Из лучших побуждений

— При иных обстоятельствах я бы понял твои колебания, — произнёс негромкий, веский голос Лионеля Савиньяка. Всё тело Ричарда сжалось, напряглось. Ричарда обдало жаром при мысли, что его вот-вот обнаружат, точно шкодливого мальчишку, подслушивающего беседы взрослых. Не иначе как сам Леворукий толкнул его спрятаться за портьерой. Ричард хотел всего лишь рассмотреть древний меч Раканов при свете дня, пристальнее — и, в сущности, не ждал, что дверь в кабинет эра окажется открыта. Как было не воспользоваться такой возможностью? Шаги за дверью он заслышал слишком поздно, и ему стоило бы всего-навсего поприветствовать вошедших и извиниться. Но, похоже, неудовольствие матушки, обнаруживавшей Дикона там, где, по её мнению, ему не следовало быть, оказалось слишком живо в памяти. Рука сама потянулась к тяжёлой бархатной ткани, и, нырнув под неё, Ричард затаил дыхание. Он всё ещё мог выйти и показаться, прямо сейчас, пускай это и означало бы град насмешек эра Рокэ и ироническое недоумение графа Савиньяка. Ричард заколебался всего на мгновение — и за шиворот ему словно проскользнул ком снега, когда Савиньяк продолжил: — Увы, оставляя его в живых, ты излишне рискуешь. Он уже сейчас доставляет тебе немало проблем. — Он фантазёр, — задумчиво отозвался Алва. — У него в голове собственное королевство, которому он предан. — А ради этой преданности он легко поступится и твоими интересами, и интересами Талига. Мне бы хотелось полагаться на его осмотрительность больше, чем на его верность, однако… День святого Фабиана вполне показал неосновательность подобных надежд, и в дальнейшем ничего не изменилось. В груди что-то больно сжалось, дыхание перехватило. Ричард судорожно глотнул воздуха, горло дёрнул спазм — Ричард поспешно зажал рот обеими руками. Это, должно быть, ему снится — как в детстве, привиделся кошмар, надо прочитать молитву Создателю, хранящему от наваждений… Эр Рокэ молчит, так долго молчит, почему он не возмутится, почему не скажет, что никому не позволит тронуть своего оруженосца? «Пока вы при мне, чужой добычей вы не станете» — Ричарда некогда так злило это покровительственное обещание… Тихий шорох — должно быть, ножки кресла скользнули по ковру. Мягкий звук вынимаемой пробки. Струйка вина, льющаяся в подставленный кувшин, горьковато-терпкий аромат, едва ощутимо щекочущий ноздри и нёбо. — Счастливы те, кто может позволить себе сентиментальность, — смешок, негромкий, усталый. — И всё же… Допускаю, что он ещё может оказаться полезен. — Не стану спрашивать, в самом деле ты так считаешь или хочешь в это верить, — отозвался Савиньяк. — Что ж, пусть так. Мои люди не спустят с него глаз — впрочем, наблюдать за ним сподручнее тебе самому… Ты пьёшь при нём? — Да, и нередко. Собутыльник из него, как ты знаешь, неважный, ну а насчёт отравителя… — вновь короткий смешок. — Это было бы уж слишком прямо. Хотя тот, кто желает казаться старым и больным, пожалуй, скорее схватится за яд, чем начнёт подыскивать наёмных убийц. Эр Август! Нужно предупредить его — если только удастся покинуть этот дом. А ведь он, Ричард, уже привык чувствовать себя здесь в безопасности. Спешил из Надора, ставшего чуждым, недобрым, в дом своего эра, столько раз приходившего оруженосцу на помощь — пускай и с насмешкой, свысока. И теперь не выбраться: мимо кэналлийцев наверняка и муха не пролетит. Его убьют, и эра Августа убьют, а потом объявят, что эр Август пытался кого-то отравить, и никто не посмеет усомниться. — Без меня его съедят, — глухо сказал Ворон. — Может, не сразу, он ещё побарахтается в этом болоте. Но итог один. Не думаю, что он решится вредить мне — во всяком случае, сейчас. — Ему и не обязательно, — хмыкнул Савиньяк. — Кому, как не тебе, ведомо, какие чудовищные вещи он способен натворить из лучших побуждений. Ворон молчал, и, помедлив, Савиньяк произнёс тише, мягче: — Скажи, Росио… Я понимаю твою привязанность — и без крайней нужды ничего не предприму. Но если ситуация выйдет из-под контроля, если потребуется действовать немедленно, чтобы охранить трон и весь Талиг, а ты окажешься далеко… даёшь ли ты мне право поступить по своему усмотрению? Он не хочет, тяжело стукнуло у Ричарда в затылке. Рокэ не хочет меня убивать. Но согласится, конечно, согласится, Рокэ служит Талигу и своему худородному королю — и, наверное, это тоже верность, такая, ради которой нужно предать кого-то другого. Если откинуть сейчас портьеру, шагнуть вперёд — что удастся прочесть в глазах Рокэ? Изумление, досаду, быть может, тень вины? Скажет ли Рокэ хоть что-нибудь — или выхватит пистолет и попросту пристрелит незадачливого оруженосца? Незачем было учить фехтованию, зло подумал Ричард, чувствуя, как щиплет в носу. Представлять к ордену, покупать линарца, отыгрывать кольцо и Баловника… Да чего бы проще — не вмешиваться, смотреть сладкий утренний сон, пока Ричарда в Нохе добивал бы Колиньяр со своими приятелями. К чему столько хлопот, эр Рокэ? — Орстон, — сухо усмехнулся Рокэ. — Вмешайся, если посчитаешь нужным. А пока стоит воздать должное этому славному вину — и выпустить Окделла из-за занавесей. Выходите, юноша, ничего интересного вы более не услышите, мы будем пить, петь и говорить скабрезности — присоединяйтесь, если желаете… Вы что там, в ногах запутались? Отбросив тяжёлую ткань, Рокэ шагнул к Ричарду, навалившемуся на стену плечом, беззвучно хватающему ртом воздух. — А ну-ка… — Алва закинул его руку, безвольную, словно тряпичную, себе на плечо. В спину Ричарду упёрлась твёрдая ладонь. — Ли, открой окно. Деревянная рама тяжёло стукнула, пол выскользнул у Ричарда из-под ног. Свежий влажный воздух, обдавший лицо, скользнувший под распахнутый ворот колета — когда его расстегнули? — помог вдохнуть глубже, голова перестала мучительно кружиться, и Ричард почувствовал, что полулежит в кресле и тёплые мозолистые пальцы Рокэ трогают его скулу, шею, легонько нажимают под подбородком. — Вот вы и порозовели, юноша, — Алва одобрительно кивнул. — Выйдем в сад, там дышится легче. Можете опереться на мою руку… не желаете? Воля ваша. В следующий раз, как вздумаете подслушивать, выбирайте не столь душные и пыльные укрытия. Ли, присоединишься? — Пожалуй, подожду вас здесь, — Лионель опустился в кресло, потянулся за бокалом. Проводив взглядом Росио и его беспокойного оруженосца, Лионель прикрыл глаза. От пары бессонных ночей щипало под веками, словно в глаза насыпали песку, и отдыха в ближайшие недели не предвиделось. Всё же удачно, что у Росио теперь есть этот Окделл, бесхитростный, твердолобый и упрямый. Новые хлопотные привязанности помогают безболезненно расставаться со старыми, изжившими себя. И пускай убедить Росио до конца пока не удалось, Лионель был твёрдо уверен: от Сильвестра необходимо избавиться.