потеряю ценность, как только расшифрую Книгу. Как ключ, резьба которого создавалась для одного замка, берегут лишь до тех пор, пока не найдут — для какого именно. Они ждут момента, когда на празднестве спасённого мира смогут изгнать меня, избавиться от неправильной, лишней детали их слаженного механизма. Эта неприязнь неявная, а оттого ещё более ощутимая. Игнорирование всегда хуже конфликта. Оно вызывает конфликт с собой. Порождает вопросы, которые не дают спать. Это раздражает. Пора оставить вялые попытки влиться в коллектив — невооружённым глазом видно, что мне никогда не стать его частью. Быть паршивой овцой — бремя. Но кто-то же должен. Эти роли избирает группа: кому быть агнцем, а кому побиенным. Мне нет до них дела. Мы с безликим полчищем солдат друг другу никто. Но Анна... — Ты придумываешь на ходу! – звук её смеха привлекает внимание к происходящему. Уходить глубоко в себя и игнорировать окружение — моя вредная привычка. Не могу отказаться от удовольствия. Вокруг шумно. Ложки с гравировкой стучат по облупившейся росписи чудом сбережённых сервизных тарелок. Рано или поздно пришлось посетить столовую, и лучше бы я осталась голодной. Это почти что вернуться в школу: когда за обедом ярче всего видна черта между теми, кто друг за друга горой, и теми, против кого гора обрушится лавиной. Отряд не ненавидит меня — это слишком громко. Им просто всё равно. — Всё было совсем не так, – Анна закатывает с улыбкой глаза и приваливается к Кире плечом. Я никогда не узнаю, как было на самом деле, и это мучительно. Вот она — эта черта, за которой нахожусь я. Сижу за соседним столом и слышу каждое слово. Не человек — привидение. Недоваренная гречка остыла, пока я правила записи в блокноте. — Твой пьяный мозг выдумал свою версию событий, когда мы пытались незаметно по стеночке мимо дежурных проползти. — Мне тогда казалось, я вообще не вызываю подозрений. Комендант потом достал наши объяснительные, обе написаны наискосок, слов ни черта не разобрать, – Анна накалывает на вилку салат и машет ею в воздухе, вспоминая. Я смотрю на неё непрерывно; захочу — не смогу оторваться. Но я не хочу. — Её почерк с тех пор ещё хуже стал, – Кира ухмыляется. Пара человек их компании взрывается смехом. В этот единственный момент они выглядят по-настоящему сплочёнными. Кира достойна доверия, повернись к ней спиной — она прикроет. Поэтому она обедает с Анной, колено к колену, глаза в глаза. И хоть я рядом, всегда будет кто-то ближе. Наблюдать со стороны — это предел возможного. Её близость невозможно заслужить или завоевать. Анна неприступна. Так непокорённый снежный пик манит альпиниста-любителя. Он останется там — со страховкой или без, эта страсть не отпустит. Разобьёт о камни в самом начале пути. Так призрак непойманного трофея дурманит голову. На стене освобождено место, ружье заряжено и вскинуто, но светлые ланьи бока дурачат, все дальше уводят в лес. Чтобы заставить заблудиться и замёрзнуть насмерть. Анна приближается, когда хочется ей, и так же легко строит стены. Лабиринты и тупики. Наказывает холодом за провинность, как будто сделка с демоном в наших реалиях — такой уж нож в спину, а одна ампула — цена доверия. Маленькое предательство, запоздалый реванш. Месть? Она забыла про допрос и амитал натрия. Анна помнит то, что ей удобно. Я ошибалась на её счёт. Недооценила. Ключ не сошёлся с шифром, оставив меня растерянной и безоружной. Я успела отвыкнуть от того, что так бывает. Новый мир не прощает ошибок, но эта привела в восторг, дезориентировав, выбив из-под ног почву. Иногда поражение открывает гораздо больше возможностей, чем очередная ожидаемая победа. Анна не та, кем кажется. Я относилась к ней поверхностно, едва выделяя улыбку из толпы. Потому что дежурная доброта ко всем одинакова. Я считала её скучной, мимолетной знакомой, с которой наши пути вскоре разойдутся. Воспринимала как данность: она делилась со мной одеждой и порой приносила ужин. Оставляла на тумбочке половину батончика из своих скудных пайков. Забота меня не подкупила. Её оказалось мало, а я оказалась жадной. От этих мыслей болит голова и пропадает аппетит. Я оставляю порцию проснувшейся по весне мухе, ползающей по канту тарелки, и вношу последние заметки на листы. Анна обрывает попытку опять уйти в себя. Она закидывает длинную ногу на другую, медленно вытягивает их. Кошачья грация, мягкий перекат бёдер, послеобеденная леность. Одно замеревшее сердце. Линия, которую я вывожу в записной книжке, скачет по клеткам и обрывается неровным пульсом кардиограммы. Грифель скрипит по бумаге, ломаясь. Анна бросает в мою сторону взгляд: косой, почти случайный. Я ловлю его и не отпускаю. В мире есть место, где Атлантический океан встречается с Тихим. Это её глаза — необъятная глубина, прошивающая холодом тело. Я снова проваливаюсь под лёд, в черно-синюю бездну чужих зрачков. Мне страшно, потому что даже не хочется спасаться. Я бы впустила её в лёгкие, чтобы стала в них воздухом или окончально потопила. «Я хочу быть единственной, кто тебя понимает. Но чтобы понять, нужно узнать. Ты пройдёшь мимо неузнанной. Единственной, кого я не смогла расшифровать». Анна приподнимает тонкие брови. В глазах прежний немой вопрос: — Что ты так зло смотришь? Потому что бессилие злит. Мне было удобно прятаться за равнодушием. Сейчас от потерянных и вновь обретенных чувств некуда деться. Только отвернуться и скрыться, что я и делаю. Решая больше здесь не появляться, бесшумно закрываю большие двери столовой. В коридоре волнами накатывает тишина. Приходится с трудом вспомнить дорогу в свое крыло, не успеваю — причина побега меня настигла. Накрыла приливом так, что теперь я замерзаю. — Ты не поела, Лэйн. Анна становится передо мной, точеным силуэтом загораживая путь и свет из незастекленных окон. Наблюдала? Конечно. Не позволила уйти далеко, продолжая терзать. — Невкусно, – я пожимаю плечом и отвожу взгляд. Это правда только наполовину, но Анна делает вид, что верит. — Тогда пойдём. Она берёт меня за руку и ведёт следом — я не спрашиваю куда. Потому что не хочу возвращаться в одинокую комнату, в которой опять раскрылись окна, выстуживая тепло и капая дождём на каменный пол. Потому что, если честно, когда Анна меня касается, многие вещи отходят на второй план. И потому что она вкусно пахнет — если это химия, я готова отравиться. Катакомбы заброшенных коридоров, отстроенных на скорую руку, быстро меняют за окнами виды. Анна знает каждый следующий поворот, ни разу не усомнившись в направлении. Сколько раз нужно пройти этой дорогой, чтобы она навсегда отпечаталась в памяти? Я уже понимаю, куда выведут пролеты и лестницы. По пути мы не говорим, это и не нужно. Несмотря на раннюю весну, темнеет быстро. Когда кампус выплевывает нас из черноты прохода у дверей лаборатории «Адама», там уже никого нет. Обувь хлюпает по взбугренному асфальту, после грозы воздух наполнен озоном и влажным туманом. В такой тишине отчётливо слышатся очереди выстрелов вдалеке. Анна по-хозяйски набирает пароль на панели и заводит внутрь. Руки приходится расцепить. Её тонкие пальцы, выглядывающие из-под рукавов синтетической кофты, покраснели на холоде. — Накинь, – она подаёт с вешалки халат, а сама надевает другой. Я держу стерильно-белую ткань высокого качества с нашитым на лацкан лого «Адама», напоминающим звезду или снежинку. Словно дворовая собака, по запаху понимаю, что халат — её. Издевается. На бейдже видно строгое, бесстрастное лицо Анны. Там она ещё не носит очков, и волосы сострижены по плечи. На этой фотографии видна суть. Я хмурюсь и не накидываю, а полностью влезаю, врастаю, укутываюсь в халат. Задерживаю дыхание. — Не будем тратить энергию генераторов. – Анна ориентируется в темноте и зажигает на ходу пару настольных ламп. Ставит загадочно появившийся чайник со свистком на горелку. Вряд ли это по инструкции. — Лаборатории требуется больше всего оснащения, если включу свет, заработают холодильники и другая аппаратура. Мы здесь не за этим. — А зачем? Я оглядываю помещение, едва ли предназначенное для чаепитий. Анна движением руки сдвигает в сторону колбы, пробирки и другую посуду. Стекло бряцает, на улице начинается тихая морось. Синий огонь газовой горелки и белые люминесцентные лампы играют тенями у Анны на впалых щеках. Для чего она привела меня сюда? Положить на предметное стекло, словно жужелицу, и изучить получше? — Не дать тебе уйти голодной. Это тоже правда только наполовину. Я не допытываюсь. Стул на колёсах почему-то только один — его заняла Анна, доставая из недр шкафов упаковку печенья. Я не знаю, почему на нём написано «топлёное молоко», но уверена: здесь такого не производят. — Не съели, – торжествующе шепчет Анна. Мне тоже не хочется говорить в полный голос. Переведя взгляд на меня, она выглядит удивлённой. — Садись, – кивает острым подбородком на освобождённую столешницу. Это совсем не по инструкции, но я сажусь, откинув голову на панельную стену, с ботинок капает вода. Анна заваривает чай. Учись мы в этом университете без всякого апокалипсиса, Книги и бессмертных, сидели бы мы так в её лаборатории? Пересеклись бы хоть однажды в вековых коридорах, в лабиринте библиотечных стеллажей? Мне легко представить Анну аспиранткой, беспристрастной учёной. Я вспоминаю, какой домашней она была сегодня. Её громкий смех, свободную гражданскую одежду и глупую историю из студенчества. Ничего уже не будет как раньше, но Анна вернулась домой, к работе и людям, которые в ней нуждались. Как счастлива она была оказаться в этих разрушенных, продуваемых всеми ветрами, корпусах. Она знает, что такое быть на своём месте. В Роткове мы были одинаково чужими для местных, но здесь — неприкаянная только я. Каин вернулся в церковь. Грег в спортзал. Даже Дмитрий сменил военную форму на рубашки. Единственное поневоле близкое мне место три года назад исчезло вместе со мной. База не была домом, но что-то важное там и осталось. У меня ничего и никого нет, кроме Книги, на которую ушла вся жизнь. Это жалко. Поэтому отряд не принимает меня. Но Анна... Я открываю глаза и ищу ответов в её лице. Чего ей хотелось, деля со мной полку в старом купе? Она не расскажет. Анна чувствует пристальное внимание и отвечает на мой взгляд. В стёклах очков неровно трепещет голубое пламя; несмотря на цвет, самое горячее из возможного в мире. В глубине зрачков Анны я вижу бесов — отражение моих собственных. Они друг к другу тянутся, просто Анна научилась их прятать. Кто-то сказал, что любовь — это свеча в ночи. Любовь находится в темноте. Но когда твои монстры обретают убежище в ком-то другом — это любовь, которая овладевает телом, врастает в кости так, что не выкорчевать. Пауза затягивается, и, чтобы Анна не отвернулась, я заговариваю о первом, что приходит на ум: — Насколько ценно то, что я украла? Опасная тема. Но Анна не из тех, кто быстро идёт на попятную. Она скорее заставит капитулировать меня. Анна задумывается о том, сколько может мне рассказать, пока крутит кружку со сколом и красным сердцем. «Я люблю Нью-Йорк». Нью-Йорк, как и предыдущего владельца кружки, скорее всего уже смыло одно из цунами. Анна встаёт со стула и приближается. Приходится оттолкнуться от стены и сесть ровно, ожидая, потому что я вижу, как блестят её глаза. Одна рука Анны занята, поэтому свободную она кладёт мне на колено. Разводит в стороны мои ноги и становится между. Я чувствую её тёплое дыхание на своей шее. Анна прекрасно знает, что между нами: натянутая струна недосказанностей. Ей нравится изводить меня этим. Такие наблюдения мало чем отличаются от её повседневных лабораторных работ. Анна ждёт реакции, но когда получит её — отстранится. Ей не нужно большего. Мне, наоборот, нужно всё. Я могу обвить ноги вокруг её талии и прижать к себе. Что она будет делать? Наверняка вывернется и сбежит. Шёпот её признания оседает на коже: — Некоторые готовы убить ради этого. Ответ утешает. Было бы глупо терять остатки чужого расположения из-за безделушки. Анна не находит во взгляде раскаяния и злится, упускает настроение пленить. — Я подставила тебе спину, а ты меня обокрала, – отставив чашку, кладёт руки по обеим сторонам от моих бёдер. Это не ловушка, но добровольный плен. — Не подставляй больше, – я веду плечом и слабо улыбаюсь. — Это ты не подставляй. Меня. — Хорошо. — Врёшь, – безапеляционно. — Вру, – честно. Её голос низко рокочет, мой податливо шелестит. Не разговор — обмен выпадами, перестрелка. Пара секунд молчания перевести дух. Снаружи усиливается дождь, шумит каплями по крыше. Чай стынет, в чашке петри лежит неиспробованное печенье. Я так и не узнаю, почему оно называется «топлёное молоко» — Анна все равно оставила меня голодной, только не дала уйти. Рядом гудит от напряжения тусклая ртутная лампа. Бликами скрывает океан за линзами узких очков. Я сдаюсь. Халат с чужого плеча — мой белый флаг. Скрещиваю ноги у Анны на пояснице и привлекаю её к себе, растворяя расстояние. Её выдох — мой вдох. Руки учёной разъезжаются, с грохотом падает кружка, разбив красное сердце на два куска. Ржавая лужа чёрного чая просачивается в кафельные швы. Безразлично. Окоченевшими пальцами я тяну на себя пластиковые дужки очков и откладываю их подальше, выпуская цунами. Анна наблюдает гипнотическим кошачьим взглядом, позволяет делать что угодно и ждёт, когда я оступлюсь, выдам себя. Глупая игра, но мы все равно играем. У Анны глаза сирены, врождённый хищный прищур, ей не нужно петь, чтобы потопить. Они светятся в темноте, и это похоже на то, чтобы из глубины смотреть на солнце. Я видела нечто похожее, когда тонула подо льдом. Я беру её лицо в ладони, но на этом все. Если хочет что-то получить, пусть возьмёт сама. — Ресница упала, – половина правды — целая ложь. — Слева? Я отрицательно качаю головой. — Жаль. Если бы угадала, могла бы загадать желание. — Загадай, – я не шепчу, но искушаю. Хочу посмотреть, к чему подводит Анна. — Не сбудется, – она лукавит: губы строго сжаты, но глаза становятся хитрее. Я снова пожимаю плечами и почти отворачиваюсь: — Как хочешь. Анна мягко удерживает меня за предплечье, не давая отдалиться. Обоюдная череда уступок и компромиссов, чтобы достичь желаемого. Цели у нас разные. — Хочу, чтобы ты была честна, Лэйн. Не со мной — так хотя бы с собой. Меня берет смех, скорее жуткий безумный хохот. К моей честности Анна не готова. Знание правды — иллюзия контроля. Усыпляющий бдительность седатив. Вот правда: я хочу доверия Анны. Её запаха на своей одежде. Снимать куртки, шарфы, водолазки; слой за слоем стягивать её безупречную защиту. Хочу её внимания — безраздельно. Её саму, тоже всю. Желаю всего и сразу, но так не бывает. А на другое времени нет. Наша Луна треснула, океаны вышли из берегов, мир сгорел и ослеп. Я не успею стать ей дорога́. Останусь простой знакомой. Бывшей соседкой. Подругой. Выше головы не прыгнешь. — Ты права. Не сбудется, – ко мне возвращается головная боль и изнеможение. Комната с гнилыми окнами вдруг снова кажется уютной, потому что там тепло, тихо и спокойно. Халат жмёт в плечах, а аромат Анны выпарился в яд и теперь душит. — Ты несообразительна, лаборант, – полувздох-полушёпот в изгиб плеча и шеи. Та же интонация, что была в поезде. Последняя добивающая атака. — Я не твоя лаборантка, – спокойно опровергаю я. Анна не принимает. — Моя, конечно, – Анна довольна тем, что совершила прорыв в своём исследовании. Мой выдох — её вдох. Её губы блестят влажно, а глаза опасно. Температура синего пламени — больше трех тысяч градусов по Фаренгейту. И все же это холоднее, чем за секунду до того, как... Что есть доверие? Вместе ходить по льду и гадать, когда он треснет. Скормить друг друга своим демонам. Это тоже свеча в ночи. Анна выключает свет.