Дневник смерти

«Я не впервые работаю с трупами, моё психическое здоровье в порядке,» — он повторял эти слова в своей голове, будто мантру, будто это единственная истина, которая спасает от хаоса. Но в душе что-то неизбежно скреблось, как ржавый гвоздь по металлу. Странное, тяжёлое, тревожное ощущение, что что-то приближается, что-то зловещее, что невозможно остановить. «Это не что-то мистическое,» — снова и снова повторяет себе, но холодный пот стекает по спине. «Нет, я не верю в призраков или демонов…» Хотя, разве имеет значение, во что ты веришь, если твой разум, как сломанные часы тикает с каждым мигом всё громче? Может, это не мир снаружи меняется, а его собственное восприятие треснуло, как стекло под давлением. Эти ночные смены. С каждым разом, когда он переступает порог морга, грудь сдавливает, как будто что-то невидимое, древнее и безымянное, разжало свои когти прямо над его головой. Это ощущение невозможно игнорировать. Оно шепчет на грани слышимости, но смысл его ясен: «Беги!». А он не может. Он прикован к этим стенам, к этому месту, к своей работе. Он обязан быть здесь, потому что «куда ещё бежать?». Иногда его сердце начинает биться так сильно, что кажется, вот-вот оно вырвется из грудной клетки, а в голове пульсация нарастает с такой силой, что ему хочется кричать, но вместо этого он пишет. Бертран пишет всё это, пытаясь поймать мгновение, когда его мысли перестанут крутиться в спирали безумия. Он берёт свой дневник и начинает писать снова: «Сегодня будет тихо. Тихо, как всегда. Только трупы и я. Они лежат, недвижимые, но я знаю, что они помнят. В каждой клетке их плоти хранится память о том, как они умирали. Может, они и не оживут, но их память живая. Она скользит по стенам, шуршит в тишине. Порой мне кажется, что я могу почувствовать их мысли… Но это только усталость. Разве могут мысли быть мертвыми? Мёртвые ли они вообще? Или мы, живые, всего лишь медленно движемся к состоянию, в котором они находятся сейчас? И что, если… Нет, я не верю в это. Нет. Но почему тогда я слышу этот звук? Шёпот за спиной. Поворот головы — никого. Кто говорит со мной? Это только я. Только я сам с собой, и это пугает больше всего. Может, я тоже уже мёртв, просто ещё не понял этого?» Ручка скользит по бумаге быстрее, чем сознание успевает формулировать мысли. Как будто его мысли — это не его мысли, а поток чего-то чужого, чего-то тёмного и вязкого. Ручка трещит в пальцах, но он не останавливается. Он чувствует, что если перестанет писать, то треснет изнутри, как старое зеркало. «Моя мать… Она умерла, но она здесь. В каждом углу, в каждом тенистом углу, где свет не доходит. Она знает. Она видела, что я не могу признаться себе. Я должен был её спасти. Но она ушла. Как и все. Все уходят, но они остаются. Почему они остаются? Может, они ждут, когда я присоединюсь? Может, это она шепчет мне в ночи, когда я закрываю глаза? Может, я уже в Аду, и работа с трупами — это просто напоминание о том, что я ещё жив? Но я ли жив, если каждый день вижу смерть, слышу смерть, чувствую её дыхание? Это не так. Нет. Это просто усталость. Просто трупы. Они не могут ничего чувствовать. Они мертвы. Мертвы. Но почему мне кажется, что они на меня смотрят?..» Бертран замирает на миг, его дыхание сбивается, рука дрожит. Он смотрит на записанные слова и пытается вырвать их из сознания, но они запутываются в его голове, как нити, которые невозможно развязать. Захлопнув блокнот, Бертран откинулся на спинку стула и уставился на мерцающую настольную лампу, которая освещала рабочий стол мягким, приглушённым светом. На столе стояла его неизменная кружка с остывшим чаем — вкус знакомый, но горьковатый. На блюдце лежали шоколадные печенья, превратившиеся в сухие комки. Срок годности давно истёк, но Бертрану стало интересно: какой теперь у них вкус? Рука потянулась за одной из печенек, и в этот момент лампочка внезапно взорвалась резким хлопком. Вся комната погрузилась в густую, как смола, тьму. Но Бертран не вздрогнул. Тьма для него — это не враг. Она была ему привычна, почти родная. Лампочки у него взрывались часто — уж слишком старая проводка. Он нащупал новую лампочку в ящике стола, вкрутил её, и свет снова мягко залил комнату. «Вот и всё,» — пробормотал сам себе. Он никогда не включал верхний свет. Его раздражал яркий, холодный блеск люминесцентных ламп, который только усиливал мрачность морга, делая тени длиннее, глубже. От этих теней на стенах было не по себе, будто они жили своей собственной жизнью. Бертран снова перевёл взгляд на стол. Пустые бланки отчётов лежали перед ним, как немой упрёк. «Ах, чёрт,» — стукнув себя по лбу, он вспомнил, что забыл написать отчёт о последнем осмотре тела. Только что осмотрел, но забыл. Хорошо хоть успел вернуть труп в холодильник. А ведь пару раз он оставлял их на каталке, и было совсем не весело случайно обернуться в полумраке и увидеть, как на тебя смотрят мёртвые, словно вылезли из своих ящиков, чтобы пошутить. Он понимал, что это только его воображение играет злые шутки, но каждый раз приходилось насильно убеждать себя, что он здесь единственный живой. Подавив странное чувство тревоги, мужчина принялся заполнять отчёт. Стандартная процедура, сухие цифры и описания. Когда наконец закончил, решил ещё раз, ради спокойствия, осмотреть тело. Вытащив на каталке старушку из холодильника, внимательно прошёлся взглядом по её коже, лицу, застывшему в невыразительном, вечном покое. Всё выглядело так, как и должно. Никаких изменений. Ничего. Он глубоко вздохнул, закатил тело обратно и закрыл дверь холодильника. Возвратившись в кабинет, Бертран вдруг почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он остановился на пороге. Его блокнота на столе не было. Пропал. Он почувствовал, как внутри всё жалось, как тело пронизывает холодный ужас. Руки задрожали. Он не мог позволить себе потерять дневник — все его мысли, его жизнь, его боль, всё, что держало его разум от распада, было там, среди этих страниц. Паника начала нарастать, как туман, затягивая его. Он метался по кабинету, хватался за книги, поднимал папки, заглядывал в каждый уголок, под каждый стул, в каждый ящик. Но блокнот будто испарился. Виски пульсировали, боль накатывала волнами. Грудь сдавило так сильно, что едва мог дышать. Мысли в голове закрутились, как вихрь, от чего хотелось кричать. «Куда он делся? Кто мог его взять? Никого ведь нет… Я один… Всегда один. Может, это… Нет, не может быть. Трупы не двигаются. Они мертвы» Он судорожно глотнул холодного чая, пытаясь заглушить подкативший рвотный рефлекс, когда почувствовал, что кто-то стоит прямо за его спиной. Едва успел развернуться, как внезапно врезался носом в твёрдую грудь. Сильная боль пронзила его, он зашатался, роняя кружку, чай выплеснулся на пол, расплескавшись тёмными пятнами. — Ты это ищешь? Бертран, моргая от резкого удара и пытаясь восстановить зрение, сфокусировался на предмете в руках мужчины напротив. Дневник. Его сердце сжалось. Дэвид держал его блокнот в руках, слегка покачивая его, как будто это был какой-то трофей. Бертран уже протянул руку, чтобы забрать его, но Дэвид поднял руку выше, заставляя того замереть. — Ты же знаешь, что мне всегда было интересно, о чём ты здесь пишешь, — продолжил Дэвид с насмешливой улыбкой, — и когда увидел его без присмотра, решил: а почему нет? Ты всерьёз считаешь, что нужно записывать все эти… Твои странные мысли? — Отдай, — тихо, но с явной угрозой пробурчал Бертран, чувствуя, как пульс участился. — Твоё, твоё, — сказал Дэвид, поднимая дневник чуть выше, будто специально дразня, — но, согласись, интересно же. Кто бы мог подумать, что ты действительно серьёзно всё это записываешь. С самого первого дня на работе у Бертрана с Дэвидом не сложилось. Дэвид, этот самодовольный охранник с раздутым эго, всегда находил повод поддеть его, высмеять перед другими. Бертрану это было неприятно, но он старался не реагировать, понимая, что вступать в споры только хуже. Дэвид же наслаждался тем, как он выводил людей из себя — особенно тех, кто был не такой, как все, как Бертран. Его насмешки всегда были меткими, а колкие фразы — как удары ножа, скрытые за фальшивой дружелюбностью. — Что ты от меня хочешь? — наконец, сдавшись, выдохнул Бертран через нос, пытаясь взять себя в руки. — Хочу, чтобы ты перестал страдать хернёй, как малолетка. И стал наконец-то взрослым. Посмотри на себя: работаешь с трупами, а ведёшь себя как какой-то подросток с этими дневничками. — Ты же понимаешь, насколько абсурдно это звучит из твоих уст? — Бертран сдержанно качнул головой, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. — Сейчас малолетка — это ты. Я имею полное право вести личный дневник, и в этом нет ничего такого. Я никому этим не делаю плохо. — Личные дневники только маленькие девочки ведут. Ты что, маленькая девочка? — Дэвид усмехнулся, с наслаждением наблюдая за тем, как раздражение нарастает в зеленых глазах. Бертран не стал вестись на провокацию, хотя его тело напряглось. Сдерживая гнев, он молча покачал головой, чувствуя, как кулаки сжимаются ещё крепче. Будь у него менее сдержанный характер, он, возможно, и врезал бы этому мудаку прямо сейчас, но что-то внутри останавливало. Этим что-то было не только чувство самоконтроля, но и слабый луч рассудка, который кричал: «Не ведись! Это не стоит твоих нервов». В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл ещё один человек. Эндрю, лаборант, немного небрежно застёгивая белый халат, торопливо заходил в комнату, опоздав в очередной раз. Он был студентом, проходящим практику у Бертрана, и, хотя частенько задерживался, сегодня его появление было как нельзя кстати. Эндрю и Бертран ладили, у них были почти дружеские отношения, чего нельзя было сказать про всех остальных сотрудников. — Прости за опоздание, — начал оправдываться Эндрю, но замолк, когда увидел, что дневник Бертрана оказался в руках Дэвида. Лицо младшего резко изменилось, его глаза сузились, и он решительно шагнул вперёд. — Кажется, ты должен стоять на своём посту, Дэвид, а не развлекаться здесь. Ты ведь понимаешь, что если я так легко сюда прошёл, то кто-то другой мог бы тоже? Охранник нахмурился, не ожидая такого прямого вызова от студента. Он на секунду замешкался, но затем, пренебрежительно хмыкнув, бросил дневник на пол. В тот момент, когда Бертран уже приготовился наклониться, дабы словить дневник, Эндрю успел сделать шаг вперёд и ловко поймал блокнот, прежде чем тот коснулся земли. «Спасибо,» — тихо произнёс старший, пытаясь отдышаться. Его сердце всё ещё колотилось, но теперь это был не страх — это было глухое, сдержанное раздражение и благодарность. Эндрю молча кивнул, передавая ему дневник, но бросил ещё один быстрый взгляд на Дэвида, в котором читалось предупреждение. Дэвид, чуть нахмурившись, развернулся и вышел из комнаты, бросив через плечо: «Ещё увидимся». Комната снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь слабым треском настольной лампы. — Почему ты ему не можешь дать отпор? Он же мудак, — начал Эндрю, наблюдая за тем, как Бертран нервно листал страницы дневника, боясь обнаружить там чужие записи или следы чужих мыслей. Не найдя ничего подозрительного, он с облегчением прижал блокнот к груди и глубоко выдохнул. Эндрю не считал его поведение странным, наоборот, оно вызывало в нём искренний интерес. Судмедэксперт, который вёл себя как отшельник, без друзей, родных, или даже домашних животных — только дневники, в которых запирал все свои мысли. Бертран ничего не ответил на вопрос, уставившись в пустоту, а Эндрю, решив не углубляться в тему, быстро схватил одну из шоколадных печенек со стола. Он уже собирался засунуть её в рот, как Бертран внезапно рванулся, пытаясь выхватить у него еду. Вместо этого же он неловко навалился на студента, прижав его к столу всем своим весом. Бертран был щуплым, небольшого роста — около 170 сантиметров, болезненно худощавый, и явно неуклюжий. Эндрю же был полной противоположностью: высокий, мускулистый, свежий и энергичный, а халат, который он носил — тот самый, что Бертран отдал ему несколько месяцев назад, потому что у парня не было денег на новый, — был ему мал, отчего плотно обтягивал каждый мускул. — Это у тебя такая фишка — прижимать меня к столу? — с лёгкой ухмылкой пробормотал Эндрю, склонившись над своим неожиданно агрессивным начальником. — Я не… Нет! Я просто… Это печенье, оно просрочено. Его нельзя есть, — попытался оправдаться Бертран, краснея от неловкости. — Я и не такое съем, — ухмыльнулся Эндрю, демонстративно поднося печенье к губам. — Эй! Не надо. Если ты голоден, я могу что-то приготовить… — неожиданно для себя выпалил Бертран и тут же прикусил губу, осознав, что сказал. — Ты приглашаешь меня к себе домой? — с усмешкой и заметным энтузиазмом переспросил студент, глядя прямо в глаза Бертрану, который явно не ожидал такого поворота. — Это… Наглость! — Тогда я съем печенье, — нахально ответил, открывая рот, чтобы сделать первый укус. Бертран снова бросился на него, пытаясь выхватить печенье, но Эндрю поднял руку вверх, усложняя задачу. Теперь Бертран прижимался к нему плотнее, его хрупкое тело касалось мускулистой фигуры студента. Трение между их телами, смешанное с неловкой близостью, заставило Бертрана закрыть глаза. Он чувствовал, как сердце учащённо бьётся, кровь приливает к щекам, а жар поднимается к лицу. «Нет, нет, нет… Только бы ничего не произошло,» — проносилось в его голове. Он с ужасом осознавал, что в этот момент его не только физически, но и эмоционально тянуло к этому юному парню, и это было пугающе. Эндрю, наблюдая за Бертраном, тоже боролся с собственными чувствами. Его тянуло к этому странному, но загадочному мужчине, и он чувствовал, как желание прижать его к себе ещё крепче, ощущая холодную, но такую манящую кожу, нарастает. — Хорошо, после работы поедем ко мне. Только не ешь это, прошу, — наконец, сдался Бертран, выдохнув с облегчением, словно победив в неравной битве с собой. Услышав эти слова, Эндрю, словно ребёнок, бросил печенье на пол и широко улыбнулся, демонстрируя все свои белоснежные зубы. Бертран сперва посмотрел на его самодовольное лицо, потом перевёл взгляд на печенье, лежащее на грязном полу. — Но сначала помой пол, — строго произнёс, наконец отстраняясь от студента и садясь на своё место. — Я прихожу к тебе познавать что-то новое, а не мыть пол. Это не моя работа, — но что бы он не говорил старший был непоколебим. Хоть с виду он казался неряшливым — в его рабочей зоне должна быть чистота. — А чашку я не уронил, так что сам её подними. Я не буду её поднимать. Слышишь? — он специально выводил его из себя, ибо ему было интересно как тот себя поведёт, и он был готов надоедать ему до тех пор, пока не сорвёт голос. Бертран, желающий поскорее обрести долгожданный покой, со скрипом отодвинул стул и опустился на колени. Он собрал осколки чашки, но каждый осколок в его руках ощущался не просто как стекло — это были фрагменты чего-то гораздо большего, будто он прикасался к собственной сломанной душе. Каждый раз, когда его пальцы касались холодного, мёртвого стекла, боль вспыхивала в груди. Это была не просто чашка, это была часть его жизни, и сейчас она лежала перед ним, разбитая на куски, как и он сам. Эндрю стоял над ним, словно тень. Высокий, сильный, с холодным огоньком в глазах. Его присутствие не просто давило — оно поглощало. Бертран ощущал, как каждый мускул в его теле напрягся, как по коже пробежала дрожь. Мурашки вздыбили волоски, и он больше не мог вынести этот взгляд. Этот тяжёлый, ледяной взгляд, будто через него смотрела сама смерть. Это не был обычный студент, это был кто-то другой. И этот кто-то, казалось, мог раздавить его одним лишь желанием. Бертран пытался отвлечься, собрать свои мысли, но они метались в голове, словно стая разъярённых ворон. Паника захлёстывала его, парализуя каждый вздох. Он осмотрелся по сторонам, ожидая увидеть что-то, что скрывается в тени, что-то, что наблюдает за ним из темноты. Ничего. Но в этом и был весь ужас. Тишина, пронзающая темноту. И этот взгляд. «Не смотри,» — прошептал он себе под нос, будто эти слова могли спасти его от надвигающейся катастрофы. Он отвернулся, стиснув зубы, пытаясь унять дрожь. Но она усиливалась, и вместе с ней рос страх. Эндрю шагнул назад, его пальцы нервно сжали край стола, словно он только что очнулся от странного транса. Он проморгался, его лицо на миг смягчилось, но Бертран уже не мог избавиться от образа того взгляда — отрешённого, с налётом чего-то зловещего. — Что?.. Я… Я задумался, — сказал Эндрю, его голос звучал глухо и отстранённо. Он нагнулся к Бертрану, быстро забрав осколки из его рук, но при этом замер, когда его пальцы коснулись холодной кожи. В его взгляде снова мелькнуло что-то необъяснимое, что-то пугающее. Бертран не мог больше этого выносить. В голове всё крутилось, как вихрь — мысли, страхи, образы. Всё слилось в одну сплошную волну паники. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он выронил остатки осколков прямо на пол, не в силах удержать их больше. Резко вскочив, он схватил свой дневник, его единственное спасение, его единственный способ сохранить остатки рассудка. И ничего не сказав, выбежал из комнаты, оставив Эндрю в тишине. Бертран бежал, словно за ним гнались. Его ноги тяжело несли по коридору, где стояли ряды холодильников с телами, тихо скрытыми за стальными дверями. Они были мертвы, как и он внутри. Всё, что осталось — это лишь трупы, и он среди них. Он рухнул на лавочку, едва переведя дух, и, дрожащими руками открыв свой дневник, принялся лихорадочно писать. Чернила выливались на страницы, как кровавые потоки мыслей, которые не давали ему покоя. Слова становились спасительной нитью в этом бесконечном хаосе его сознания. Каждая строка была как крик в пустоту, крик, который он не мог больше держать внутри. Чем быстрее он писал, тем больше ему казалось, что он уходит от безумия, что эта тьма внутри его наконец обретает форму, не разрушая его окончательно. Но даже когда он писал, даже когда чернила покрывали страницы, он не мог забыть этот взгляд. Тёмный, как бездна, взгляд, который теперь будет преследовать его всегда. «Почему я не могу избавиться от этого взгляда? Этот взгляд… я чувствую его кожей. Как будто он проникает глубже, чем просто в глаза. Глубже, чем я хочу позволить. Когда он смотрел на меня… Я снова почувствовал это. Мурашки, холод. Но это был не страх смерти, это был другой страх. Страх живого, страх того, что я не понимаю, как на это реагировать. Эндрю. Его глаза, они были… Слишком. Я не могу объяснить. Это был взгляд, который я видел у трупов, но не совсем. Трупы просто… Пусты. Там ничего нет. Просто оболочка, застывшая маска. А в его глазах было что-то иное. Огонь? Да, но не тот, который согревает. Скорее тот, который сжигает до пепла. Это то, чего я всегда боялся — живые мертвецы. Он живой, но в то же время мертвее, чем они. Его взгляд пугает меня до дрожи. И этот страх… он парализует» «Обычно я знаю, как справляться с тревогой. Пишу, говорю сам с собой, думаю. Но этот страх — он не от того, что Эндрю может причинить мне вред. Нет. Это что-то более глубокое. Он смотрел на меня так, будто хотел больше, чем просто смотреть. Но неужели это всё не в моей голове? Может, я придумываю это? Может, это просто моя навязчивая паранойя? Или нет? Нет, не могу себя обманывать. Этот страх — реальный. Я его чувствую, как чувствую холод металла при прикосновении к трупам. Как будто он хочет от меня чего-то, чего я не могу дать» «Чёрт, почему я снова думаю о том, как он прижимал меня к столу? Что со мной происходит? Я должен был просто остановить его, но вместо этого я замер, чувствуя его тепло и… Чёрт возьми, как это возможно? Мне стало не по себе, но не от страха — от чего-то другого. От того, что мне это понравилось. Да, вот что пугает больше всего. Мне это нравится. Это неправильно, это абсурд, но я не могу выкинуть из головы эту картину. Мой собственный организм предаёт меня. Я прижат к столу, его тело над моим, его прикосновения… и мне нужно больше, чем просто избавиться от этого ощущения. Это мучает меня. Я не хочу этого, не должен хотеть. Но почему же я вспоминаю каждую деталь? Почему мне хочется узнать, что дальше?» «Его прикосновение было не просто давлением. Это был вызов. Он знал, что делал. Чёрт, он точно знал. Как будто он хотел испытать меня, проверить мои границы. А я? Я просто отступил, сдался. Позволил ему быть выше, сильнее. И в этот момент, когда наши тела соприкоснулись, я почувствовал этот странный трепет, который до сих пор не отпускает меня. Может, это из-за того, что я так долго один. Один среди мертвецов. И вот, живой человек касается меня, и я больше не могу отличить страх от влечения. Это ненормально. Это ужасно. Я теряю контроль над собой» «Он выше, сильнее, красивее. А я — кто я? Болезненный, замкнутый, слабый… Да, слабый. В этом весь корень проблемы. Мне нравится эта слабость. Мне нравится, что он сильнее. Я это признаю. И это поглощает меня, как тьма. Как будто я снова один среди трупов, только на этот раз труп не мёртв. Я боюсь того, что чувствую. Боюсь признать, что это не просто страх. Это… что-то большее» «И теперь я боюсь, что он заметил. Заметил, как я реагирую на него. Эти моменты у стола. Когда его руки поднялись, когда его тело касалось моего. Он видел это. Видел, как я не смог сдержать дрожь. А что, если он захочет большего? Что если я этого тоже захочу? О, Боже, что со мной? Я не могу так дальше. Мне нужно от него держаться подальше. Если я буду слишком близко, я потеряю себя» «Этот страх растёт внутри меня, но не из-за того, что я боюсь Эндрю. Я боюсь того, что мне нравится его присутствие. Как тьма, как холод, как смерть, которая больше не пугает. Он тоже пугает меня, но не тем, чем должен. Боюсь не его, а самого себя рядом с ним» «Чёрт возьми, мне нужно писать больше. Больше, чтобы не сойти с ума. Он не должен знать, что я чувствую. Никто не должен знать» Бертран захлопнул дневник и прижал его к груди, как если бы это было единственное, что удерживало его от полного распада. Эмоции медленно стихали, оставляя после себя пустоту и облегчение, подобное тому, когда, неся тяжёлый груз, наконец-то отпускаешь его. Голова была пуста, тело — расслаблено. Он сидел в коридоре среди холодильников, окружённый почти абсолютной тишиной, лишь слабое гудение электрики и дыхание смерти были его единственными спутниками. Спустя какое-то время он услышал приближающиеся шаги. Эндрю подошёл к нему тихо, словно виноватый щенок. Бертран открыл тяжёлые, горячие веки и взглянул на парня. Эндрю больше не выглядел как тот, кого он видел несколько минут назад. Он выглядел… Обычным. Смотрел на Бертрана человеческими глазами, без той ледяной отрешённости, которая пугала и одновременно притягивала. И только сейчас Бертран осознал, почему его так завораживал тот взгляд. Ведь когда на него смотрели трупы, их мёртвый взгляд был нацелен только на него. В их мире он был особенным, он был тем, кто видел их в их самой уязвимой форме. И во взгляде Эндрю тогда было что-то похожее — как будто Бертран для него был кем-то, кто тоже важен, кто выделяется среди остальных. Но теперь этот взгляд исчез, и на его месте было обычное, обыденное человеческое лицо. И это ему не нравилось. Молчание между ними нарушил внезапный звук — урчание живота. Эндрю схватился за живот, но тот снова выдал его голод. — Сколько ты не ел?.. — Второй день. На миг между ними снова повисло молчание. Эндрю нервно теребил край своего халата, будто ожидал чего-то, и Бертран понял чего. — Поехали ко мне, — сказал неожиданно даже для самого себя. — Ты правда приглашаешь меня?.. — с наигранной неуверенностью спросил он, но Бертран видел, что парень рад. — Да, я же обещал, что накормлю тебя. Так ты точно не отравишься, как с теми печеньками. Они не сказали больше ни слова и через несколько минут уже сидели в машине. Бертран вёл молча, за окном мелькали тени ночного города, но мысли снова возвращались к Эндрю. Странный, опасный человек, который всё больше казался Бертрану частью его тёмного мира, где мертвецам доверяешь больше, чем живым. Порой он ловил себя на том, что испытывает к нему странное влечение — не столько физическое, сколько эмоциональное, как будто Эндрю был чем-то, что могло сломать его, а он… Не возражал. Когда они прибыли к дому, Бертран остановил машину и замер на несколько секунд, глядя на старое здание перед ними. Его квартира была его убежищем, но и тюрьмой одновременно. Весь его мир замкнут здесь — среди беспорядка, пыли и старых вещей, которые напоминали ему о прошлом, о потерянных моментах, о боли. Он почти не позволял никому переступать порог этого мира. Но сейчас Эндрю стоял у его дверей. — Не ожидай чего-то… Особенного, — бросил мужчина, поворачивая ключ в замке. Когда они вошли внутрь, запах старого дома, пыли и давних воспоминаний окутал их. На полках, забитых книгами и тетрадями, лежали аккуратно сложенные дневники. Каждый из них был заполнен мыслями, переживаниями, его жизнью. Но среди всех этих книг особое место занимала урна. Эндрю не стал задавать вопросов об урне, что так сильно выделялась и вместе с хозяином дома прошел на кухню. Грязные тарелки и немытые кастрюли были повсюду, как и пыль, лежащая на поверхностях. Но Бертран казался равнодушным к этому беспорядку. Он подошёл к холодильнику и достал пару простых продуктов — немного старого хлеба, несколько яиц. Он готовил молча, пытаясь игнорировать тот факт, что в его мире теперь был кто-то другой. Эндрю присел за стол, глядя на него с интересом, но в его взгляде больше не было того хищного огонька. Бертран поставил перед ним тарелку с омлетом и хлебом. — Ешь. А потом уберём всё это, — кивнул он на гору посуды, но Эндрю был слишком голоден, чтобы возразить. Эндрю ел с жадностью, словно не ел неделю, а не два дня, как он сказал. Каждый кусок хлеба и омлета исчезал с его тарелки с завидной скоростью, и он, не прерывая трапезы, задал первый вопрос: «А вскрытия? Это… Сложно?» — Сложно — не то слово. Но это не всегда физическая работа. Скорее, моральная. Сложнее всего — это смириться с тем, что ты ежедневно видишь смерть. Видишь, как она заполняет всё вокруг, даже воздух. Она тяжёлая, ты её чувствуешь в каждом углу. Тела… Тела — это просто оболочки. Но иногда, когда вскрываешь человека, ощущение, что они всё ещё живы, — тихо закончил Бертран, смотря в никуда. — И что ты тогда чувствуешь? Когда работаешь? — спросил, протянув руку за очередным куском хлеба. — Сначала ничего. Ты привыкаешь. Но иногда… Бывает, накатывает. Странные мысли. Думаешь о том, как это может быть с тобой. Но потом понимаешь, что это просто работа. Механика. Разрезал, исследовал, записал, убрал. Всё просто. — А ты когда-нибудь… Думал о том, что тебя это изменило? Бертран на мгновение задумался, поставив локти на стол: «Я не знаю, каким я был до этой работы. Может, я всегда был таким. Может, просто теперь я это осознаю. Работа с мёртвыми не меняет людей. Она просто показывает, кто они на самом деле». Эндрю кивнул, проглотив последний кусок омлета, и вытер рот рукавом халата, всё ещё слишком поглощён разговором, чтобы заботиться о приличиях. — Ладно, — сказал он, хлопнув себя по коленям. — Я наелся. Будем мыть посуду? Я даже возражать не буду. Бертран посмотрел на него, как будто это было что-то новое для него — кто-то, кроме него самого, действительно собирался что-то делать в его доме. — Да, нужно убрать весь этот бардак… Они подошли к раковине, и Бертран начал мыть посуду, но внезапно почувствовал, как что-то холодное коснулось его руки. Эндрю, засмеявшись, облил его немного водой. Бертран отшатнулся, недоумённо глядя на него. — Ты серьёзно? — его голос звучал растерянно, но в нём была едва уловимая нотка веселья. — Что? Это всего лишь вода, — ответил Эндрю с широкой улыбкой, продолжая дурачиться, заставляя капли воды стекать на пол. Бертран покачал головой и попытался сдержать смех, но не смог. Он тоже брызнул в ответ, неуклюже, но с явным удовольствием. Эндрю снова засмеялся и, не отставая, плеснул водой ещё раз, и через несколько минут они оба уже были мокрыми до нитки. Тонкие полоски воды стекали по халатам, а смех Эндрю заполнил всё пространство кухни. Бертран сначала смущался, но постепенно почувствовал, что на него накатывает почти детское веселье. Он давно не позволял себе таких простых радостей. Ему казалось, что он слишком стар и серьёзен для подобных вещей. Но с Эндрю он позволил себе расслабиться, и это чувство было странным, но приятным. После того как посуда была вымыта, наконец-то сняли мокрые халаты и повесили их на спинку стула, а после перешли в гостиную. Бертран сел на старый диван, опустив устало голову. Эндрю же устроился рядом, подтянув ноги к груди, и он некоторое время молчал, но вскоре тихо спросил: «А что насчёт твоих дневников? Почему ты их ведёшь?» Бертран напрягся. Он знал, что рано или поздно этот вопрос возникнет. Эндрю пристально смотрел на него, и этот взгляд был уже другим. — Почему ты всё записываешь? — повторил Эндрю, видя, что старший молчит. — Это… Необходимость. Это помогает. Когда у тебя в голове слишком много мыслей, они могут тебя сжечь. А когда записываешь их, они больше не твои. Они там, на бумаге, и ты можешь забыть о них. Это как… Освобождение. Эндрю посмотрел на полки, заваленные дневниками, и снова взглянул на Бертрана: «Ты записываешь всё? Вплоть до мельчайших деталей?» Бертран кивнул, не зная, как объяснить эту странную зависимость. Он чувствовал, что дневники — это его способ держать себя в руках, способ не сойти с ума в этом мире мертвецов и вечного холодного одиночества. Эндрю смотрел на него долго, как будто пытался разгадать его тайну. — Мне бы хотелось когда-нибудь их прочитать. Слова Эндрю прорезали тишину. Он просто не поверил своим ушам. Сердце его замерло, а потом начало колотиться с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Его разум взорвался, как пороховой заряд, и эмоции смешались в безумной круговерти — тревога, радость, страх. Радость от того, что кто-то, наконец, захотел по-настоящему понять его, проникнуть в его внутренний мир, стать частью его мыслей. Но страх… Страх был как всегда сильнее всего. Никто никогда не относился к нему так серьёзно, как Эндрю. Никто прежде не пытался войти в его самые тёмные уголки. «Прочитать дневники… Нет, это невозможно!» — пульсировала мысль. Дневники были его единственным убежищем, местом, где он мог быть самим собой, не опасаясь осуждения. Они содержали все его страхи, желания, безумные мысли, которые он никогда не осмеливался произнести вслух. И теперь Эндрю хотел их видеть. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а кожа покрылась холодным потом. Бертран искал в глазах Эндрю хоть намёк на шутку, на то, что это был просто очередной дурацкий комментарий. Но взгляд Эндрю был другим. В нём снова зажёгся тот самый ледяной огонь, который Бертран так боялся. Это был взгляд, полный настороженной, холодной решимости, почти мёртвый, как у тех мертвецов, которых Бертран вскрывал каждый день. Но этот мёртвый взгляд был направлен только на него, и в этом был его ужас. «Ты для него важен,» — пронеслось в голове. Но одновременно этот взгляд пугал его до глубины души. — Что? Прочитать? Нет… Это… Это невозможно, ты не можешь, это не для тебя… — пробормотал Бертран, начиная нервно оглядываться по сторонам, словно пытаясь найти выход из этой ситуации. Его тело начало двигаться почти автоматически, в панике. Он вскочил с дивана, его руки лихорадочно начали искать дневник — единственную вещь, которая могла его защитить. Дневник был его защитным щитом, его стеной, и теперь Эндрю хотел пробить её. Его глаза метались по комнате, ища спасения, но в голове звучал только один вопрос: «Что, если он узнает всё? Что если он увидит меня таким, какой я есть?» Вдруг Эндрю резко двинулся, и прежде, чем Бертран успел что-либо понять, его тело упало обратно на диван. Эндрю оказался над ним, и его сильные руки прижали Бертрана к мягкой поверхности, удерживая его, не позволяя двигаться. Это было неожиданно и слишком близко. Бертран чувствовал, как его дыхание сбивается, а сердце колотится всё сильнее. Он пытался вырваться, но не смог — его тело дрожало от страха и неожиданного прилива стыда. — Тебе не нужно ничего записывать, Бертран, — произнёс Эндрю тихо, его голос был странно мягким, но в нём была какая-то угрожающая нотка. — Ты можешь просто рассказать мне о своих мыслях. Я видел… я видел, как ты разговаривал с ними, с трупами. У Бертрана всё внутри замерло. Он застыл на месте, его тело отказывалось подчиняться. Его секрет был раскрыт. Все эти годы, когда он рассказывал свои мысли мёртвым телам, надеясь, что они не услышат, что никто не узнает… В один миг всё изменилось. Бертран почувствовал, как к горлу подступил рвотный комок. Его руки дрожали, сердце било в груди так сильно, что, казалось, вот-вот остановится. — Я прятался за дверью, — продолжал Эндрю, его взгляд был пронзительным, жестким, но в нём было что-то ещё — что-то тёплое, как если бы он хотел помочь. — Я слушал. Ты говорил им свои самые сокровенные мысли. Почему ты не можешь рассказать их мне? Я тебя выслушаю. Бертран не мог дышать. Его взгляд затуманился, и он чувствовал, как его тело парализует ужас. Он зажмурился, не в силах смотреть на Эндрю, ощущая, как его руки сжимают его плечи. Он пытался сказать что-то, но язык словно прилип к нёбу. Всё внутри его кричало, требуя, чтобы он убежал, но он не мог. Эндрю видел его. Видел его истинное «я», все его страхи, все его слабости. И теперь этот человек, этот студент, был ближе, чем любой из мертвецов. Тело Бертрана задрожало, словно от холода, хотя ему было жарко. Он почувствовал, как желудок сжался от рвоты. Слишком много. Слишком близко. Он был разоблачён, как будто его внутренний мир, его скрытые страхи и желания были выставлены на всеобщее обозрение. Ему казалось, что всё вокруг рухнуло, что стены, которые он выстраивал годами, были разрушены одним движением. — Я… Не могу… Бертран, всё ещё стиснутый сильными руками, лежал на диване в полном замешательстве, его разум блуждал, пытаясь найти выход из этого кошмара. Он чувствовал, как давление усиливается, как дыхание учащается, но не мог ничего сделать. Эндрю нависал над ним, его лицо оставалось холодным, взгляд ледяным, как у тех мёртвых тел, что Бертран вскрывал ежедневно. Но сейчас этот мёртвый взгляд был живым, пульсирующим зловещим огнём. — Ты мне всё расскажешь, — произнёс Эндрю с абсолютной уверенностью, его голос звучал низко, почти шёпотом, но в нём чувствовалась угроза. — Либо ты расскажешь мне добровольно, либо я свяжу тебя и прочитаю твои дневники. Все. Один за другим. И начну с этого. Эти слова пронзили Бертрана как нож. Его мир рухнул. Его дневники… Они были всем, что у него оставалось, его единственной защитой. Если кто-то их прочитает — это значит, что его обнажили до самого ядра. Он не мог позволить этого. Но что делать? Как выйти из этой ситуации? Мысли в голове крутились, как вихрь. Боль пронизывала виски, глухо отдаваясь пульсацией. Ему казалось, что всё вокруг сжимается, что комната становится меньше, что воздух сгущается. Он чувствовал, как от страха по телу пробежала дрожь. Его разум лихорадочно искал выход, но все решения казались невозможными. «Что делать? Как остановить это?» — крутилось в голове, но ответ не приходил. Не выдержав давления, Бертран попытался вытолкнуть Эндрю прочь. Он собрал все силы, но его руки были слишком слабыми против мускулистого тела. Эндрю только сильнее прижал его к дивану, зажав его запястья и подняв руки над головой. В этот момент Бертран понял, что он в ловушке. — Не сопротивляйся, — в его голосе звучала хищная нотка. Он смотрел на Бертрана тем самым ледяным взглядом, от которого его сердце сжалось. — Это ничего не изменит. В следующее мгновение Бертран почувствовал, как губы Эндрю коснулись его шеи. Холодные, как лед. Его дыхание стало неровным, а тело замерло в ужасе. Эндрю начал целовать его шею, а затем лёгкие укусы прошли по коже, оставляя за собой жгучие следы. Бертран пытался сопротивляться, но его тело не подчинялось. Страх парализовал его, но вместе с ним поднялась другая эмоция — возбуждение, которое он не мог контролировать. Оно смешивалось с отчаянием, с чувством стыда. Каждый укус заставлял Бертрана задыхаться, его разум разрывался на части от противоречивых чувств. Возбуждение было невыносимым, но страх затмевал его. Он чувствовал, как губы Эндрю продолжали свои жестокие ласки, как укусы становились всё сильнее, проникая глубже в его кожу. Бертран зажмурил глаза, не в силах выдержать этот поток эмоций. — Прекрати… — прошептал он, но голос его был слишком слабым, слишком дрожащим. Эндрю только усилил хватку, его руки продолжали удерживать Бертрана, не давая ему возможности сбежать. И тогда, не говоря ни слова, он провёл рукой под свитером Бертрана, коснувшись его холодной кожи. Пальцы Эндрю были как лёд, и это ощущение заставило тело Бертрана выгнуться. Его сердце колотилось в груди, его разум был поглощён ужасом и смущением. Эндрю опустил голову ниже и начал оставлять укусы на торсе, и это было для Бертрана слишком. Он больше не мог бороться, не мог сопротивляться. Его тело дрожало, как у жертвы, попавшей в ловушку. Но вместе с дрожью пришло осознание, что ему нужно остановить это любым способом. Любым. — Хорошо… — наконец, прошептал он, его голос дрожал, глаза были полны ужаса. — Хорошо, я… Я разрешу тебе прочитать дневник. Но только один. Один, слышишь? Эндрю замер, его губы остановились на мгновение. Он медленно поднял голову и посмотрел на Бертрана своим ледяным взглядом, который теперь казался ещё более интенсивным, чем раньше. Услышав эти слова, Эндрю отпустил его запястья, но не отступил. Его лицо всё ещё было близко, и в его глазах светилась смесь удовлетворения и триумфа. — Только один? Бертран кивнул, не осмеливаясь встретить его взгляд. Эндрю, не теряя времени, потянулся к дневнику, который застрял между талией Бертрана и диваном. Его пальцы ловко схватили за потрёпанный край обложки, и дневник скользнул в его руки, как если бы он всегда принадлежал ему. В этот момент Бертран инстинктивно метнулся, пытаясь выхватить его, но что-то внутри него сломалось, и он отпустил, позволив Эндрю сделать шаг вперёд. В какой-то момент он осознал, что сопротивляться бессмысленно. «Может, так будет лучше… Может, всё станет проще, когда тайное станет явным». Эти мысли пронизывали его сознание, погружая в глухую панику. Эндрю сел обратно на диван, открыв дневник с холодной уверенностью хищника, чьи когти уже впились в добычу. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах заиграл тот самый ледяной огонь, который Бертран уже видел — взгляд мертвеца, навсегда прикованный к нему. Он пролистал несколько страниц, его губы сжались в тонкую линию, уголки рта слегка подрагивали. — Интересно… — выдохнул Эндрю, пробегая глазами по первым строкам. Он читал жадно, его лицо будто бы менялось на глазах. Губы кривились в хищной ухмылке, глаза слегка прищуривались, выискивая детали, за которые можно зацепиться. Время от времени он издавал короткий смешок, будто находил на страницах что-то, что подтверждало его самые тёмные догадки. — Ты правда думаешь так обо мне? — произнёс он тихо, но с нотками триумфа в голосе, скользнув глазами по одной из записей. Запись в дневнике гласила: «Эндрю — это воплощение смерти. Но он живой, он ходит среди нас, но в нём есть что-то от мертвеца. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я вижу, как трупы смотрят на меня из холодильников. И это пугает. Но пугает не потому, что он живой мертвец, а потому, что мне это нравится. Я хочу этого взгляда, я хочу быть для него важным, как для мертвецов. Я хочу, чтобы он смотрел на меня, как они. Как будто я — его последний шанс на жизнь. Это ужасно. Это больно. Но я не могу этого отрицать» Эндрю хмыкнул, его пальцы скользили по краям страниц, глаза пробегали по каждому слову, впитывая безумие, которое источали записи Бертрана. — Ты правда веришь, что я мертвец? Что я — часть этого мира смерти? — произнёс он, подняв взгляд на Бертрана, но тот не ответил. Эндрю снова уставился в дневник и продолжил читать. Следующая запись была ещё более откровенной: «Эндрю пугает меня. Его взгляд проникает сквозь меня, как скальпель. Он видит мою сущность, ту, которую я прячу за дневниками. Я боюсь его, но мне нужно его внимание, нужно это холодное пламя, как дыхание смерти, которое я ощущаю каждый день. Он — как моя тень, следит за мной, даже когда его нет рядом. Я хочу, чтобы он поглотил меня, как тьма поглощает свет. Но я не могу признаться ему. Я не могу сказать это вслух. Это безумие. Я просто шизофреник, который говорит с трупами, но именно это делает меня особенным. Для них и для него» Эндрю на миг остановился, его глаза сузились, а улыбка на лице стала ещё шире. — Интересно, ты и правда думал, что я когда-нибудь этого не узнаю? Ты хочешь быть особенным для трупов? Для меня? Ты правда хотел этого? — но в его голосе не было ни капли сомнения. Он уже знал ответ. Всё это время Бертран молчал. Его руки дрожали, а мысли, которые и без того метались, стали невыносимо громкими. Голова гудела, словно взорвавшийся рой насекомых. Боль пульсировала в висках, заставляя физически страдать. Он не мог этого вынести. Он не мог больше слушать, как его собственные слова используются против него. Не выдержав этого, Бертран резко встал с дивана и, не сказав ни слова, направился на кухню. Он знал, что нужно найти что-то, чтобы успокоить себя, чтобы заглушить эту боль. Ему нужен был алкоголь, чтобы унять дрожь, что раздирала его изнутри. Он с трудом нашёл бутылку старого виски, пыльного и почти забытого в глубине кухонного шкафа. Его пальцы дрожали, когда он открыл её, с громким стуком поставив на стол. Он налил себе полстакана и быстро выпил, чувствуя, как горечь алкоголя обжигает горло. Боль в голове немного утихла, но это было временное облегчение. Ему казалось, что он вот-вот сойдёт с ума, что его разум уже не принадлежит ему. Пока он наливал себе вторую порцию, в голове звучал лишь один вопрос: «Как это могло случиться? Почему я позволил этому дойти до такого? Почему он теперь всё знает?» Алкоголь не помогал. Глубокий страх и отчаяние продолжали душить его. Бертран вернулся обратно в зал, пошатываясь и чувствуя, как алкоголь разливался по венам, сгущая мысли и эмоции. Голова пульсировала, но уже не так сильно, как раньше. Теперь в его сознании была странная смесь пустоты и притупленность происходящего. Эндрю лежал на диване, почти неподвижный, словно мертвец. Лишь одни боксёры покрывали его тело, а вся эта сцена выглядела до ужаса нереально. Свет из кухни едва доходил до дивана, оставляя часть комнаты в полумраке, и Эндрю казался чем-то средним между живым и мёртвым. Его грудь еле заметно поднималась, но Бертран не мог оторвать взгляд от этой сцены, будто перед ним действительно был труп. Бледная кожа, неподвижность, этот расслабленный, отрешённый взгляд, направленный в потолок, — всё это дало ему тот образ, который он столько раз искал в своей голове. «Вот так бы он выглядел, если бы был мёртв,» — пронеслось в голове у Бертрана, и от этой мысли его пронзила странная волна облегчения и ужаса одновременно. Он подошёл ближе, его шаги были медленными, осторожными, словно боялся разрушить эту иллюзию. Эндрю не шевелился, лежал так, будто перестал дышать. Мужчина остановился возле дивана и просто смотрел на него. Алкоголь затуманил его разум, и на секунду ему показалось, что Эндрю действительно умер. Тот самый момент, который он ждал, который мучил его в самых глубоких уголках сознания. Бертран понимал, что эта мысль была безумной, но она не отпускала его. Он не хотел Эндрю живым. Живой Эндрю угрожал его тайнам, его душевному покою. Но мёртвый… Мёртвый Эндрю наконец мог бы принадлежать ему полностью. Он медленно опустился на колени рядом с диваном, чувствуя, как алкогольно затуманенные мысли начинают овладевать разумом. Его рука слегка коснулась холодной кожи на груди Эндрю, но тот не среагировал. Это усилило ощущение, что перед ним не человек, а мёртвое тело, оболочка. Он хотел, чтобы Эндрю был таким всегда — неподвижным, беззащитным, мёртвым. Только тогда он мог бы раскрыться перед ним полностью, мог бы рассказать ему обо всём, что мучило. «Ты был бы лучше мёртвым. Так ты бы наконец-то выслушал меня. Выслушал, как я рассказываю о том, что мне невыносимо быть среди живых. Ты бы не мог возразить, не мог бы смеяться или задавать вопросы. Ты бы был идеальным слушателем. Я мог бы рассказывать тебе всё — свои мысли, свои страхи, свои самые тёмные желания. Ты был бы частью этого мира мёртвых, в котором я уже давно живу. И тогда я был бы особенным для тебя, как для мертвецов, с которыми я разговариваю каждый день» В голове всплыла мысль, что он должен это записать. Дневник был его спасением, его выходом из этого ада, но его руки дрожали. Он осознал, что не сможет писать. Не сейчас. Он был слишком пьян, слишком поглощён этой ситуацией, слишком подавлен эмоциями, которые нахлынули с новой силой. Бертран наклонился ближе к лицу Эндрю, его дыхание смешалось с воздухом в комнате, и он шёпотом произнёс: «Ты бы был лучше мёртвым. Тогда бы ты наконец понял меня» Эндрю вдруг слегка приподнял веки, его глаза блеснули в темноте. Он не был мёртв. Живой, всё ещё живой. Но эта короткая иллюзия, это мгновение, когда Эндрю был мертвецом на диване, оставило в Бертране глубокий след. Бертран резко поднялся и направился к своему столу, оставив Эндрю на диване, как он оставлял трупы в морге. Он лихорадочно схватил один из своих дневников, но пальцы дрожали, и он не мог удержать ручку. Его мысли были хаотичны, и всё, что он чувствовал, было поглощено алкоголем и внутренним хаосом. Но он должен был писать. Бертран не выдержал. Взгляд Эндрю, даже сквозь полумрак, прожигал его до самой души. Этот ледяной огонь, не мёртвый, но будто бы из иного мира, смотрел прямо в него. Это было невыносимо. Боль, которая пульсировала в висках, смешалась с рвущимися наружу эмоциями. В его голове крутился хаос — разорванные, дикие мысли, воспоминания, страхи, страдания. В какой-то момент Бертран почувствовал, что больше не сможет молчать. Словно плотина, сдерживающая бесконечный поток, вдруг лопнула. Он резко повернулся обратно, а его лицо исказилось от ужаса и боли. Губы дрожали, и слова, которые прежде оставались на страницах дневников, вырвались наружу в дикой истерике. — Ты хочешь знать? Ты хочешь знать, что у меня в голове?! — его голос дрожал, превращаясь в крик, полный отчаяния. — Тебе, наверное, интересно, что я записываю в этих чёртовых дневниках, да? Тебе интересно, почему я пишу, как одержимый, пока мои мысли не пожирают меня изнутри?! Он начал метаться по комнате, хватая себя за голову, словно пытаясь вырвать из неё то, что годами прятал глубоко внутри. — Моя мать… Она была единственной, кто понимал меня, единственной, кто не смотрел на меня с отвращением или страхом! Но её больше нет, нет, она умерла, разбилась в этом чертовом ДТП! А я… Я даже не мог спасти её! Теперь её прах стоит на этих проклятых полках, и каждый раз, когда я прохожу мимо, я чувствую, что она смотрит на меня. Мёртвым взглядом, Эндрю, понимаешь?! Мёртвым! Он задыхался, но не мог остановиться. Его душу разрывала дикая боль, которую невозможно было контролировать. — У меня никогда не было друзей! Никогда! Все, кого я встречал, либо избегали меня, либо издевались надо мной! Я был всегда один. ОДИН, чёрт возьми! Все считают меня чудиком, сумасшедшим. Никто не хотел быть рядом! И это… Это было нормально. Я привык! Но ты… Ты… — его голос ослабел, и он зашатался, опираясь на стену, отчаянно пытаясь удержаться в реальности. — Ты хочешь знать, каково это — быть избитым до полусмерти? Один раз меня чуть не убили! Хулиганы, эти мерзавцы, они поймали меня ночью и избили так, что я думал, что больше не проснусь. И, знаешь что? Я хотел умереть тогда! Хотел, чтобы это всё закончилось! Но я выжил. И с тех пор смерть ходит за мной тенью, как призрак, как немой свидетель того, что я должен был умереть. Но не умер. Я всё ещё живу, хотя и не знаю, зачем! Он закрыл глаза, слёзы текли по щекам. — Все обижают меня… даже этот чёртов Дэвид! Этот охранник с его отвратительным эго! Он издевается надо мной каждый день, унижает меня перед всеми! Но я не могу ничего сделать, не могу! Потому что я слабый! Я всегда был слабым! И это не изменится. Ты знаешь, каково это — быть слабым?! Когда все вокруг тебя давят, а ты не можешь сопротивляться?! Бертран почти падал на колени, голос его дрожал всё сильнее, превращаясь в полубезумный монолог, бессвязный крик, полный боли и отчаяния. — Я вижу их, Эндрю… Я вижу трупы, и они не просто лежат! Они смотрят на меня. Они говорят со мной! Я знаю, что это галлюцинации, но они такие реальные! Они шепчут мне, они пытаются сказать что-то важное, но я не могу понять. Они везде, их лица — мёртвые, но они живые для меня! Они мои единственные слушатели. И я говорю с ними, потому что никому больше это не интересно! Ты это понимаешь? Ты когда-нибудь пытался объяснить что-то тому, кто не слышит?! И ты… ты тоже… — его голос дрогнул, и он сделал шаг к Эндрю, его взгляд снова встретил ледяные глаза молодого человека. — Ты… ты пугаешь меня больше всего. Но почему? Почему меня к тебе тянет, чёрт возьми? Почему мне нравится, что ты меня видишь?! Ты смотришь на меня, как мёртвые смотрят, но я чувствую что-то другое. Ты живой, но твоё присутствие заставляет меня думать о смерти! И знаешь что? Меня это сводит с ума. Я не могу больше выносить это… Бертран прижал руки к голове, его дыхание стало сбивчивым. — Я… Влюблён в тебя, Эндрю. Это безумие, я знаю. Я знаю! Но это так! Я не могу этого отрицать! Мне нравится, что ты… Что ты рядом. Мне нравится, как ты смотришь на меня, даже если это пугает меня до дрожи. Я больше не могу этого выносить! Я пишу в этих чёртовых дневниках, пытаясь освободиться, но это не помогает! Ты слышишь?! Не помогает! Мои мысли продолжают терзать меня, рвать меня на части! И я просто хочу, чтобы всё это закончилось! Чтобы всё кончилось… Бертран, словно измотанный штормом, рухнул на колени перед Эндрю. Его истерика достигла пика, и он громко заплакал, не в силах больше сдерживать свои эмоции. Слёзы катились по его лицу, дрожь пронзала всё тело, и он казался настолько беспомощным, что сам не мог понять, как вообще продолжал жить с этой тяжестью внутри. В его голове метались хаотичные мысли, но с каждым рыданием наступала странная тишина. Словно его душа, которая так долго была наполнена криками и болью, наконец начала освобождаться. Он не слышал, как Эндрю встал с дивана и тихо подошёл к нему. Но когда его руки внезапно обвили Бертрана, тот замер. Эндрю сел перед ним на колени и аккуратно нежно обнял его. Этот неожиданный жест был таким тёплым и спокойным, что Бертрану на мгновение показалось, что всё вокруг замерло. Он ощутил тепло рук Эндрю на своих плечах, почувствовал его дыхание рядом, услышал стук чужого сердца, которое билось рядом с его собственным. Этот звук, как бы это ни было странно, успокаивал. — Я слушаю тебя, Бертран, — прошептал Эндрю, и эти слова будто стали точкой отсчёта для чего-то нового. В них не было угрозы, не было насмешки, не было того, что Бертран привык слышать от людей. В этом голосе была настоящая искренность, и она проникла в его сердце. Бертран затих. Слёзы ещё текли по его щекам, но он не мог не откликнуться на это объятие. Ещё несколько мгновений он колебался, как будто не верил, что всё это реально, а затем жадно обнял Эндрю в ответ. Его руки сомкнулись вокруг молодого человека, и он прижал его к себе, крепко, отчаянно. Бертран погружался в этот момент, чувствуя тепло, которое давно не ощущал. Все годы одиночества, когда его не касался ни один живой человек, теперь казались нереальными. Он слушал стук сердца Эндрю, и это было для него как музыка — живая, пульсирующая, настоящая. — Тебе больше не нужно писать дневники, — произнёс Эндрю, его голос был тихим, словно продолжением этого объятия. — Я тебя услышу. Я буду твоим слушателем. Тебе больше не нужно искать их… Эти слова проникали глубоко, заполняя ту пустоту, которая так долго была в его душе. Он понимал, что это было тем, чего он ждал всю свою жизнь — кого-то, кто выслушает его без осуждения, без отвращения. Кого-то, кто увидит его таким, какой он есть, и примет. Его руки сжались ещё крепче на спине Эндрю, он прижимал парня к себе, словно боялся, что тот исчезнет, растворится, как призрак. Каждое прикосновение было для него живым подтверждением того, что всё это происходит на самом деле, что Эндрю рядом и что он может чувствовать его тепло. Это было больше, чем он мог вынести, больше, чем мог осознать. Он жадно ловил каждую секунду, впитывал это прикосновение, словно пытался заполнить ту бездну, которая разрывала его изнутри. — Я не хочу больше быть один, — прошептал Бертран, его голос дрожал, но теперь в нём была не только боль, но и надежда. — Я не могу больше выносить это… Ты… Ты действительно слушаешь меня? Эндрю кивнул, его руки оставались на плечах Бертрана, давая ему понять, что он здесь, что он не уйдёт. — Да, я слушаю. Ты можешь рассказывать мне всё. Я буду рядом. Бертран тихо всхлипнул, чувствуя, как его сердце, долгое время находившееся во мраке, начало медленно оживать. Этот момент был для него словно спасение, то, чего он не мог найти ни в трупах, ни в бесконечных записях, которые не приносили ему покоя. Теперь у него был кто-то, кто готов был быть его слушателем. Кто-то, кто видел его и принял, даже с его безумием, его страхами, его болью. И в этом моменте Бертран, наконец, почувствовал, что ему больше не нужно скрываться за страницами дневников. Бертран говорил и говорил, словно поток, который невозможно было остановить. Он изливал свои мысли, страхи и отчаяние, не разбирая слов, выплёскивая на Эндрю все накопившиеся за годы чувства. Это было похоже на бесконечную исповедь, в которой Бертран раскрывал всё, что его терзало: свои детские травмы, одиночество, боль от того, что его никто не понимал. Его голос с каждым словом становился всё более хриплым, но он продолжал говорить. Он говорил, пока не почувствовал, что его горло начало сдавать. Он говорил, пока его голос не стал совсем слабым, шепчущим, почти беззвучным. Эндрю молчал, но оставался рядом. Его тёплые объятия продолжали обволакивать Бертрана, давая ему ту поддержку, которой так не хватало. Бертран измотался, и, уткнувшись лицом в торс Эндрю, он наконец сдался. Его тело, опустошённое от переживаний, начало расслабляться. Глаза медленно закрылись, а дыхание стало глубоким и рваным. В какой-то момент его голос окончательно угас, и Бертран уснул, истощённый своим монологом, погружаясь в беспокойный сон прямо в объятиях. Эндрю посмотрел на него с лёгкой улыбкой. Он бережно унёс его в спальню, уложил на кровать, аккуратно прикрыв одеялом, боясь разбудить его. Эндрю собирал разбросанные вещи, мыл посуду и приводил в порядок всё вокруг. Несмотря на свою силу и решительность, он действовал тихо и осторожно, словно не хотел нарушить этот краткий покой Бертрана. Каждое его движение было чётким, но ненавязчивым, как будто он был частью этого дома, как будто здесь его место. Бертран спал беспокойно. Его тело дёргалось от кошмаров, в которых к нему приходила мать. Она смотрела на него так же, как тогда, до аварии. Её глаза были полны любви, но с налётом печали. В его сне она была рядом, но всегда чуть-чуть вне досягаемости. Он пытался протянуть руку, но не мог достать до неё. Он звал её, но голос застревал в горле, как это происходило, когда он был ребёнком. И каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот коснётся её, она исчезала. Этот образ — её тень — оставлял в его сердце неизбывную пустоту. Он проснулся в холодном поту, рывком сев на кровати. Сердце бешено стучало, а комната казалась слишком тихой. Всё вокруг казалось пугающе пустым. Ему показалось, что всё, что случилось с Эндрю, было лишь сном, порождённым его больным воображением. Он ощутил панический страх — что, если Эндрю был лишь плодом его галлюцинаций, как те трупы, с которыми он разговаривал? Что если он снова один? Бертран выскочил из постели, лихорадочно выбежав из комнаты, его сердце снова колотилось в страхе. Он метнулся по дому, ища Эндрю, словно опасаясь, что он исчез так же, как исчезала его мать в его снах. Но, выбежав в гостиную, он замер. Там, на диване, в полумраке, освещённом первыми лучами утреннего солнца, спал Эндрю. Комната была чистой, почти стерильной, как будто всё плохое, что окружало Бертрана, было убрано. Эндрю лежал на диване, укрытый тонким одеялом, а на его лице был спокойный, умиротворённый вид. Свет мягко окутывал его тело, подчёркивая спокойствие. Он казался таким же нереальным, как тот самый мёртвый ангел, о котором Бертран думал ранее. Но сейчас Эндрю был живым, его грудь равномерно поднималась и опускалась, а его лицо было спокойным, словно он нашёл мир в этом беспокойном мире. Бертран замер на месте, его дыхание на мгновение остановилось. Ему казалось, что это чудо — видеть его таким, таким спокойным и настоящим. Это было больше, чем он мог представить. Он осторожно подошёл ближе, не веря своим глазам, и стоял над ним, ощущая, как его сердце медленно возвращается в нормальный ритм. Эндрю был здесь, он был реальным, и это был не сон. Бертран опустился на колени рядом с диваном, наблюдая за тем, как свет озаряет лицо Эндрю, и почувствовал, как его страхи постепенно отступают. Эндрю вскоре начал просыпаться. Бертран, сидевший рядом на коленях, увидел, как его веки медленно дрогнули, а потом открылись. Глаза Эндрю, сонные и мягкие, были полны тепла. Это был не тот ледяной взгляд, который раньше вселял в Бертрана страх, а что-то иное — тёплое, заботливое, искреннее. В этом взгляде была любовь, такая незнакомая и давно забытая для Бертрана. Эндрю посмотрел на него с лёгкой улыбкой, потянувшись рукой, чтобы нежно коснуться лица. — Доброе утро, — прошептал он, его голос был хрипловатым, но мягким, словно утренний ветерок, касающийся кожи. Бертран не мог оторвать взгляд от Эндрю, его сердце замерло, как будто не веря, что всё это происходит на самом деле. Ещё несколько часов назад он был погружён в пучину своих страхов и отчаяния, а теперь перед ним был человек, который действительно видел его и принял. Эндрю наклонился вперёд и, не говоря ни слова, поцеловал его в лоб. Этот жест был настолько простым, но полным любви, что Бертран почувствовал, как слёзы снова наполняют его глаза. Не слёзы боли или страха — это было что-то другое, что-то, что он давно забыл. Тёплые прикосновения губ были обещание того, что всё будет хорошо. В этот момент Бертран больше не мог сдерживаться. Он обхватил Эндрю за шею, крепко прижимаясь к нему, как если бы это было его спасение. Он крепко держал, чувствуя, как его тело дрожит от смеси эмоций. Эндрю мягко обнял его в ответ, и они сидели так, тихо, без слов, словно мир вокруг перестал существовать. Но это было не всё. Эндрю, слегка приподнявшись, аккуратно притащил Бертрана ближе к себе, усадив его на свои бедра. Их взгляды снова встретились, и Бертран почувствовал, как между ними пронёсся странный заряд — смесь тепла, страсти и чего-то ещё, чего Бертран до сих пор не осознавал в полной мере. Он ощущал, как его сердце колотится в груди, его дыхание стало сбивчивым. Эндрю не колебался. Он притянул Бертрана ближе и поцеловал, напористо, с той уверенностью, которой у старшего никогда не было. Поцелуй был полон желания, его губы требовательно касались губ Бертрана, заставляя его забыть обо всём. Для Эндрю этот поцелуй был выражением тех чувств, что он, возможно, давно скрывал, а теперь, наконец, позволил им вырваться наружу. Бертран сначала замер, его тело напряглось от неожиданности. Он никогда не был таким близким с кем-то. Всё это было для него новым, неизвестным, пугающим и… Желанным одновременно. Вскоре мужчина сдался, его руки сжались на плечах Эндрю, и он позволил себе ответить на поцелуй. Это было неумело, его движения были осторожными, почти невинными, но в этом поцелуе была вся его душа. Он чувствовал тепло тела Эндрю, как их дыхания смешиваются, как всё вокруг исчезает, оставляя их двоих наедине друг с другом. Вся его жизнь, полная боли и одиночества, сейчас казалась далёким воспоминанием, затопленным новой волной эмоций, которая накрыла с головой. Эндрю, не прекращая поцелуя, сильнее притянул Бертрана к себе, их тела теперь были так близки, что он ощущал каждое биение его сердца. Поцелуй становился всё более страстным, но Бертран всё ещё был неуклюж в своих движениях, словно ребёнок, впервые открывающий для себя мир. Он не знал, что делать, но просто следовал за Эндрю. Эмоции нахлынули на них обоих, как мощная волна. Для Эндрю это был момент, когда все барьеры пали, когда он мог показать Бертрану, что тот больше не одинок, что он важен. А для Бертрана это было освобождением от долгих лет страха, одиночества и ненависти к самому себе. Его тело отозвалось на каждое прикосновение Эндрю, его душа, наконец, нашла отклик, которого она так долго искала. Этот момент был больше, чем просто физическая близость — это был момент, когда два одиночества нашли друг друга, когда Бертран понял, что ему больше не нужно прятаться за своими дневниками, за своими страхами. Эндрю был здесь, он был рядом, и он был готов слушать.