Сияние

      Чирк. Огонь вспыхнул в камине.       Чирк. И знакомым голосом прозвучала фраза.       В этот, казалось, обычный вечер в гостиной Гриффиндора, когда Гермиона сидела с друзьями у камина, в голове её серпантином накрученных мыслей прошелестела она.       — Милая, если драка неизбежна — бей первой.       Взволнованным голосом отца, который узнал два часа назад, что его дочь задирают в школе.       Это терпкое детское воспоминание вспыхнуло так же, как огонь в камине парой секунд ранее, и Гермиона сглотнула. В области груди неимоверно жгут нахлынувшие моменты. Которые словно выковыряли из памяти.       — Война неизбежна, — голос Дамблдора.       А они до последнего не верили.       — Она неизбежна, — вторила ему профессор Макгонагалл.       И она всё же началась. Вспышкой в памяти мелькают их лица, и Гермиона сжимает кулон на шее. Вокруг однокурсники оживлённо обсуждали экзамен у профессора Грюма через две недели, о котором сегодня объявили, а она не могла издать ни звука, не превратив его в безмолвный крик — громкий, почти истошный.        Жжётся сильнее.       — Война неизбежна.       Эхом снова отозвалось в сознании, бросая на эмоциональные качели, где чувства, подскакивая волнами, подстёгивают друг друга. Какая, интересно, это уже стадия безумия?       Гермиона провела указательным пальцем по заусенцу и прикусила нижнюю губу, вспоминая это пространное чувство. Война. Оно не ощущается в момент. Да. Да. Не было взрывов по щелчку пальца, люди не кричали и мир не рухнул. Это не как в боевиках или исторических пьесах. Иногда даже казалось, что кто‑то напутал в терминологии, и «война» — это не событие, а чувство.       Преследующее, поглощающее, необъятное. Леденящее душу.       В прошлом эти пять букв обрели смысл только спустя месяцы, а то и годы. Боль не признавалась сразу. Сначала пришло оцепенение — разум отказывался принимать реальность. Затем — ледяной, липкий шок, сковывающий шею. Потом — крик, рвущийся из груди, смешанный со страхом, от которого дрожали колени и перехватывало дыхание. А следом были планы. Орден. Ночные операции. Плен. Рисовая каша, разогретая на костре. Консервы с проржавевшими крышками. Грязь под ногтями. Грохот взрывов, от которого закладывало уши. Запах гари, въедающийся в одежду.       Вот что творили пять букв.       И вот она — закалённая Гермиона Грейнджер, с комом боли в горле — сидит в полутёмной комнате. В руке её — рюмка дешёвого пойла, первого, что попалось под руку. Она опрокидывает её в себя резко, без удовольствия, лишь чтобы унять дрожь в пальцах. И, глядя на Гарри, произносит слова, что говорил отец:       — Если драка неизбежна — бей первым.                    Это ли был способ выживания?       В словах этих своя горькая философия. Не истина, а необходимость. Не белое пальто, а дилемма, от которой не уйти. Тебя назовут виновником. Не станут разбираться в мотивах. А важны ли они? Должны ли они были ударить Волан‑де‑Морта первыми? Ещё тогда, когда слухи о его возвращении казались паранойей. Должен ли был Орден Феникса уничтожать тех, кого подозревали в симпатиях к Тёмному Лорду, пока они не успели нанести удар?       Где грань между предосторожностью и произволом?       Возможно, церковь не горела бы. Дети остались бы живы. И за кровь бы не убивали.       Гермиона впилась взглядом в танцующие языки пламени. Они извивались в камине, будто воплощая сомнения. Кулон в руке был холодным, почти чужим, но она сжимала его так, словно тот мог удержать на краю пропасти. Гостиная опустела — Гермиона даже не заметила. Одни отправились спать, другие — на дежурство, третьи искали тишину. Лишь Гарри остался с ней. Он сидел в кресле напротив, книга, перечитываемая им уже десятый раз, лежала на коленях.       Огонь потрескивал между ними.       Она видела, как он беззвучно шепчет заклинание, а затем с яростью повторяет снова, снова и снова. Через несколько секунд он замечает её взгляд и поднимает глаза.       — Знаешь, — начинает осторожно, прикрывая книгу, — я чувствую, что, — запинается, пытаясь подобрать слова, — что мною умело играют.       Некоторые слова, услышанные ею в прошлой жизни от членов Ордена, кричат об этом, даже не намекают.       — И ты играешь по их правилам.       И она.       И Малфой.       Кто установил их?       Слова повисли в воздухе свинцовой тучей.       — И я играю по их правилам, — кивнул он.       — Понимаю тебя, — цокнула Гермиона, проводя ладонью по подлокотнику кресла. — Это прискорбно.       Гарри опустил глаза, разглядывал что-то на обложке книги.       — Я даже не хотел на этот турнир. Но я в нём. И должен не только выжить, но и выиграть.       Пламя вздрогнуло, выбросив искру, и на миг осветило его лицо. Шрам на лбу проступил отчётливо, словно напоминание: судьба давно выбрала его, не спросив согласия.       — Ты этого хочешь? — интересуется Гермиона. — Сам?       — Мне страшно, — признался он.       Она медленно выдыхает.       — Ты, — и выдавливает. — Справишься.       Когда‑то они сотни раз произносили «мы».                    «Мы справимся».       И Гермиона произносила это с горящими глазами, убеждая не только его, но и себя. А потом… всё рухнуло. Они вместе и не справились.       — Я буду рядом, — добавляет она, пытаясь приукрасить свою неуверенную реальность.       Улыбка её выходит хрупкой, словно паутинка, сплетённая ленивым пауком.       Она знала: недоговаривает. Это становится грузной привычкой. Уже давно жгло — не только от боли, но и от холодного, липкого предчувствия. Надвигалось нечто, с чем, возможно, ей придётся столкнуться в одиночку. Сны о кладбище возвращались каждую ночь — молчаливые и тяжёлые, словно могильные плиты, придавившие её разум.       Ей нужно не забыть дать Гарри один артефакт.       Не забыть.       Гарри, будто уловив эти мысли, слегка наклонив голову, всматривается в её лицо:       — Всё в порядке?       Гермионе Грейнджер тоже страшно. Она не могла понять, что пугает сильнее: воспоминания о прошлом или призраки будущего. Сложно было признаться, что она знает: в одном из возможных сценариев умирает он. Её друг.       А если нужно будет выбрать между Малфоем и Гарри?       Самой же ей смерть в лицо знакома.       Это сидело внутри, как заноза — каждый раз, когда она смотрела на них. Страх смешивался с ужасом от мысли, что она, возможно, не сумеет это предотвратить.       Сказать об этом было невозможно.              Дамблдор бы снова захотел поставить Гарри под удар. И как она вообще об этом скажет, если у неё голос отнимается даже тогда, когда она пытается об этом рассказать Гарри и Рону?       В прямом смысле. Голос пропадает, стоит сформировать в голове:       Я знаю, что будет в будущем. Я пришла из будущего. Я вернулась в прошлое. Я — не я.       И многое другое.       — Конечно, в порядке, — Гермиона, отводя взгляд к огню. — За вас волнуюсь и просто… устала немного от экзаменов.       Он не настаивает, но в молчании она читает: «И я тоже».       В камине потрескивают поленья. Часы тикают — размеренно, безжалостно, будто отсчитывают мгновения, которые никто не в силах остановить, и Гермиона обхватывает себя руками, пытается удержать внутри то, что грозится вырваться наружу.        — Знаешь, — вдруг заговорил Гарри, выпрямляясь, — даже если страшно… это не значит, что я сдамся.       В голосе появляется сталь — та самая, которую Гермиона так хорошо знает. Та, что делает его Гарри Поттером. Смотря на него, она видит не мальчика, которого заставили сражаться, а человека, который выбирает бой.       — Согласна, так и есть.       — Я выиграю всех на этом турнире и не умру! — Гарри вскакивает с кресла, и в его движениях — прежняя порывистость, та самая, что когда‑то заставляла её сердиться, а теперь вызывает тёплую, почти сестринскую улыбку. — Я обещал сходить с вами на этот ваш… балет!       Знал бы тогда он, что турнир — это наименьшее из испытаний.

***

      Родители ждали победы.       От него. От своего сына. От Малфоя.       Два дня подряд они твердили об этом. Словно напрочь забыли, что сын приехал домой лишь потому, что у него день рождения, и на каждом шагу ему напоминали: «Ты должен показать себя», «Семья Малфоев не терпит поражений», «Это твой шанс доказать, что ты достоин». Ни единого слова о том, что ему исполнилось пятнадцать.       Вернувшись в Хогвартс, Драко рванул на квиддичное поле.       Полупустое, залитое бледным светом, оно казалось почти… родным — единственным местом, где можно вырваться из‑под пресса ожиданий.       Холодный ветер, хлестая по лицу, разгонял мысли. Долгожданное, любимое чувство. И единственным нарушителем хрупкого равновесия было то, что Нотт уже пятый круг подряд обгонял его.       Драко, спрыгнув с метлы, ощутил, как ветер играет с мантией.       — Как ты в такой форме собираешься не только выиграть, а вообще выжить на турнире? — Теодор завис над землёй рядом с ним.       — Как‑нибудь, Тео, не волнуйся, — скривился, пнув носком ботинка мелкий камешек. — У меня ещё есть время.              Нотт ловко приземлился рядом на ноги, а метла послушно легла в его руку. Его окутывало странное, пугающее спокойствие — отчуждённое, граничащее с осуждением. Он выглядел как хищник, обретший то, что нужно защищать, и теперь даже лучший друг, выходец из презираемой им аристократии, оказался под подозрением. Под недоверием.       Пропасть возникла.       Чего же опасается Нотт?       Что из-за Драко у него заберут «его» обожаемую Мэри?       А что? Это прекрасная карта в его рукаве. И он, возможно, когда-нибудь воспользовался бы ей, если бы... не Грейнджер. Нет. Он не стал милым и пушистым, но не хочет поступать с другом так, как могли бы поступить с ним.       — Боюсь, ты не в силах защитить даже себя, не то что свою «зануду Грейнджер», — произнёс он, глядя Драко прямо в глаза. — Знаешь же, какое странное время.       Видимо, Драко правильно распознал настороженность друга.       Да и в этих словам можно услышать угрозу под тремя слоями сарказма.       Слова Тео всё же породили семена сомнений там, где родители растили твёрдые убеждения. Драко сжал кулаки. Слова били точнее, чем он хотел признать. Малфой терпеть не мог чего-то не знать. Не понимать. Не предугадывать.       — А ты сам на что готов ради своей... Когтевранки? — резко бросил он. — Ведь, насколько я помню, вы познакомились из‑за спора.       Как будто только вчера они стояли у большого зала и наблюдали, как Грейнджер сталкивается с этой неприметной девушкой. Такие беззаботные воспоминания. Они же всего лишь хотели поспорить, как когда-то уже делали. Теодор на эти слова медленно выдохнул, и взгляд его смягчился, как делал обычно при упоминании её.       — Я хочу рассказать ей про наш спор, Драко.       Это неожиданно.       — Сейчас? В разгар экзаменов? — Драко усмехнулся, но без язвительности, ведь та испарилась под горкой удивления. — Не думаю, что она обрадуется, услышав это именно сейчас.       — Главное — честность, — Теодор опустил взгляд на метлу в руках, словно искал в древесине ответы. — И чтобы она знала: я готов на… многое ради неё. И даже на эту честность.       Ветер усилился, поднимая вихрь пыли. Драко засунул руки в карманы и посмотрел на тёмные очертания Запретного леса, впервые за долгое время позволил себе задать вопрос, которого боялся: а что, если он проиграет? Разрушит ожидания родителей? Это страшно?       Он даже завидовал другу.       Пытливый взгляд родителей на семейном обеде, возникший сам собой, был ответом.       — А она? — уточнил Драко, не оборачиваясь. — На что готова?       — Думаю, ради меня — на всё.       Драко не поверил. Так не должно быть в его представлении и должно одновременно.       Эта когтевранка? На всё?       Захотелось прощупать ту же грань дозволенного у Грейнджер.       На что она?       Ветер стих. Где‑то вдали раздался смех второкурсников. Малфой глубоко вдохнул, будто впервые за долгое время наполняя лёгкие настоящим воздухом — не пропитанным лицемерием.       — Вот всё и выяснили, — Теодор хлопнул его по плечу. — А теперь давай ещё круг. Ты сегодня явно не в форме.       Драко, взмыв снова в небо, набирал высоту, позволяя скорости очистить мысли, и вдруг осознал, что в голове застряло: на что он сам готов ради Грейнджер?       Пример Теодора Нотта перед глазами бесил.       Вспомнил взгляд. Как она спорила с ним, не боясь возражать, как глаза её загорались, когда она находила ответ на сложный вопрос. Вспомнил даже раздражающую привычку крутить красную ниточку на запястье. И, пока метла послушно шла вверх, в груди разрасталось странное, непривычное чувство, что‑то, что заставляло его задуматься. На что же он готов ради неё?

***

      Гермиона вздрогнула, когда дверь комнаты резко хлопнула.       Сегодня они договорились встретиться у неё — под прикрытием заглушающих чар и хитроумно вытканных защитных рун. Обняв подушку, она сидела и буравила взглядом стену, пока в голове вихрились мысли — о турнире, Мэри, об экзамене и о том, как нелепо и одновременно неизбежно присутствие Драко вплелось в её жизнь.       — Что ты там в стене разглядела, куколка? — прозвучав прямо за спиной, его голос закутал в тепло.       Она не дрогнула — она же уже уловила его приближение.       — Вспомнила детскую игру, — легонько похлопала по краю кровати Гермиона. Приглашая. Драко приподнял бровь, но шагнул, опустившись рядом. — Присаживайся, — она развернулась к нему; глаза сверкали весельем. — Смотри на меня.       — Смотрю.       — И не моргай.       — Не моргаю, — его голос звучал нарочито твёрдо, но в уголках губ проклюнулась улыбка.       — И не отводи взгляд.       — Не отвожу, — выдохнул Драко, чуть склоняясь к ней. — И?       Тишина повисла — тёплая, осязаемая. Гермиона ощутила дыхание на коже, видела, как трепещут его ресницы, борющиеся с рефлексом. Она сама еле сдерживалась. Прошло две минуты. И он первым сдался — моргнув, тут же отвёл взгляд, тихо рассмеявшись.       — Ха! — вскинула голову Гермиона, приподняв подбородок. — Проиграл!       — Ну... тогда каков твой приз? — он наклонился ближе, заговорщически перейдя на шёпот.       На мгновение она замерла, а потом рассмеялась.       — Приз? — сделала вид, что глубоко размышляет, постукивая пальцем по подбородку. — Хм… Ты должен рассказать мне тайну. Страшную. Незаконную.       Драко приподнял бровь, недоверчиво прищурившись:       — Серьёзно? И это приз?       — Абсолютно точно это, — она скрестила ноги, устраиваясь удобнее. — Вдруг сейчас я узнаю главные секреты двенадцати сем...       — Я люблю тебя.       Вот это, конечно, незаконная тайна. Приз, смахивающий на троечку.       Он накрыл её ладонь своей, сжал — коротко, но крепко. И в этом жесте было больше, чем во всех «тайнах».       За окном сползали сумерки, окрашивая небо в лиловые тона. В комнате пахло воском от свечей и чем‑то лёгким, удобным.       — Тебя, кстати, можно поздравить? — Гермиона вдруг вспомнила об одной детали, вклинив вопрос между судорожными вдохами.       — С чем? — усмехнулся он. — С тем, что у меня есть такая занудная заноза, как ты?       — Почему «как ты»? У тебя есть сама я, — улыбнувшись, Гермиона, слегка приподнявшись на цыпочках, чмокнула его в уголок губ. — С днём рождения.       Драко на секунду замер, впиваясь в это прикосновение:       — Где мой подарок?        Прищурился.       — Я сколько ни думала, не смогла придумать, что тебе подарить, Малфой, — она надула губы, но в голосе звенела игривость. — Вот расскажи, что тебе дарили в прошлом году?       Он на мгновение завис и после фыркнул:       — В прошлом году друзья решили, что нам пора лишиться девственности, и мы устроили охоту на старшекурсниц.       — Фу, — скривилась Гермиона. — И это ты считаешь поводом для гордости?        Драко неопределённо пожал плечами.       — Тогда что тебе нужно… — тихо спросила она. — Сейчас?       Он не ответил сразу. Вместо этого провёл пальцами по её руке, будто проверяя, реальна ли она. Сама она. Они.       В горле царапала мысль: где‑то в тумбочке, рядом с кинжалом, лежит зелье, сваренное тайком. Ещё более запретное, чем то, на котором поймал её Малфой. Оно лишает сил, выкачивает энергию, ослабляет. Оно нейтрализует действие перстня. И именно за ингредиентами для него они ходили тогда вместе в Хогсмид.       — Я не ждал, на самом деле, от тебя подарка, — покачал головой, крепче сжимая её ладонь. — До сих пор это кажется нереальным, — помедлил, добавив: — Всё это.       И ей тоже так кажется.       Даже поцелуй после казался.       И подарок она всё же подарила.

***

      — Incendio! — пламя вспыхнуло, испепеляя иллюзорную тварь. Огонь вырвался вспышкой, озарив лицо Гарри — спокойное, ледяное, собранное.       Две недели пролетели как один час. Он точно готов к последнему испытанию, которое будет завтра. Но на всякий случай Гермиона дала ему кольцо, амулет, который может перенести человека к нему… или наоборот, ведь испытание будет не в самой школе, что ослабит чары, не позволяющие трансгрессировать.       Долго она не думала над тем, давать перстень, что тайком раздобыла в Хогсмиде, или нет.       Ей не хочется видеть, как с ним случается что-то плохое второй раз.       Грюм лишь хмыкнул на его успешное прохождение экзамена, и теперь оставалась последняя часть, которую они проходили в парах. И Гермионе выпал Рон.       Зал для практических занятий погрузился в тягучую, почти осязаемую тишину. Воздух сгустился, и в центре помещения, на расстоянии десяти шагов друг от друга, возникли три фигуры Аластора Грюма. Студенты, уже ожидавшие отличных оценок, расстроились.       Общий грустный выдох вызвал у профессора новую улыбку.       — Ваша задача, — прогремел голос из‑за спин учеников, — определить, кто из них — я. Но предупреждаю: двое другие не уступают оригиналу в навыках.       Голос, будто записанный на диктофон, оборвался. Тишина стала гуще.       Гермиона шагнула вперёд, потянув за собой практически брыкающегося Рона. Он явно не желал быстрее отделаться от экзамена так, как она.       Набравшись смелости, Уизли выкрикнул самому правому Грюму:       — А правда, что вы в молодости из‑за девушки подрались с оборотнем и потеряли ногу?       Фигура разразилась хриплым смехом:       — Если бы это было так, я бы не выжил. Это не история для вас, сосунки.       Грюм в середине скривил губы:       — Глупый вопрос. Любой, кто знает мою биографию, в курсе: нога — результат диверсии в Министерстве.       Третий вздохнул, голос звучал сухо, отстранённо:       — Подобные вопросы неуместны.       Гермиона быстро заметила все детали и выдохнула, сказав твёрдо:       — Настоящего Аластора Грюма в этом зале нет.       И только она одна знала: это чистая правда.       Не выдумка.       Возможно, провокация.       Она сама не видела, но надеялась, что венка-то на шее профессора напряглась.       — Гермиона приболела и бредит, — запаниковал Рон, толкнув её плечом, и взволнованно прошептал: — На кону наша оценка.       — Тот, что слева, — тихо ответила она.       — Мы выбрали левого, — громко объявил Рон.       — Грейнджер, Уизли, ваша оценка уже написана, можете быть свободны, — прозвучал холодный голос Грюма.       Выйдя из экзаменационного зала, она ощутила, как напряжение постепенно отпускает мышцы. В животе заурчало — голод настойчиво напоминал о пропущенном завтраке.       Она шла, рассматривая «Выше ожидаемого», написанное в графе на пергаменте, когда сбавила шаг у приоткрытой двери. На первом этаже, возле открытого кабинета трансфигурации, Гермиона остановилась, когда из‑за двери донёсся знакомый голос:       — Поняла, профессор!       Тут, вроде, Мэри сейчас сдавала зачёт по трансфигурации.       Гермиона заглянула, решив подглядеть и поддержать.       Мэри же так долго готовилась и будет рада, когда успешно пройдёт зачёт и получит похвалу от Макгонагалл.       — Тогда начинаю! — воскликнула Кротком, энергично кивнув профессору.        В глазах её горела жажда получить «Превосходно».       И вот — она превратилась.

***

      Паника волной подгоняла Гермиону, и она вбежала в свою комнату, дрожащими руками рванув ящик тумбочки. Застыла.       В голове не укладывалось.       Мэри превратилась… в лисичку.       В ту самую.       Ту, что она видела на руках у генерала Малфоя у церкви. Ту, что в причастности к Пожирателям Смерти подозревала. Маленькое существо с белым пятнышком на лбу и с пушистым рыжим хвостом.       Гермиона, вылив весь пузырёк успокаивающего в себя, схватилась за голову. Мысли спотыкались друг о друга:       Как?       Почему в прошлом Мэри оказалась на стороне Пожирателей?       Та самая лисичка, играющая с детьми у церкви… Значит, всё началось гораздо раньше.       Когда это случилось? В тот день, когда она столкнулась с Мэри в коридоре, выбегая из больничного крыла? Когда неприметная Кротком подбадривала парней лучше учиться. Она с самого начала слишком легко влилась в троицу. Почему? Они тогда в большом зале хотели защитить наивную девочку от Теодора Нотта?       Но защитили ли?       Точно!       Даже если Теодор не так одержим чистотой крови и регалиями, как другие аристократы, можно ли быть уверенной, что Мэри не пойдёт за ним?       В прошлом такое же случилось.       Зачем они ввязались в войну? Их шантажировали?       Люди, дорожащие друг другом, легче поддаются контролю. И это наверняка придумал и продумал Малфой. Не случайно она же была у церкви с ним. Как ручная... послушная лисичка.       Чёрт возьми, Малфой!       Шантажом управлять влюблёнными — подло. Ужасно. Бесчеловечно.       Но эффективно.       Гермиона рванула нижний ящик тумбочки, достала флакон с зельем, что сварила ещё в марте. Рука дрогнула. Она порезалась о лезвие кинжала, лежавшего рядом. Капля крови упала на деревянный пол.       — Но эффективно, — повторила она.       Это в стиле Малфоя. Генерала Малфоя — тем более. Всё же она хорошо его изучила. Своего противника.       Грейнджер рухнула на кровать и свернулась калачиком. Мысли её кружились, как карусель.       Дать ли этому сбыться?       Он использовал Мэри и убил Гарри.       Но сейчас Мэри другая — не одинокая и зашуганная. Да и сама Гермиона Грейнджер другая. Сейчас она для Малфоя важна, возможно, важна…       Гермиона запуталась.       Великий Мерлин, подскажи.       Сжимая флакон с зельем до побелевших костяшек, Гермиона погрузилась в тяжёлый, рваный сон. Его прервал мягкий голос:       — Я тебя обыскался. Нельзя же так пугать, куколка, — кровать рядом промялась, и стало холоднее. — Я принёс твой любимый чай с мятой. Просыпайся.       Лёгкий чмок в уголок глаза — там, где застыла соль огорчения. Разочарованная, Гермиона крепче сжала зелье.