И пробудившись, они оставили разруху

Крадение

Летом нет места шепоту. Крику — да, потому что о продолжении жизни солнце смертным напоминает её же собственным окончанием: звери разрывают на части свежие трупы, мухи кружат над оскаленными зубами, пока плоть не догниёт, оставив после себя сладостно-тошнотворный смрад и обесцвеченные кости. Солнце — это жизнь: детёныши покидают утробу, пока ещё тепло, а еда находится в избытке. Это выпотрошенное на земле соревнование, обрызганное кровью. Летом нет места шепоту, ведь она присваивает добычу, оставаясь никем не замеченной. Женщина, облаченная в траурное платье, появляется в лесу. Её лицо скрыто льняной вуалью. Она несёт убитого оленя, которого любой охотник, у которого есть хоть капля сострадания, отдал бы ей сам. Всё-таки, говорят, пока она выпивает кровь из разорванной глотки, она прекрасна. Она печальна. Она одинока. А солнце доводит смертных до глупостей, и потому никто не задаётся вопросами, когда в ночи́ раздаются крики, а она волочет мужчину в руины. Это виновато сакэ. Или медведи. Или гордость. Но никогда не женщина в простых одеждах, женщина с нежными руками, скорбящая и измождённая. Летом никто не замечает ещё один труп.

Огонь

Он не был рождён огнём. Огонь не зажег искру, повёвшую скелетов в ночной пляс, ведь огонь был последствием искры. Огонь — это химическая реакция. Хотя это распространенная ошибка — говорить, будто он бык, зарезанный без уважения и смысла. Будто он бросился в огонь, преследует тех, кто его не уважает. Ошибочно, едва ли понимаемо. В мире нет ему подобного. Снег тает под его копытами, когда он берет след на тропе. Кто-то бы назвал это глупостью. Смертные сделаны из стекла и бумаги, коснешься — и исказятся в неузнаваемое. Это наполняет красками их мировоззрение. Ничего из того, что они видят хорошим, не может быть рождено из крови, ведь кровь теплая и утешающая, словно прячущееся за затопившими небо облаками солнце. Облака толстые и серые, будто доспехи, закрывающие от мира. Тепло — это хорошо, когда его можно укротить, думает он. Тепло — это хорошо, когда оно надёжно спрятано за камнями, или когда отдаленное тепло огня согревает пальцы, которые теперь отчаянно сжимаются на лезвии. Мировозрение смертных разукрашено смертью, всегда цепляющейся за край сознания. Они не верят, что скелет, окруженный теплом, может родиться из тех же субстанций: жизни, тепла и любви. Кровь падает на снег как лепестки с деревьев. За время, которое займёт брызг, он уже вложил свой меч в ножны. Он оставляет труп там, где тот упал. И если бы труп упал ближе, то мог бы умереть в тепле.

Возвышающийся

Он не привлекательный. Он всегда это знал, ведь этот факт установлен с момента его создания: он был создан как оружие, после стал монстром, а после — кем-то вроде бога. Так его, конечно, никто не называл, потому что вызванная присутствием богов дрожь свидетельствует о смирении или благодарности. Но когда появляется он, во всей своей славе, смертные давятся страхом, их мышцы немеют, ноги отказываются бежать. Полезное для оружия качество. И всё же, ему безразлично, находят ли другие его привлекательным. Он не привлекателен. Попытки изменить себя приятными запахами или красивыми тканями никогда не спрячут то, чем он является. Он возвышается над деревьями и горами; когда он рычит, вулканы извергаются из его пасти, как и обсидиановые острые зубы, способные пронзить сердце бога. Оружие, предлагающее оливковую ветвь или полное уничтожение, без необходимости отправлять хрупкие резервы на линию огня. И всё же некоторые его любят. Маленькие демоны, которые копошатся вокруг него как ухаживающие за королевой муравьи, тянутся к нему из-за тогочто он непривлекателен. Они вздыхают при виде его проклятых глаз и танцуют в перегретых бассейнах, будто им действительно доставляет удовольствие в них находиться. В его честь они устраивают бои и проводят пиры. Они боятся его, это так, ведь он намного больше любого монстра, которого они когда-либо видели, — но они любят его. Так что когда смертные отступают и вздыхают при виде мужчины с разорванной войной кожей, запечатлённой в золоте подобно живой статуе, он не может не скалить игольчатые зубы в улыбке подобно континентам, раскалывающимся по швам. Он не прекрасен. Он — металл, брошенный в печь и извращённый в новые формы; он — искусство.Он — магма и металл; непредсказуемый вулкан, который не объявляет прежде, чем взорвется. Он не привлекателен, но они не могут отвернуться. Он возвышающийся, как сверхновая, поглощающая планеты и разбрасывающая кирпичи жизни, чтобы возвести их заново. И за это он любим.

Предмет

Предметы всегда служат цели. Это жизненная истина, простая и неоспоримая, как восход солнца или постепенный выход луны из орбиты. Отрицай или нет, вещи не создаются чтобы просто существовать.Они заполняют какую-то нужду. Предмет может принести владельцу радость или вызвать у других зависть, или вспыхнуть холодной сталью, обрывая чужую жизнь. Так или иначе, у каждого предмета есть предназначение, и это предназначение редко остаётся невыполненным. Он — предмет с предназначением. Он убивает. Он — холодная сталь, видящая умирающий свет и мерцание звёзд, и он настолько омыт кровью, что может продолжать двигаться без направления. Ему не нужна рука, чтобы обнажить меч. И больше у него нет руки. На этом поле четыреста три трупа, обезглавленных, выпотрошенных и наполненных мухами. Он принадлежал одному из них. Он проливал кровь и исполнял свое предназначение, и это его награда. Жизнь. Он рожден кровью, и он будет исполнять свое предназначение с гордостью. Стук копыт раздается эхом над холмом. Он вытаскивает меч из трупов. У них до сих пор осталось свое предназначение.

Слава

Никто не смеет называть его ложным богом, ведь это понятие само по себе бесполезно. Бог- что такое бог? Что делает бога богом? Это не может быть сила, ведь если бы дело было в ней, зме́я бы давным-давно начали боготворить. Это не может быть великодушие, ибо он щедро одаривает благами существ, которые копошатся на острове о́ни. И даже не поклонение, ведь лисы склоняются в почтении, а люди просят о благословении, стоит ему лишь выйти. Концепция божества — лишь грань, знак уважения, знак того, что он добр к нам. Это смешно. Ничто в этом мире не может указать на то, что он ложен, никто не может потребовать у него сорвать пурпур и золото с его тела или отречься от титула. Никто не в праве что-либо от него требовать, ведь это — всего лишь слова. Он бог настолько, насколько богом может быть любое поклоняемое существо, наделённое силой и великодушием. И поэтому он будет настолько велик, насколько пожелает. Он примет титулы и славу; исцелителя или демона, или всего, что между, ведь поступки всегда ценились выше слов. Ему не нужны молитвы, и всё же он примет их. И если он сочтёт кого-то омерзительным, ничто его не остановит. На лик его не смотрят, ведь единственное, что лишает бога его сущности — это изъяны. И если в его силах это предотвратить, больше никто не узреет его лицо.

Разделённый

Однажды он был единым существом. Он был зимою, воплощённой в плоть, скрипом снега под ногами и ветром, яростно бьющим по непокорённым горам. Он был временем и пространством, безжалостно продолжающим свой бег, невзирая на крики, доносящиеся снизу. Я потом его разделили, заточили в статуях, и больше он не был им. Он стал ними. Он превратился в не более чем предостерегающую сказку или триумфальную басню; они стояли за вратами и считали проходившие мимо года, месяцы, часы, минуты, секунды. Они были не зимой, и они были не временем, они были не им. Они — самые ближайшие к детям существа, которые могут появиться среди демонов. Они не просто товарищи, они братья по оружию — они две половины одного целого, два разума в двух телах, сталкивающихся как шестерёнки в механизме. Они строят планы и размышляют, они спорят и любят друг друга. Не так, как господин любит своих слуг или человек любит богов. Они любят друг друга с дикой страстью, которая дала бы силы сокрушить само время, грози другому опасность. Он, может, исчез, а им никогда не обрести его необузданную силу, но смертные не ведают, насколько они правы в своих разговорах о вере и любви. Именно вера и любовь позволяют демонам-близнецам превзойти всё, что он мог бы сделать, ведь стоит одному закричать — второй тут же поспешит на выручку. Вместе они дополняют и усиливают друг друга. Их — двое, пара, которая наслаждается разлукой, ведь их воссоединение приносит больше тепла и любви, чем когда-либо сможет подарить солнце. Они — равны, они — товарищи, друзья и братья. Подобных им в мире нет. Он был разделён, но они — никогда.

Просчет

В системе ошибка. Согласно расчетам, он должен был впасть в спячку. Температура воды находится ниже замерзания, удерживая только соляную жидкость внутри. Они закачивают какой-то газ, заменяющий кислород — нечто, что навевает сон животным, и всё же они совершили ошибку. Он не знает, что он или для чего был создан, но что он знает — он не похож на них. Они теплые, ведь в местах, в которых их дыхание бьёт по стеклу, конденсируется вода; он чувствует через пол, как бьются их сердца. Мир — это вибрация и звук, которые они точно не могут слышать. Он не понимает голоса. Но они похожи на ледяной треск в воде. Они — набегающие волны и образы мест, которые он не видел; бездонное море, тянущееся далеко в туманный рассвет. Они его не слышат, ведь, если бы могли, то не мучались вопросом, почему он не впадает в спячку. Ответ, конечно, всё тот же — они ошиблись в расчетах. Они верили, что извлекли плоть демона, идеальное оружие для борьбы с надвигающимся бедствием — монстрами, беснующимися около их лабораторий. Они создали жизнь. Но голоса утверждают, что слова бесполезны, и лишь поступки имеют значение. Эти голоса рассказывают о любви, и страдании, и искусстве. Эти голоса обращаются не к нему — они обращаются ко всему, что готово внемлить. Ошибки в расчетах выстраиваются в неожиданные химические структуры, порождая нечто новое из массы мертвой плоти, которая однажды была чем-то вроде демона и бога одновременно. Он одновременно и демон, и бог. Они пытались изобрести оружие. Они изобрели нечто хуже.