Разговор с морем

***

Погода на Чеджу в апреле не такая теплая, как в августе, но уже и не такая холодная, как в январе-феврале. Идеальное время, чтобы смотреть вдаль на мерно покачивающиеся волны, слегка мерзнуть и думать о разном. Сынмин стоит здесь уже не меньше часа, а может, и больше. В такие моменты время как будто меняет свой ход и уследить за ним становится невозможно. Сынмин и не собирается. Он уйдет отсюда либо когда окончательно замерзнет, либо когда ему начнет звонить стафф с требованием вернуться назад. Ни раньше, ни позже. Хотя у них сегодня выходной и стафф вряд ли позвонит, по крайней мере, они не должны. Поэтому остается надеяться только на свои ощущения. Сынмин может стоять здесь долго. Они не так уж и редко ездят на Чеджу, чтобы что-то снять для стэй, так что он с каждым разом становится все выносливее, когда стоит здесь, перед огромной водой, и вглядывается вдаль. Его мысли, как и всегда медлительные и неповоротливые. Они все о том же — о однообразности его жизни, о замкнутости, о том, что он, возможно, что-то упускает в этой цветной надоедливой карусели. Кем бы он мог стать? Был бы он хорошим спортсменом? Смог бы стать певцом? Не айдолом, а просто скучным исполнителем песен с редким красивым голосом. Заметил бы кто-то этот голос, если бы он пел обычные баллады о любви, как сотни других сольных исполнителей, стоящих неподвижно посреди сцены в строгом костюме, прячась за микрофонной стойкой, а из движений позволяя себе лишь взмахи руками да повороты корпусом? Сожаления бессмысленны, но Сынмин часто думает об этом. Особенно здесь. В не слишком теплое, не слишком холодное время года, когда можно застрять на берегу на несколько часов и просто молчать, слушая песню воды. Она красивая. Красивее, чем когда-либо Сынмин мог спеть. Отчего-то эта мысль не приносит боли или отчаянья, только спокойствие — никто не совершенен, не только он, но и другие тоже. Никто не сравнится с морем. — Как ты здесь не мерзнешь? Он даже не заметил чужих шагов, не ощутил присутствия. Но он узнает голос с первых нот, поэтому даже не успевает напрячься и ощутить печаль от разрушенной идиллии. Для Сынмина этот голос ничего не разрушает. — Я мерзну, — мягко говорит он, не поворачивая головы. Ему не нужно смотреть, он и так знает, кто позади и как он смотрит на самого Сынмина. Наверняка слегка закатывает глаза и качает головой. Еще секунда, и его схватят за воротник и потащат в тепло, на базу отдыха. Сынмин постоял бы здесь еще, но он не станет сопротивляться. Только не этому человеку. — Я так и знал, вот держи. Чанбин встает рядом и протягивает ему термос. Сынмин бездумно берет его в руки, откручивает крышку и таращится на поднимающийся густой пар. Пахнет чаем, пряностями и чем-то еще. — Где ты взял термос? — Купил, где еще. — Зачем? — Потому что ты торчишь здесь уже целую вечность и наверняка откажешься уходить. Этот разговор для Сынмина странный, и он никак не может сосредоточиться. — Хочешь сказать, что ты купил термос только ради того, чтобы принести мне чай? Ради меня? — Сынмин, он стоит копейки, о чем вообще речь? Я же не генератор сюда притащил. — Но… — Ты всегда тащишься на берег и стоишь здесь, как каменное изваяние девушки в ожидании суженного, который уплыл на корабле. Я знал, что в этот раз будет то же самое и просто решил сделать твой ритуал более комфортным. Сынмин не находит в себе сил ответить на подшучивание. Просто закручивает крышку термоса, чтобы чай не остыл, и невидящим взглядом смотрит вперед. Его эмоции словно захлестывают его и топят в первые секунды, а потом откатывают назад, точно волны, оставляя пустоту в голове. Он не знает, что говорить, и больше не знает, о чем думать. — А вообще, я принес еще и это, потому что так часами стоять — это просто кошмар. Сынмин смотрит на Чанбина, который снимает с плеча довольно увесистый рюкзак и вытаскивает из него несколько сложенных пледов. Он сворачивает один самый теплый и стелет на песок, садится сам и выжидающе смотрит на Сынмина. Тот тихо опускается рядом и получает от Чанбина плед потоньше. Сам Чанбин заматывается в последний плед и мирно вздыхает. — Ну может здесь и правда не так плохо, а с пледами и горячим чаем, так вообще практически хорошо. Чанбин собирается составить ему компанию в созерцании моря? Прохладным вечером апреля, в свой выходной, вместо того, чтобы развлекаться в тепле с другими? Это не такая уж и большая странность, Чанбин любит оставаться с ним где бы то ни было, а Сынмин старается гнать от себя мысли о том, что старший просто не хочет оставлять интроверта младшенького в одиночестве. Но сегодня в сердце Сынмина растекается приятное тепло, он кутается в плед, придвигается ближе к Чанбину и бодает его в плечо, собираясь положить туда голову. — Можно? — С каких пор тебе нужно разрешение? — Наверное, мне нужно не само разрешение как концепция, а просто хочется услышать слова. Твои слова о том, что я, конечно же, могу это сделать. Сынмин не знает, зачем признается в таком, но Чанбин пожимает плечами с уже лежащей там макушкой: — Конечно же тебе можно. Это приятно и от этого только теплее. Действительно теплее. Сынмин смотрит вдаль, придвигаясь еще на пару сантиметров ближе, так близко, как только можно. — О чем ты думаешь, когда смотришь туда? — спрашивает Чанбин. — О том, что все могло быть по-другому. — Например? — Вообще все. Например, о том, какой бы из меня вышел бейсболист. Наверное, в конце концов я просто был бы учителем физкультуры. Не то чтобы это совсем плохо, но… Чанбин фыркает. — Твой голос. Какой еще учитель физкультуры? Твой голос такой потрясающий, что мне иногда кажется, что если бы даже ты не пришел к Джупу на прослушивание, то Хан Джисон тебя бы все равно как-нибудь, хоть по нюху вычислил и пришел бы к тебе писать свои песни. — Да, — неловко отвечает Сынмин, — Джисон-и действительно не оставит меня в покое ни в одной из вселенных. — Для меня твой голос тоже особенный, ты ведь знаешь? — Ага, — еще сильнее тушуется Сынмин, крутя в руках термос. Он вспоминает, как после выступления с Love Poem Чанбин увез его в пустую студию в компании и заставил петь ему. Они просто сидели в пустой студии без света, Сынмин пел, а Чанбин слушал. Они так и остались там ночевать, прямо на диване, не захотев ехать домой. Это воспоминание одновременно странное, печальное и самое любимое для Сынмина. Он просто пел в темноту, точно зная, что человек, о котором он думает, пропевая каждую строчку, рядом. — Мне холодно, — жалуется Чанбин, и Сынмин думает, что он сейчас поднимется и уйдет, но Чанбин делает что-то совершенно невероятное. Он двигается назад, дергая и меняя положение сложенного пледа под ними, а потом садится позади Сынмина и говорит: — Дай мне свой плед, я укрою нас обоих. Сынмин не сопротивляется, когда с него стаскивают нагретую ткань, потому что следом чувствует, как чужие теплые руки обнимают его за талию. Одновременно с этим Чанбин обхватывает его своими ногами, сплетая свои с его, и только потом его заботливо укрывают отобранным пледом. Сынмин чувствует, как его укутал Чанбин — собой, пледами, горячим дыханием в затылок. Он нервничает, поэтому быстро делает глоток из термоса и начинает кашлять. — Ты что, добавил сюда алкоголь? — Ну немного, подумал, что здесь будет адски холодно, решил нас так согреть. Чанбин смеется, отбирает термос и тоже делает глоток. Сынмина почти бросает в жар. А потом Чанбин кладет ему подбородок на плечо, щекоча кожу шеи и щек растрепанными волосами. Сынмин замирает, а потом расслабляется в чужих руках. Они оплетены друг другом, запутаны, сжаты, одни на берегу моря на краю Вселенной. Сынмину иногда кажется, что он тонет, и иногда кажется, что тонет не один. Сейчас не время и не место. Может быть, у них будет шанс попытаться выплыть, но не сегодня. И не завтра. И, возможно, никогда. Но вместо того, чтобы послушать голос разума, Сынмин поднимает руку, выпутывая ее из пледа, и мягко проводит Чанбину по щеке. — У тебя гладкая кожа. — Недостаточно мужествен? — хрипло смеется Чанбин. У Чанбина редкие плохо растущие волосы на подбородке, а над верхней губой и вовсе почти их нет. Ему не приходится мучаться с бритвой каждое утро и не нужно волноваться перед выступлениями, потому что никогда ничего не успевает вырасти. Поэтому его кожа на лице гладкая и нежная и ее приятно ласкать пальцами. — Мне хватит, — зачем-то отвечает Сынмин. Чанбин шевелится и утыкается носом в его шею, шумно и медленно вдыхая. Он ведет холодным носом по коже, оставляя покалывающее ощущение прохлады, а следом жар от тягучести и томности ласки. То, что он делает, — это ласка, и они оба прекрасно это осознают. Они взрослые люди и опытные артисты. Они уже давно не дети и должны вести себя как профессионалы, но они лишь сидят на холодном песке на границе волн, сцепившись как маленькие обезьянки. Сынмин делает еще глоток. — Не пей много, — жарко выдыхает ему в шею Чанбин, — во-первых, можешь опьянеть, а во-вторых, захочешь в туалет. Зная тебя, ты обязательно потащишься в дом, ни за что не сделав это здесь. А я хочу просидеть так вечность. — Мы сможем посидеть в доме. Для Сынмина нет разницы, где обниматься с Чанбином. — Так не сможем. Там куча народа, стафф, ребята и, возможно, камеры. Там шум, веселье и тепло. Там не надо греться друг об друга, не надо заматываться вдвоем в пледы и уж точно не надо тыкаться в шею носом. А еще там нельзя молчать. — У нас нет вечности, — с сожалением отвечает Сынмин. — Может быть однажды. Не сейчас, но потом. Звучит как обещание. Сынмин снова поднимает руку и гладит Чанбина по лицу. Тот лишь льнет ближе, ловя чужие пальцы сначала щекой, а потом губами. Он оставляет легкие невесомые поцелуи, скорее просто касания, и Сынмин закрывает глаза. Он совершенно точно тонет не один. На море штиль, но одинокая волна накатывает на них, доставая до кончиков кроссовок. Сынмин улыбается и не хочет убегать. — Однажды, — шепчет он, словно тоже дает обещание.

***

Узнать, что его будет записывать именно Чанбин, равно выпасть из нормальной деятельности почти на неделю. Сынмин теперь соло исполнитель, и он все еще артист Джупа, так что он не понимает, почему именно Чанбин будет его записывать. Почему не кто-то другой. Их группа распалась, потому что больше половины отказались продлевать контракты. В том числе и Чанбин. И да, сейчас он продюсирует, и да, он весьма успешен, но почему именно он? Сынмин в сто десятый раз задает этот вопрос своему менеджеру, но внятного ответа не получает. Конечно, сейчас Сынмин не бесправный ребенок, заключивший контракт с компанией на долгие семь лет. Сейчас его договоренности будут пересматриваться каждый год, и, если что не так, он свалит при ближайшей возможности. Все это знают, но все равно везут его в студию к Чанбину. Он для него все еще триггер. Все еще мечты о несбывшемся. Все еще неисполненное обещание. Сынмин хотел остаться, а Чанбин наотрез отказался и ушел, хлопнув дверью. Сынмин не знает причин, он оборвал все связи и просто попытался жить дальше. А теперь его менеджер виновато говорит, что SpearB лучший, и желает ему удачной записи, оставляя одного перед дверью студии. По крайней мере, записывать его будет несколько человек и Сынмин надеется, что все пройдет спокойно. Он открывает дверь, и его сносит волной напора и страсти. Чанбин втаскивает его внутрь, запирает за ним дверь и оплетает своими руками, властно врываясь языком прямо в рот. Он целует напористо и жадно, впервые за очень много-много лет. И Сынмин хочет возразить, хочет закричать, но вместо этого позволяет. Позволяет жадно себя целовать, прижав к стене, позволяет чужим рукам блуждать по своему телу, позволяет пропихнуть колено между своих ног. Он благодарно, смущенно и отчаянно трется о подставленное бедро и стонет в поцелуи. У Чанбина есть смазка, но нет презервативов, а у Сынмина нет мозгов. Он знает, что лучше не позволять этому случиться, но вместо этого разводит ноги шире и снова стонет. Чанбин вбивается в него, кусает за щиколотку и смотрит таким пьяным жаждущим взглядом, что у Сынмина все сгорает внутри. Для Сынмина это впервые, и, наверное, он недостаточно растянут и, наверное, обстановка могла быть лучше и романтичнее, и, наверное, есть еще десятки других обстоятельств, но Чанбин кончает внутрь него, а потом выходит и быстро дрочит Сынмину, и тот изливается в чужой кулак, чувствуя, как сокращается отверстие и вниз по бедрам течет сперма. После случившегося у Сынмина лишь один вопрос. — Почему сейчас? Они все еще артисты и все еще рискуют, а в Корее все еще не жалуют однополые союзы. — Потому что, если что-то пойдет не так, пострадаем только мы, а раньше пострадали бы все. Логика безупречна, но Сынмин злится. — Ты так заботился о них? — Да. Потому что им бы пришлось отвечать за мою глупость. Они бы вместе со мной носили это клеймо, хоть и не были ни в чем замешаны. А сейчас за наш выбор, если нас поймают, поплатимся только мы. — Почему здесь сейчас никого нет? — вопрос, чтобы отвлечься, чтобы не думать о случившемся. — Я назвал остальным другое время, хотел побыть с тобой. — Ты планировал это с самого начала? — Нет. Я хотел поговорить, но потом увидел и… — Чанбин качает головой и начинает искать свои вещи, — однажды я пообещал себе, что буду с тобой несмотря ни на что. У меня не получилось, но это не значит, что я не хотел бы. Сынмин молчит. Молчит и думает. Остальные приходят на запись примерно минут через сорок, и у них начинается настоящая работа.

***

Спустя неделю Сынмин трясет менеджера за грудки и требует назначить SpearB еще день записи, потому что песня, по мнению Сынмина, вышла неидеальной. Это не совсем правда, но и не откровенная ложь. Ноты идеальны и отдельные интонации вроде бы тоже хороши, но Сынмин слушает раз за разом и понимает, что что-то не то. Ему надо все перезаписать, и раз его умник менеджер решил сотрудничать с таким известным продюсером, то пусть тот доделает свою работу до конца. Менеджер сдается, и Сынмину назначают день новой записи. Он приезжает в студию, летящей походкой доходит до двери, заглядывает внутрь, понимает, что Чанбин опять сидит один, заходит и закрывает дверь на замок. Ему плевать, если остальные на месте и просто вышли покурить или в туалет. Пусть ждут. Пусть весь мир ждет, потому что сам Сынмин ждал слишком долго. Он сбивает Чанбина с ног, обвивает его шею руками и валит на диван. Сынмин нетерпелив, горяч и возбужден. На всякий случай он растянул себя сам перед приходом сюда, но он позволяет Чанбину играть с собой пальцами, стонет, насаживаясь на них и извиваясь, когда Чанбин нащупывает простату. Теперь у Сынмина есть и смазка, и презервативы, но он опять пренебрегает последними. Видимо, его девиз — слабоумие и отвага, но он подумает об этом после. Сильно после, когда останется один, с разбитым сердцем, неисполненными обещаниями и текстами для новых выдирающих душу песен. Но сейчас он не хочет думать. Сейчас он заставляет Чанбина вытянуться на диване и садится сверху на его бедра, а потом направляет в себя чужой член. Во второй раз это ощущается по-другому, горячо, влажно и скользко, и Сынмин выходит на какой-то совершенно иной уровень стонов. Он двигается на Чанбине самостоятельно, предупреждающе хлопая того по бедру, когда он пытается задать другой ритм. — Понял, — смеется Чанбин, кладет одну руку Сынмину на живот, а второй осторожно поддерживает за бок. Сынмин мельком думает, что в целом наверняка Чанбин нежный любовник, просто первый раз всегда бывает болезненным. Сынмин отпускает эти мысли. Его движения плавные и чувственные, и они оба глубоко дышат, заглядывая друг другу в глаза. Между ними были чувства, высокие и благородные, а теперь просто секс. Никакой переходной черты. Сынмин начинает двигаться грубее, загоняя в себя член все сильнее, чувствуя, как сводит ноги от напряжения и как скручивается удовольствие внизу животу. Чанбин громко стонет и кладет руку ему на член, пытаясь поймать один ритм с толчками. Сынмину слишком хорошо, член Чанбина заполняет его правильно, проезжаясь по простате, даря наслаждение, и он выгибается, запрокидывая голову, и насаживается, и гортанно стонет, заставляя Чанбина под собой дрожать. Он кончает от чужих правильных ласк и от чужого члена внутри себя, но продолжает двигаться сквозь собственное удовольствие. Чанбин приподнимается, его пресс напрягается, он хватается за Сынмина с силой, почти рычит, и Сынмин чувствует, как напрягается чужая плоть внутри него и как его внутренности опаляются горячей спермой. В прошлый раз ему не удалось в полной мере прочувствовать это. Но сейчас он тяжело дышит, разглядывая зажмурившего глаза Чанбина под собой. Ему бы слезть, но он не хочет портить момент и просто ложится всем телом, накрывая парня снизу. Он чувствует аккуратные поглаживания по спине. Чужие пальцы рисуют узоры, а подбородок Чанбина удобно расположился у него на стыке шеи и плеча. — Я опять соврал остальным про время. Не знаю зачем. Я не надеялся, что все опять выйдет так. — Не хотел? — Я хотел бы, но подумал, что ты нет. Ты не выглядел счастливым в прошлый раз. Кстати, мы опять забыли про презервативы. — Мы не забыли, сегодня они у меня были. — Если что, можешь не волноваться. Я не был ни с кем все это время, так что… Сынмин не может сказать того же самого. Потому что он был. Они не виделись год, и Сынмин не мог надеяться на хороший финал этой истории. Он встает, оглядываясь в поисках своей одежды. Он не хочет говорить Чанбину, что был не одинок. Он находит телефон и смотрит на время, а Чанбин внезапно тихо говорит: — Так мы встречаемся? — Что? Сынмин застывает с телефоном в руке, а потом быстрее чем успевает подумать, открывает переписку и быстро печатает четыре слова «мы больше не увидимся». Он успевает заблокировать чат до того, как Чанбин неуверенно произносит: — Я имею в виду, ты хотел бы? Я знаю, что я внезапно набросился на тебя после долгого времени, когда мы даже не разговаривали, но сегодня ты пришел ко мне сам, да и повод для встречи создал тоже ты, так что я подумал… Я все еще хочу этого. Почему наше однажды не может наступить прямо сейчас? — Ты ушел из группы, — вкрадчиво и не глядя говорит Сынмин, — ты исчез, не пожелав ни с кем говорить. Разорвал связи, нагрубил Джисону. Под конец наш маленький мир внутри группы казался мне идиллией, островом надежды, в водах которого мы купались. Когда ты ушел, я решил, что ты ушел в большей степени от меня, потому что я тебе надоел. — Дело было, конечно же, не в этом. — Но ты молчал. — Как и ты. Послушай, я не хотел предлагать тебе неизвестность. Не хотел обнадежить, а потом ввергнуть в хаос и страх. Сейчас я знаю, кто я, и знаю, что у меня все получится. Я не сломаюсь, если кто-то узнает, с кем я сплю, и моя карьера не разрушится, если в сеть попадет какая-нибудь случайная или двусмысленная фотка. Я твердо стою на ногах. Сейчас я готов дать тебе все, что ты захочешь, быть рядом, идти нога в ногу и, если потребуется, защитить. Чтобы добиться этого мне пришлось оставить тебя на год, но иначе я просто не представлял как. Мы не могли быть вместе, будучи участниками СКЗ, не могли начать карьеру заново, открыто объявив об отношениях или наоборот скрывая их. Теперь все по-другому. Ты вертишь своим менеджером как хочешь, ты диктуешь условия контракта, и я знаю, что Loewe предложили тебе быть полноценной моделью. У тебя есть связи и контракты за пределами Джупа, и сейчас не он, а ты отвечаешь за них, ты выбираешь вектор своего развития. Сейчас мы оба свободны и оба можем совершать глупости. Я пойму, если ты утратил интерес, но я просто хочу сказать тебе, что я — нет. Я все еще жду тебя. Я все еще покупаю билеты на Чеджу, просто потому что… Все еще надеюсь побывать там с тобой как со своим любимым человеком, а не коллегой. — Ты помнишь наш первый поцелуй? — внезапно спрашивает Сынмин. Это случилось, когда они напились после первой победы на музыкальном шоу. Они были в таком восторге напополам с истерикой, что стафф даже ни слова не сказал, когда Минхо с Уджином приволокли в общагу огромные пакеты с выпивкой. Они пили много и до утра, и были почти не в себе. Тогда же Сынмин с Чанбином впервые прикоснулись друг к другу. Наутро они сделали вид, что ничего не было, точнее, что они просто не помнят, но Сынмин помнил, потому что не был пьян. Он, вопреки впечатлению и общему веселью, почти не выпил ничего. — Да, в нашей с Чаном комнате, ты был пьян, но я прекрасно все помню, потому что вообще не пил в тот вечер. — Ты не пил? — ошарашенно спрашивает Сынмин. — Чан с Уджином так быстро накидались, мы еще закуски не успели разложить, а догоняющий их по кондиции Минхо сказал, что мне придется остаться за старшего и проследить за всеми. Поэтому я был абсолютно трезв и просто… Надеюсь, ты не думаешь, что я тобой воспользовался? На это Сынмин тихо хмыкнул и подошел к Чанбину. Он потянул его за собой, опираясь задницей на стол, выравнивая их лица на одном уровне. А потом нежно поцеловал. — Я не был пьян в тот вечер. Я выпил, но не больше половины бутылки соджу. Я все помню. И я хотел этого до звездочек перед глазами, и я все эти годы думал, что ты все забыл. Он прервался на пару мгновений, чтобы сказать это, и поцеловал вновь. Он целовал Чанбина снова и снова, пока не стало тяжело дышать, а губы не стало покалывать. — Ты так плакал после награждения, — прошептал Чанбин, — а я стоял на другом конце сцены и не мог тебя утешить. Я до сих пор это вспоминаю. Вы стояли в сторонке с Хенджином такие грустные и одинокие, мне так жаль, что я не прибежал к вам. Сынмин перешел с поцелуями на шею, мягко прихватывая губами смуглую нежную кожу. Он все прекрасно помнил, но в один момент все это перестало иметь значение. — Давай создадим новые воспоминания? — прошептал он, оставляя багровеющий укус, — давай отбросим сожаления? Подари мне билет на Чеджу. Чанбин тяжело хватал ртом воздух и только смог выдохнуть: — Он у меня в столе, даты на ближайший месяц. Я все время их покупаю. А потом Сынмин вздрогнул, оторвался от шеи и посмотрел Чанбину в глаза. — Я должен тебе кое-что сказать, прежде чем мы сделаем какой-либо серьезный шаг. Не хочу, чтобы ты потом сказал, что я обманывал. Я… Чанбин неожиданно закрыл ему рот рукой. — Не говори. Не надо. Давай оставим прошлое прошлому. Как ты сказал? Новые воспоминания? Отлично, мне это подходит. Хочу сидеть на берегу моря, замотавшись в плед, и смотреть с тобой в вечность. Через месяц, тебе подходит? Звучит как обещание. — Через месяц, — выдыхает Сынмин, улыбаясь. Это обещание он исполнит, даже если придется шантажировать менеджера и закатывать ему истерики как какая-нибудь дива. Он на пороге вечности, которую Чанбин хочет провести с ним. Он ни за что не упустит этот шанс.

***