Голод

Женщина, которую все называют королевой Катариной, злится. Когда Рокэ Алва уходит, она всегда злится, потому что ей мало тех крох, которые он позволяет ей взять. Чтобы остаться в этом мире, ей нужно гораздо больше, и его сила подходит лучше всех — искрящийся отблеск того чудесного лилового пламени, до которого ей самой никогда не добраться. Ей нужно больше — а Рокэ Алва лишь язвительно улыбается, одёргивает ей юбки и уходит. — Для того, чтоб нас считали любовниками, этого достаточно, сударыня. Другие шепчутся, прикрываясь веерами или любезными улыбками. «Говорят, Первый маршал хорош в постели», — и косятся в её сторону. Она делает вид, что не слышит, они делают вид, что ей верят. Рокэ, впрочем, не спит и с придворными дамами, предпочитает девиц попроще. Безродным горожанкам достаётся то, в чём отказано королеве — настоящая Катарина Ариго, чьё тело и память она присвоила, возмутилась бы именно этим. Той, что заняла её место, это кажется забавным. Настоящая Катарина Ариго была влюблена совсем не в Рокэ Алву. Глупая стеснительная девица мечтала о капитане королевской охраны, графе Савиньяке. Она злится и на Савиньяка — он тоже мог бы помочь, разве она много просит? И у него есть сила, она её чует — древняя, чистая кровь Савиньяков пахнет грозой и степным пожаром. Но Лионель Савиньяк смотрит только на Рокэ Алву, и взгляд у него тёмный и жадный. Она думает о том, как эти двое ублажают друг друга, и желание огнём разливается внутри, сладкой судорогой сводит низ живота. Она представляет, как они вылизывают друг друга, как язвительные злые губы смыкаются на твёрдом, перевитом венками члене, слюна мешается с предсеменем, напрягаются сильные бёдра, сильная рука вцепляется в волосы. Она не колеблясь дала бы обоим одновременно — встала бы перед ними на четвереньки и взяла бы у одного в рот, пока второй рывками вколачивался бы сзади, впиваясь пальцами в её бёдра. Она бы ласкала их члены долго, самозабвенно, насаживалась бы глубоко, до самого горла, пока их семя и сила не хлынут в тело, переполняя её, утоляя мучительный голод. Настоящая Катарина где-то глубоко внутри приходит в ужас от таких мыслей. Иногда она позволяет этой женщине показаться ненадолго — когда нужно изобразить страдание или набожность. Она заставляет её пересказывать свои фантазии этому глупому мальчику, Окделлу, а потом забавляется его возмущением. В нём тоже много силы, но он слишком неловок и скромен, слишком отчаянно влюблён в свою прекрасную страдающую королеву, чтобы опрокинуть на лавку и овладеть прямо в монастырском саду. И в Рокэ Алву тоже влюблён, несчастный дурачок. Иногда она представляет, как Рокэ берёт его — испуганного, смущённого, но покорно раздвигающего ноги перед своим эром. Алва мог бы заставить его удерживать ноги под коленями, и долго, мучительно растягивал бы юношу пальцами, пока тот лежал перед ним раскрытый, покрасневший от стыда, пытающийся сдерживать стоны. Она бы охотно присоединилась, приласкала бы член мальчишки своим ртом, глядя на то, как Алва вбивается в его узкую покрасневшую дырку. Вылизала бы его под яичками — пока он не запросил бы пощады. А потом села сверху, принимая внутрь каменный член. У Повелителя Скал должно стоять крепко — об этом дамы тоже судачили. Она бы даже позволила Алве войти в тугую, до сих пор девственную задницу этого тела — чтобы почувствовать, как два члена распирают изнутри, болезненно, невыносимо, восхитительно. Недостижимо. Она злится, злится, злится. И злость её вытекает наружу, пачкает исподнее влагой. Рокэ никогда не позволит ей прикоснуться к себе так, как она хочет. Ей стоит быть осторожнее с Алвой. Он умён и недоверчив, он догадался, что это она уговорила тюфяка-мужа защитить её от интриг таким глупым способом. Поэтому она никогда не настаивает, только изображает влюблённую дурочку и ждёт, когда Алва ей поверит, когда их придуманный роман станет правдой. Тогда она выпьет его, иссушит полностью — и наконец насытится. Но здесь и сейчас она так голодна. В монастырском дворике пышно цветут акации. Звенят пчёлы. Тень от листвы ложится на садовые дорожки. В ясное голубое небо взлетает колокольный звон, жемчужные чётки приятно перекатываются в руке. — Моя королева! — Встаньте, Эстебан, прошу вас, я знаю, что вы мой верный рыцарь. В этом щенке Колиньяре древней крови почти нет. Но он живой, молодой мужчина и никогда ей не отказывает. Она подрагивает от предвкушения. Капля за каплей она заберёт себе всё, что ей нравится, а остальное — разрушит. — Вы же хотите, — говорит она мелодично, — сравниться с Первым маршалом? Женщина, которую все называют королевой Катариной, высоко задирает пышные юбки и широко раздвигает ноги. Потом, думает она, пока Эстебан рывком входит в её жадное лоно, нужно будет сделать так, чтобы он умер.