Выход?

      Лицо Мун Джо обезображено в чистом гневе, когда он видит Чон У, держущегося за руку со своей девушкой, но всё в порядке; это нормально — в смысле, когда его хорошенькие губы наконец искажаются и они открыты-открыты-открыты; это почти то же самое, что расстроить беззащитного ребёнка — непреднамеренный восторг от разбитого и наивного выражения.       Он похож на рыбу, трепыхающуюся на суше; пальцы касаются и имеют возможность подушечками смести тёплые скатерти слёз; кожа такая хрупкая, мягкая, нежная, деликатная — если пробовать нажимать сильнее.       Лапуля тоже хрупкий, мягкий, нежный и податливый (особенно если давить сильнее), и его вспухшая нижняя губа трагично дрожит, грудь грузно вздымается, присоединяясь к расфокусированному и откровенно несчастному взгляду.       Ресницы подёргиваются в безмолвном: «Почему?»       Мун Джо просто хочет разорвать его на части.       Мун Джо просто должен утешить его.       Измученный насилием безнравственно-гибкого языка рот уже не сопротивляется, рефлекторно принимая вторжение. Раз за разом. Если Чон У уже не может дышать — тогда он заменит ему воздух.       Стоматолог может быть равнодушен к абсолютно любого вида вещам, но его грудную клетку не может не сдавить в тот момент, когда костистые, параличные пальцы юноши вдруг ноюще, умоляюще хватаются за ткань чужой рубашки.       Сладкая, влюблённая безудержно улыбка ползёт по монотонному как фарфор фасаду.       Ах.       Лапуля был прекрасен.       Забота о ком-то настолько безобразно драгоценном, особенном — это тяжело, так что Мун Джо только лишь учится, как правильно говорить-смотреть-защищать-заботиться-прикасаться.       Но, кажется, он всё-таки делает определённые успехи, когда осязает одинокое, разрушенное в разной степени и поэтапно несметным количеством человек тело, попросту уставшее, тревожно и безвыходно прильнувшее к его собственному.       У Чон У просто нет выхода: есть только Мун Джо, почему-то тошнотворно убаюкивающий мерными поглаживаниями многострадально-согбенной спины.       И Мун Джо готов был вывалить все его замечательные внутренности на стол и долго-долго, муторно и дотошно перебирать их и подлатывать, чтобы затем любезно возвращать всё на место.       Даже если это противоречило воле самого пациента.