Дар

Бусины стекают с лопнувшей нити и беззвучно пропадают в ковре мха, лишь одна с тихим утробным «бульк» ныряет в ручей. Сквозь зеленую, словно бутылочное стекло, воду видно, как перламутровая горошина выпускает крошечный пузырек воздуха, и ее медленно поглощает ил. Флор прижимает руки к груди, пытаясь спасти остатки ожерелья, но бусины блестящими жучками разбегаются из горстей, скользят по дрожащим коленям, их уже не собрать. Поняв, что усилия безнадежны, девочка опускает ладони, и лиловый водопад из крашеной пластмассы на мгновение ошеломляет ее своей красотой. Она встает, и последние бусины скатываются с юбки в мох. Флор уговаривает себя отвернуться, жмурится, и все же подсматривает сквозь неплотно сомкнутые ресницы. У нее под ногами крест. Лиловый перламутр проглядывает из изумрудных волокон мха, образуя две пересекающиеся линии. — Бабушка! — взвизгивает Флор. — Мне он не нужен! Нет! Забери его обратно! Но дар не приобрести по собственному желанию, и избавиться от него можно лишь передав перед смертью следующей жрице. Бабушка рассказывала про женщин, которые умерли, не найдя наследниц. Жизнь покинула их тела, однако смерть не в силах была забрать их души. Флор не хотела для бабушки судьбы неприкаянного, уставшего от такого существования, остервенелого призрака. — Флоренс, ты должна… — голос бабушки, лежавшей в своей пышной кровати с высоким кованым изголовьем, хрипел и прерывался. — Ты должна родить дочь, чтобы она родила тебе внучку. Только так, через поколение передается дар. Слышишь? Непременно роди дочь. Костлявая бабушкина рука, похожая на иссохшую куриную лапу с алтаря, крепко держала Флор за запястье. Так, что казалось, кровь скоро перестанет поступать к пальцам. — Я слышу, — послушно прошептала Флор. — Но, бабушка, мне же всего двенадцать. — Через пару лет ты уже можешь понести первенца. Яркие и злые, слишком молодые на сморщенном старушачьем лице, глаза сердито сверкнули. Флор знала, что у мамы было восемь старших братьев, но ни один из них не остался жить в родительском доме и никогда не приезжал, чтобы увидеть племянницу. И на мамины похороны тоже никто не явился. Флор подумала, что бабушку хоронить ей придется в полном одиночестве. — Ты поняла меня? — Да, поняла. Я рожу дочь, обязательно. Бабушка отпустила руку Флор, на запястье остались четыре четких синяка с красными полукружьями — следами ногтей. — Не реви, дурочка. Это не та боль, от которой стоит плакать. Скоро ты будешь принимать дар, вот эту боль ты не забудешь до самой своей смерти. С той минуты Флор постоянно молится, пусть слова бабушки окажутся лишь выдумкой, чтобы напугать глупую внучку. Но нет, в них нет и грамма лжи, она это чувствует. Мало того, что она согласилась принять дар, нужно еще, чтобы дар принял её. Видит бог, Флор не хотела соглашаться, отчаянно не хотела, но это не тот выбор, который она могла сделать, глядя в лицо бабушки. Позади слышится плеск, Флор оборачивается и видит змею, переплывающую протоку. Зеленое извивающееся тело в зеленой воде, маленькие волны колышут прибрежную траву. Дамбалла? Он благословил Флор, так ведь надо понимать крест, сложившийся из бусин? Ритуал, описанный в бабушкиной тетради, должен был пройти по-другому, но главное — результат. По крайней мере, условия девочка соблюдала в точности — бусы Марди Гра, украденные у мужчины, уединенное место в лесу возле воды, и чтобы дерево строго на юге и дерево на севере. Флор не успела вырыть ямку, чтобы сложит туда бусы, сам Дамбалла отнял их у нее, но они же все равно на земле. Девочка вынимает из волос белую лилию и кладет подношение поверх креста. Опустив голову и пятясь, она покидает поляну. Следующими и последними идут Геде, так написано в бабушкиной тетради. Которая больше похожа на пачку засаленных листков с загнутыми и оборванными уголками, кое-как держащуюся в обложке из потрескавшейся от старости клеенки. В ней закладки из обрывков ткани, сухих табачных листьев, грязных атласных ленточек и даже тоненькой растрепанной косички. Флор помнит, как однажды бабушка отрезала у нее длинную прядь за ухом — кажется, это именно она. Место, которое заложено косичкой — перечень ритуалов, чтобы получить одобрение от разных Лоа, для принятия дара. Бабушка заранее расписала для Флор все подробности. Для того, чтобы умилостивить Геде, ей нужно оставить приношение на кладбище. Эти Лоа связаны со смертью и загробным миром, для них нужно раздобыть игрушку мертвого ребенка. Бабушка рассказывала, что в прежние жестокие времена жрицы для этого могли своими руками убить какое-нибудь дитя, чтобы получить нужный предмет, но, слава богу, Флор нет необходимости в подобном. Она уже придумала, что делать. На Роуз-драйв в самом конце, почти у кромки леса, стоит заброшенный старый дом. Все знают печальную историю про семью, жившую много лет назад в этом особняке. У них было трое детей, и все, один за другим, умерли от несчастных случаев. Первая дочь утонула в бассейне, сын выпал из окна, младенца укусила змея прямо в колыбели. После этого убитые горем родители навсегда уехали из проклятого места. Флор не уверена, что все именно так и было, но хотя бы часть истории наверняка правдива. День уже клонится к вечеру, однако отложить поход в заброшенный дом нельзя. Флор страшно до дрожи идти туда в сумерках, но еще больше она боится прогневать Геде, ждущих подношение, и дух бабушки. Папа Легба не пустит ее в иной мир, пока она не завершит передачу дара. Высокие ворота полностью оплетены хмелем, рыхлые шишечки испускают одуряющий аромат. Под слоями темных резных листьев скрывается незаметный лаз к бывшей калитке. Теперь это узкий тоннель в гуще переплетенных лиан, который вскоре выводит Флор на площадку перед зданием. Каменные плитки двора разъехались и вспучились под давлением прущей из-под них травы. В стороне виднеется полупустая чаша бассейна, заросшая плесенью и вьюнками. От него зловеще и неприятно пахнет болотом. Когда Флор делает шаг к дому, оттуда доносится гулкий всплеск, словно что-то шлепнулось с бортика в жидкую грязь. От внезапно промелькнувшего перед глазами видения Флор вздрагивает и зажмуривается. Хотя и понимает, что бесполезно. Словно двадцать пятый кадр в киноленте, про это была передача по телику, Флор на долю секунды засекла картинку яркого солнечного дня. Бассейн сиял чистым голубым кафелем, на белом шезлонге сидела маленькая, лет трех, девочка в желтой панамке и старательно надувала детский круг для плавания. Короткий миг, и все исчезает, а сердце колотится как сумасшедшее. Нечто необъяснимое тянет Флор подойти ближе, посмотреть, что же упало в вонючую стоялую воду. Она чувствует — нельзя этого делать, однако почти не в силах совладать с неумолимой тягой. Ей повезло, что ноги неподъемные, словно проросли корнями сквозь трещины в плитках, и не слушаются. Флор дает себе минуту передышки, сжимает кулаки и, с трудом оторвав подошвы от земли, делает следующий шаг к крыльцу. Со невидимого отсюда дна бассейна слышится чавканье, но Флор не разрешает себе думать о том, кто или что сердито копошится там в слякотной топи. Солнце уже опустилось за дом, сизые сумерки окутали все вокруг тонкой вуалью. Флор различает предметы, но деталей не разобрать, и слишком живое воображение дорисовывает ненужные подробности, от которых кожу стягивает мурашками. Потому что Флор подозревает, что реальность может оказаться пострашнее ее фантазий. По словам бабушки, обычным людям доступно лишь отражение в мутной пленке бытия, но те, у кого есть задатки, как у Флор, могут видеть, что под ней, в поверхностном слое. И лишь жрицы, принявшие дар и овладевшие им, способны заглянуть в настоящую глубину и говорить с духами. Сейчас Флор предпочла бы быть обычной. Чтобы не слышать плеск из заболоченного бассейна, не замечать шевеления бесформенных сущностей в густых тенях, не чувствовать, как кто-то отстраненно наблюдает за ней, без враждебности, но и без всякой симпатии. — Простите, что тревожу ваш покой, — бормочет Флор, протиснувшись в щель между створками рассохшихся дверей. Осыпавшиеся из витража стеклышки хрупают под подошвами, а эхо из углов просторного холла умножает хруст до грохота и подхватывает слова: «Ой…ой…ой…» Здесь так темно, что приходится снять с плеча рюкзак и ковыряться в нем, разыскивая фонарик. Он долго не дается в руки, и Флор начинает думать, будто это Геде решили над ней подшутить и украли его. Подобная жестокая шалость вполне в их стиле — посмотреть, как перепуганная девчонка в полном мраке блуждает по разваливающемуся старому дому. Тут наконец пальцы нащупывают тяжеленький металлический цилиндр, и Флор облегченно выдыхает, мысленно извиняясь перед Геде. Вспыхнувший свет на несколько мгновений делает ее еще более слепой, чем прежде. Спустя минуту, медленно разлепив ресницы, Флор водит дрожащим лучом по разоренному большому залу и думает, что лучше бы ей оставаться незрячей — не так страшно. Пугает не столько картина разрухи — следы костра в центре, завалы пустых пивных банок и бутылок, сорванная с потолка люстра, матерные граффити на висящих лохмотьями обоях. Нет, более жуткое впечатление производит то, что не ловит простое зрение — колебание паутинных завес, следы чьих-то ножек в пыли, быстрые проблески парных огоньков из мрака. Сердце тарабанит в уши африканским тамтамом, заглушая все посторонние шумы, и потому Флор кажется, что она слышит тихое ехидное хихиканье за спиной, дробный топоток из глубины коридора, щелканье бусин стеклянного занавеса в дверях, скрип ступеней… Взгляд мечется по сторонам, круглое пятно света фонарика прыгает по полу и потолку, ныряет в проемы дверей и окон. Оно такое маленькое, Флор такая маленькая перед громадой старого дома, перед необъятным миром духов, для которого ей никогда не стать «своей». Но она обязана попытаться. Для бабушки, для себя. Внезапно, духи решают смилостивиться над Флор. Холодный сквозняк уже не принуждает ее вздергивать плечи к ушам и прижимать локти к бокам, нет больше мурашек на лопатках. Теперь словно чья-то мягкая ладонь невесомо подталкивает в спину. Флор молится, чтобы это не оказалось очередной коварной уловкой Геде, и осторожно шагает вперед. Она следует за направляющей ее силой, и в том, с какой легкостью обнаруживается детская, то ли помощь духов, то ли таится подвох. Нервы натянуты так, что воздух звенит. К счастью, комната когда-то принадлежала мальчику, в ней ни одной куклы. Если бы Флор сейчас встретилась с взглядом пустых пластмассовых глаз на крошечном раскрашенном личике, пожалуй, не выдержала бы и убежала с истерическим визгом. Она не из тех девочек, что играли в дочки-матери. Флор выросла в доме жрицы, для нее куклы — это куклы вуду, атрибут обряда. Толстые желтые свечи бабушка складывала в медную миску и выставляла на солнце. Потом грела ладони о теплую медь и долго разминала воск, пока он не превращался в поблескивающий податливый ком. И вот тогда начинался ритуал — бабушка, бормоча вполголоса непонятные ритмические стихи, принималась вытягивать из воскового шара конечности, формовала голову, поглядывая на принесенную клиентом фотографию. Ее умелые пальцы придавали кукольным лицам узнаваемые черты. Флор казалось, что куклы вуду и в самом деле становятся копиями живых людей с их мыслями, устремлениями, привычками и тайнами. И вот приходил черед длинных серебряных булавок с головками из пожелтевших старых жемчужин. Холодные острия безжалостно прокалывали мягкий воск, оставляя узкие кратеры, лица фигурок кривились, тела корчились, и Флор в самом деле ждала услышать настоящие крики боли. Если она все сделает правильно, вскоре ей самой придется освоить науку изготовления кукол вуду. Пока ей нужно раздобыть игрушку. Полускрытые толстым слоем пыли на полу виднеются разноцветные автомобильчики. Чтобы взять один из них, Флор надо пройти еще пару шагов, но переступить порог означает потревожить дух умершего мальчугана. Тут её осеняет. Покопавшись в рюкзаке, Флор достает фруктовый леденец на палочке. Вытянув его перед собой, она жалобно просит: — Малыш! Давай меняться — я тебе конфету, а ты мне машинку? Рассохшиеся полы громко скрипят, когда девочка осторожно делает шаг в комнату. Доска, на которую она встала, опасно прогибается под весом тела, и по ней, как по склону, к ее ногам съезжает желтый грузовичок с оранжевым кузовом. Совпадение это или ответ маленького духа, Флор подумает позже, а сейчас она быстро присаживается на корточки, кладет в пыль леденец так далеко от себя, как может дотянуться, и, схватив машинку, бросается вон. Дорога к выходу почему-то кажется длиннее, чем была. У Флор ощущение, что призраки, населяющие дом, решили оставить ее себе в качестве забавной зверюшки. Лишь выбравшись на крыльцо, девочка осознает, что все время шептала молитву к Папе Легба, открывателю путей и стражу между мирами. Это он уберег ее, вывел наружу? Флор дает обещание положить на алтарь Папы Легба упаковку лучшего табака для его трубки, если останется живой и в здравом рассудке после всего, что ей еще предстоит. Ночью на кладбище Флор еще не бывала. Днем она не раз приходила туда с бабушкой за разными вещами — иногда нужно было взять горсть земли с определенной могилы, или набрать воды из лужи на надгробии, или нарвать полыни у кладбищенской ограды… Это все были нестрашные, обыденные посещения. А ночью и в одиночестве Флор пришла сюда впервые. Перед ней сложная задача. По условиям из бабушкиной тетради подношение для Геде надо положить на могилу ребенка. Ох, как же жалеет Флор, что раньше не присматривалась к табличкам, не запоминала, кто где похоронен. Кладбище такое большое… Она бредет по аллее среди памятников и белых мраморных плит, поблескивающих в холодном свете луны. Можно было бы включить фонарик, но девочка опасается привлечь внимание смотрителя. Там дальше кипарисовая аллея отделяет старую часть захоронений, а плотно стоящие толстые стволы прикроют от посторонних глаз. Слышится тихий смех и голоса, звенят бутылки. Звуки, которые улавливаешь только ушами, не пугают Флор. Похоже, какая-то компания устроила вечеринку в склепе — сквозь чугуннуя вязь решетки видно мерцание свечей. Флор не одобряет веселье на чужих костях, это неуважение к почившим, но сейчас лучше бы оказалась в компании живых осквернителей могил, чем благочестиво делать подношение мертвым. Ряд высоких кипарисов словно граница между мирами. С левой стороны лежат те, о ком еще помнят и заботятся. Чистенькие памятники, ухоженные лужайки, цветочные вазоны, крашеные лавочки. С правой — те, о ком уже некому помнить. Сторож время от времени подметает дорожки и подстригает траву, но не слишком часто и не очень усердно. Увитые лианами кресты кренятся то в один бок, то в другой, могильные плиты еле различимы в зарослях, памятники потемнели от грязи. Странным образом Флор ощущает покой в этом месте. Здесь всего одно новое захоронение — бабушкино. За ржавой оградкой ряд почти одинаковых могил — женщины семьи Бойи. Жрицы в первом ряду, их дочери и матери — в заднем. Флор дали имя в честь самой старой прародительницы, на шершавом от древности мраморе еле угадывается надпись: «Флёр Симона Ле Бойи. 1701 — 1792. Ма Боба позаботится о тебе». Какой матерью она была для бедной, прожившей всего 18 лет, «Анны Селины Ле Бойи. 1720- 1738»? Чему учила свою осиротевшую сразу после рождения внучку «Онорину Мари Ле Бойи. 1738-1830»? Приходя сюда раньше, Флор всегда пыталась представить этих и всех остальных женщин, связанных друг с другом и с ней самой кровью и даром, который они носили в себе и передавали следующему поколению, как драгоценность и проклятие, благословение и наказание. Когда придет время, Флор тоже будет лежать тут… если этой ночью у нее всё получится. Свежий холмик пока без плиты, почва должна сначала осесть. Флор опускается на колени, кладет руки на рыхлую землю, словно здороваясь с бабушкой. Старуха была вздорной и сварливой, но как же не хватает сейчас ее ворчания. Она всегда всё знала, на любой вопрос у нее имелся ответ. Без неё Флор будто бы поглупела в сто раз. Если бы не записи в тетрадке, девочка просто не понимала бы, что ей делать. Потревоженные частицы подсохшей глины с вершины холмика шурша съезжают вниз, падают в подол платья, стучат по коленкам. Флор внезапно вспоминает о маленькой могиле неподалеку. Она никогда не подходила к ней настолько близко, чтобы прочесть эпитафию, но судя по размеру и по статуе кроткого ангелочка, там наверняка покоится прах ребенка. — Спасибо за подсказку, бабушка, — шепчет Флор, поднимаясь на ноги. — Я скоро приду. На самом деле, девочке хочется бежать отсюда со всех ног. Она без раздумий променяла бы поколения своих легендарных прапрапрабабок, жриц, умеющих говорить с Лоа, на обычную ничем не примечательную семью с мамой-домохозяйкой, умеющей говорить… по телефону, и папой — офисным работником, фермером, продавцом в супермаркете, да кем угодно. И пусть бы они ничего не смыслили в обрядах призыва духов и не знали, как сделать куклу вуду, но были бы живы, и по вечерам все вместе смотрели развлекательные шоу по телику, а по выходным ездили на бейсбольные матчи и пикники… Чтобы найти ангелочка, приходится все же включить фонарик. Флор убавляет его мощность до минимальной, но луч все равно кажется ей ужасно ярким. Когда она водит им из стороны в сторону, черные тени надгробий движутся словно живые. Однако в этом месте живая лишь она одна. Даже если что-то шевелится там в темноте, оно давно мертво. Флор прячет левую руку за спину и складывает пальцы в защитный знак. Мысленно она просит Геде быть добрыми к ней, ведь она принесла подарок. У маленького каменного ангела на плечах птичий помет, и личико шестилетнего проказника, которому велели изобразить паиньку. Он сложил пухлые ладошки в молитвенном жесте, но ждет лишь удобного момента, чтобы сотворить шалость. «Любимый сыночек Томми Крайтон. 1903 — 1909» — читает Флор надпись на позеленевшей медной табличке. Что же, малышу Томми должен понравиться игрушечный автомобиль, по крайней мере Флор очень надеется на это, когда достает машинку из рюкзака и ставит на могильную плиту. Возможно, тени так ложатся, или воображение дорисовывает желаемое, но девочке кажется, что на мордашке мраморного ангелочка мелькает довольная улыбка. В этот момент перед глазами будто двоится. Из каменного лика выступает еще один, призрачный и бледный. От изваяния отделяется полупрозрачная фигурка ребенка в шортах до колен и высоких ботиночках. Мальчуган присаживается на корточки над игрушкой. — он изображает звучание мотора и катает машинку взад-вперед по плите, не замечая, что пластмассовые колеса проезжают насквозь через его ноги. Флор опускает на землю заранее собранный пучок листьев папоротника и тихо делает шаг назад. Маленький призрак оборачивается к ней и растягивает в стороны черные сгнившие губы. От его жуткой мертвой улыбки Флор хочется заорать дурным голосом и рвануть прочь, не разбирая дороги, но она — бабушкина внучка, почти что жрица. Флор судорожно вдыхает прохладный воздух и, дрожа всем телом, изображает ответную улыбку. Мертвый мальчуган ждет, и, не зная, что еще сделать, она поднимает руку и робко машет. Вот теперь, кажется, Томми доволен — он кивает и возвращается к игре. «Р-р-р-р!»… На обратном пути она вновь сворачивает к участку семьи Бойи. Открывая перекошенную калитку, Флор вдруг задумывается о том, что здесь ни одной мужской могилы. Словно мужчин с фамилией Бойи не существует в природе. Но ведь у бабушки родилось восемь сыновей, прежде чем она дождалась дочку. Восемь! А Флор ничего о них не знает, кроме того, что они есть. В доме она никогда не видела их фотографий или старых вещей, комнаты в верхнем этаже пусты или используются как кладовки для хлама. Неужели бабушка совсем их не любила? А маму? Любила ли бабушка маму? Или та нужна была лишь для того, чтобы на свет появилась Флор? Девочка обещает своему еще не рожденному ребенку, неважно, сыну или дочери, что будет для него самой лучшей мамой на свете, не такой, как другие женщины ее семьи… А саму Флор кто-то любил? Она не помнила душевного тепла от мамы, а как бабушка относилась к внучке? Любила или просто растила будущую жрицу на замену себе? Что если Флор не станет принимать дар, а вместо этого пойдет в полицию и попросит найти ее дядей? Она привыкла считать себя одинокой девочкой, но ведь где-то же живут восемь взрослых мужчин, связанных с ней узами кровного родства. У них, наверное, нормальная жизнь, жены и дети, кузены и кузины Флор. Не может быть, чтобы никто из восьми не согласился взять к себе маленькую племянницу. А бабушка пусть сама разбирается с Лоа и своим дурацким даром. Луна скрывается за набежавшей тучей, слабый свет, который она давала, почти исчезает. Кладбище погружается в зловещую тьму. Железная калитка за спиной, проскрипев, внезапно захлопывается с таким громким лязгом, что вся хлипкая ржавая оградка вокруг участка содрогается. Флор захлебывается воздухом и от испуга не способна даже ойкнуть. Она поспешно падает на колени возле свежей могилы и сбивчиво лепечет: — Бабушка, прости пожалуйста! Я вовсе не собиралась этого делать! Какие-то глупости в голову пришли, я так не думаю, честное слово! Твердые камешки впиваются в кожу, и, кажется, она влезла в поросль крапивы, голени болезненно зудят. Однако Флор не решается даже пошевелиться, она смотрит в изголовье могилы, хотя и не видно ни зги. Двухметровая толща земли давит на буковые доски гроба, и под ними лежит разлагающийся труп старухи. Но девочка ощущает присутствие бабушки, словно та находится рядом. Легкий ветерок пробегает по затылку, ероша влажные от пота прядки на шее. Флор вздрагивает и продолжает стоять на коленях. Дуновение воздуха принесло запах водяных лилий. Она тянет носом и едва не чихает — к цветочному примешивается пряный перечный душок. Начиная что-то понимать, Флор напряженно вслушивается в ночные звуки, но разве можно услышать Лоа? Теперь помимо лилий — признака появления Дамбаллы, и перца, присущего Огненному Лоа — Эзу, уже становится различимы свежие ароматы розмарина и мяты, которые несет на себе Ма Боба, и тяжелый земляной дух мха и грибов — Лоа Геде тоже тут. Осталось дождаться, когда придет Папа Легба. Тут бледный луч прорывается сквозь облачную завесу и на мгновение озаряет все вокруг призрачным светом. Флор невольно охает — там, где стоял вкопанный в землю железный крест с табличкой, теперь располагается трон. Не стул и не кресло, а настоящий величественный трон, богато украшенный золоченой резьбой и обитый переливчатым шелковым бархатом. Он выглядит зловеще и неуместно среди старых могил и одновременно так, словно бы всегда здесь был. Трон не кажется ветхим, но он древнее этой земли, старше луны и звезд. В темноте Флор ощущает, что Лоа позади подступают еще ближе. Девочку сотрясает озноб, зубы выстукивают неудержимую чечетку. Она обхватывает себя руками, но дрожь не унять. Луна снова выходит из-за туч, и Флор замечает, что теперь трон уже не пуст. В нем в расслабленной позе восседает некто, чьего лица она не может разглядеть, словно недостойна видеть его. Но она и так знает, кто перед ней. Папа Легба. Сзади на ее плечи ложатся чьи-то ладони, и только их тяжесть не дает Флор подскочить от испуга. Она чувствует влажное тепло и щекотные запахи Ма Боба, отдающие кухней — розмарин и мята. Прикосновение матери всех Лоа обманчиво ласковое, однако Флор не сомневается — стоит той захотеть, легким движением своих нечеловеческих рук Ма Боба вдавит ничтожную девчонку в землю по самую макушку. Лоа настолько отличны от людей, что невозможно точно угадать, каким действием можно их расстроить, каким порадовать. Даже опытные жрицы иногда ошибаются и расплачиваются собственным здоровьем… или душой… А Флор пока не жрица, про опыт и говорить не приходится. И она понятия не имеет, как ей себя вести. Все бабушкины записи вылетели из головы, в памяти пусто как в первый день жизни. Или в последний. Вдруг ей только показалось, что Лоа приняли её подношения, а на самом деле её глупые подарки были отвергнуты. И сейчас настал миг расплаты. Флор ждет… ждет… но ничего не происходит. Она замечает, что стоит какая-то неестественная тишина, только не может вспомнить, насколько давно не слышит ни звука. И запахи… Она больше не различает ни благоухания лилий и розмарина, ни пряного амбре перца, ни плотного земляного духа грибов и мха. Это ужасно пугает, внутри все сжимается от дурных предчувствий, но тело не трясет от озноба, как минуты назад, Флор знает, что обнимает себя, однако вообще ничего не чувствует. А ведь совсем недавно ноги зудели от крапивных ожогов, и камешки больно впивались в кожу. Земля под коленями становится мягкой и теплой, будто живой. Не устояв, девочка валится ничком на рыхлый холмик. Он медленно и ритмично вздымается и опадает под ней, словно могила дышит. В нос и рот, и в зажмуренные глаза набивается пыль, но Флор не может отвернуться или хотя бы чихнуть. Внезапно каждая мельчайшая пылинка превращается в тонкую как паутина нить, проникающую в ее горло и дальше — в легкие, в желудок, в сердце. Все тело Флор пронизывают эти нити ослепляющей боли, мир кружится, и темнота расплывается яркими кляксами бензиновых разводов. Она бьется в мучительных судорогах и кричит, но крик тонет в какофонии звуков, доносящихся со всех сторон. Шум ветра превращается в заунывные стоны, шелест травы и листьев — в зловещий шепот. Боль наполняет до краев, выворачивая душу наизнанку, всё её существо становится болью. Неясные размытые фигуры окружают Флор, наблюдая за муками, через которые ей суждено было пройти лишь потому, что она из рода Бойи. Она сыплет ругательствами, которые двенадцатилетней девочке знать не положено, да разве ей есть сейчас до этого дело? А в следующий миг клянется в любви к Лоа и умоляет о пощаде, но обряд не прервать и не отменить — дар должен перейти к ней, раствориться в ней, стать с Флор одним целым. И вот когда боль достигает апогея, и кажется, что уже не выдержать, приходит облегчение. Нет, мука не прекращается, но мир, состоящий из радужных туманных пятен постепенно обретает четкость. Рассвет освещает каменные надгробия, заставляя их сиять мягким розовым светом. Флор смотрит, как искрятся крошечные сколы. Она различает травинки вокруг могил, сеть тонких прожилок на узких листьях, она видит, как сок поднимается по стеблям, видит паутину прозрачных корешков, обнимающих частицы почвы. Флор наблюдает мириады насекомых, буравящих верхний слой земли, видит в глубине прогнившие доски и под ними желтые кости, опутанные волокнами распавшейся ткани… и она видит женщин, которыми были эти кости… Флор поднимает взгляд. Сотни прозрачных фигур, похожих на человеческие, и вообще ни на что не похожих, обступают ее со всех сторон. Они изучают ее с отстраненным любопытством или с вражебным вниманием, что-то говорят на непонятных наречиях, кричат, шепчут, бормочут и воют, наполняя уши Флор невообразимым гамом. Девочка зажмуривается, но это действие абсолютно ничего не меняет. И она понимает, что смотрит не глазами. Точнее, глазами она тоже смотрит, но теперь её зрение не ограничено одним лишь материальным миром. Многообразие и многоцветье великого множества миров наслаиваются и дробятся, взрывая мозг. — Бабушка! — стонет Флор, зажимая ладонями уши. — Теперь этот дар твой, — говорит девушка с толстыми черными косами, на ее лице облегчение и счастье. Это бабушка, но не седая старуха, которой знала ее Флор, а юная дева, того возраста, когда она сама приняла дар. Они очень похожи, те же черты девочка каждый день видит в зеркале. — Я не хочу, — скулит Флор. — Мне он не нужен. — Ты знаешь, что делать, — легкомысленно отмахивается юная бабушка и уходит, растворяясь среди множества других фигур. Флор знает. Этот дар, это проклятие отныне будет с ней, она всегда будет ощущать на себе взгляды бесчисленных духов, чувствовать их тревоги и страхи. Она и не подозревала, что мир, казавшийся ранее сложным лабиринтом, полным загадок и опасностей, на самом деле был маленьким, простым и понятным. Не то, что теперь. — Ты обещала положить на мой алтарь табак самого дорого сорта, жрица. Не обмани. Девочка ощущает, как огромная ладонь Лоа теплет ее по волосам. Снисходительный смех Папы Легба раздается над самым ухом и смешивается с громовой какофонией других звуков. Флор отрешенно кивает и, пошатываясь, поднимается с колен. Духи слегка расступаются, открывая ей проход. Дар не даст ей передышки, он всю жизнь, каждый день, каждую минуту будет ослеплять и оглушать ее, терзать чужими страданиями, мучить и испытывать на прочность. Убивать. Каждый день, каждую минуту. Пока не убьет. И тогда Флор умрет. Но только после того, как следующая Ле Бойи, ее внучка, примет дар, Флор, наконец, будет свободной.