И я ослеп от жара твоих рук

Comincia dunque; e dì ove s'appunta

l'anima tua, e fa ragion che sia

la vista in te smarrita e non defunta

--

Alighieri Dante «La divina commedia», Par., canto XXVI

Что ж, начинай; скажи, куда стремится

Твоя душа и осознай, что зрение

В тебе не умерло, а только помутилось

--

Алигьери Данте «Божественная комедия», Рай, песнь XXVI

Это катастрофа.  Данте уже час сидел на жёсткой кровати в своей комнате и понимал, что это – катастрофа.  Неделю назад они с Йоханом ходили на свидание. Точнее, не совсем так: сначала Йохан поцеловал его, потом он поцеловал Йохана, а дальше случилось что-то совсем фантастическое, потому что он пригласил Йохана на свидание, и тот согласился так, будто всю жизнь только этого и ждал. Казалось бы, следующим шагом Данте нужно было где-то хоть немного облажаться – например, ляпнуть что-то невпопад или не смочь построить какую-нибудь фразу по-французски, потому что так было всегда. Всегда, кроме этого проклятого дня, потому что это определённо было самое лучшее свидание из всех, на каких он когда-либо был.  Но в этом-то и была проблема.  В науке любви Йохан был доктором, а Данте – сущим дилетантом. И всех бы устроил такой расклад, если бы что-то пошло не так, однако в тот день Данте, видимо, взглянул в глаза Йохана, узрел в них отражение божественной зари и под впечатлением от собственного просветления сводил его на идеальное свидание. Которое теперь, очевидно, требовало такого же идеального продолжения, вот только поспособствовать этому боговдохновенность Данте пока что не спешила.  Все знали, что его главными умениями было блестяще ориентироваться на местности и с точностью машины считать деньги. Что же касается реального жизненного опыта, то он ограничивался несколькими неловкими попытками приударить за девицами из флорентийского лицея (к парижанкам он подходить так и не осмелился) и ровно тремя ночами в парижских борделях разной степени паршивости, после которых тот чудом не схватил ни одной серьёзной болячки. Иначе говоря, он не привык, что у него хоть что-то может получаться за пределами работы, кроме сносной стряпни и красочных перепалок с Ванитасом, а Йохан на первом же свидании предлагал ему провести вместе ночь (если, конечно, Данте правильно его понял, потому что после всего случившегося он уже не был ни в чём уверен). И самое страшное, что Данте не то чтобы был против – просто он откуда-то знал, что с таким серьёзным чувством, как у Йохана, так поступать нельзя, это попросту недостойно. Впрочем, ронять достоинство было никогда не поздно – в контексте предложения Йохана даже, в общем-то, в самом буквальном смысле.  «Но ведь в прошлый же раз всё как-то получилось само собой?» – попытался успокоить себя Данте.  «Это потому, что ты делал стандартные вещи любого свидания», – язвительно напомнил ему внутренний голос, почему-то звучавший как Ванитас.  «Ой, да заткнись ты, господи, тоже мне, Дон Жуан!» – закатил глаза Данте, неумолимо понимая, что фантомный Ванитас прав, и всё прошло хорошо потому, что они с Йоханом, в сущности, ничего особенного не делали. Подать руку, открыть дверь, оплатить счёт, принять пиджак – всё это существовало в сознании Данте как бы «само собой», потому что в Италии так поступали все. Допустим, он ещё и умудрился сказать пару красивых слов, но за них надо благодарить Петрарку и все те бесчисленные варианты любовных перипетий, о которых он читал в лицее. В Италии все писали о любви – чего греха таить, Данте тоже о ней писал, хотя и понятия не имел, что это такое. Кавальканти даже как-то обмолвился, что находит его стихи достаточно талантливыми, чтобы при их помощи разделить первый поцелуй с какой-нибудь хорошенькой девчонкой, на что Данте от души назвал его придурком и покраснел под его мерзкий смех.  В общем, пока его перспектива стать героем куртуазного романа была настолько сомнительной, что Данте чувствовал себя уничтоженным тем фактом, что в двадцать один полный год перед его лицом стояла икона, а за его плечами – Петрарка и бордель. Ничего не сказать, набор юного повесы.  «Это катастрофа», – прошептал Данте, взглянув на перчатку, которую он зачем-то стянул с руки Йохана, пообещав вернуть в следующий раз.  Который наступит сегодня ровно через полтора часа, и Данте совершенно, ни на сколько не был к нему готов.  – Ладно, собрались, – вслух сказал Данте, словно звук собственного голоса должен был волшебным образом придать ему уверенности. – В конце концов, мы же знакомы пять лет и точно проходили через ситуации и похуже.  «Сделай одолжение, попроси его не бросать тебя ещё ровно двое суток, у нас важное дело, не хватало мне только твоей депрессии»  «Fais-moi plaisir, va te faire foutre», – мысленно процедил Данте, впервые в жизни заговорив с подсознанием по-французски. 

***

На крыше было ветрено, к чему Данте давно привык, но вот цветы грозили растрепаться. Возможно, укрыть их пиджаком было не лучшим решением, но так они хотя бы сохранили все лепестки до того момента, пока Данте не прикрепил к ним трос, аккуратно спустив их на подоконник. Теперь оставалось только отправить Вергилия, чтобы тот постучался в окно, и быстро спуститься вниз.  «Зачем ты это сделал?» – спросил знакомый голос, когда Данте вышел на лестницу. «В каком смысле – зачем?» – раздражённо отозвался Данте.  «Он же не девушка, цветы – это женский подарок»  «Кто сказал?»  «Дух твоей тупой неуверенности, которого ты будешь слушать до конца вечера», – с улыбкой протянул интра-Ванитас, смакуя моменты своего торжества.  Возмутившись, Данте остановился прямо посреди пролёта.  «Что я, по-твоему, должен был ему подарить, том Гегеля?» – он хотел звучать иронично, но эффект вышел явно слабее, чем он рассчитывал.   «А это уж ты сам решай», – безразлично ответил его докучающий мысленный собеседник. – «Моё дело – комментировать».  Решив не тратить энергию на бесполезные оскорбления собственного разыгравшегося воображения, Данте двинулся вниз, стараясь всеми силами игнорировать то, как с каждой ступенькой его душу смущало странное чувство, от которого неприятно повлажнели руки.  Йохан выпорхнул с крыльца с лёгкостью ангела; Данте давно не видел его в повседневной одежде, и не мог не отметить в очередной раз, каким упущением мироздания было заставлять его большую часть времени ходить по Парижу в позорной форме, маркирующей в нём дампира. Когда он имел возможность одеваться на свой вкус, то всегда делал это с подчёркнутой элегантностью, дополняя образ цепочкой на очках и повязывая шейный платок слегка на романтический манер. Выходя в свет, он обычно носил белые перчатки, однако в этот раз он надел чёрные, под цвет рабочего костюма, – точнее, одну чёрную перчатку, которую Данте оставил на нём в конце их первого в жизни свидания. В тот день Йохан как раз примчался к нему после работы. Заметив его, Йохан сразу направился к нему и уже вдохнул воздух в лёгкие для приветствия, как Данте не выдержал и перебил: – Извини. Йохан выдохнул так же, как вдохнул, и удивлённо округлил глаза.  – Извини?  – Я подумал, тебе понравится что-то подобное, но если нет...  – Ах, что ты! – воскликнул Йохан, опередив ход его мыслей. – Цветы просто чудесные, – заверил он, растягивая в улыбке слово «admirable». – Не понимаю, откуда у тебя такие мысли.  Данте почувствовал себя ужасно глупо.  – Что ж, – вздохнул он, стараясь придать себе спокойный вид. – Я просто уточнил. Пойдём.  Йохан на лёгких шагах последовал за ним. Ветер лениво обдувал лицо, слегка трепля волосы. Дорога была недолгой даже с учётом витиеватого прогулочного маршрута, однако с момента их встречи прошло уже около пяти минут, а они так и не произнесли ни слова. Прежде молчание никогда не было для Данте чем-то, что могло бы вызвать его беспокойство, – всем своим удачным выпадам против Ванитаса он предпочёл бы те редкие дни, когда ему ничего не приходилось говорить. Таким был Данте, но таким, он знал, никогда не был Йохан, первым спешивший дознаваться, не поссорились ли они с Беатриче, если те из-за усталости не кричали друг на друга две минуты.  «Ты не на задание его ведёшь, скажи что-нибудь» «Например, что?» «Да что угодно» – А Гегеля ты любишь?  Йохан в смятении повернул к нему голову. – Что, прости сердечно? – Гегеля. – Ах, этого выскочку с горем от ума? – усмехнулся Йохан. – Ценить, вероятно, ценю, но любить – уволь! Слишком уж много в нём жажды славы, кажется, даже больше, чем жажды истины, а ведь для философа это самое опасное. Прежде всего, это жутко портит стиль: мне до сих пор тяжело взять в толк, как можно столь негуманно – умышленно негуманно! – относиться к своим читателям. И для чего? Истомить несчастного страдальца своей мудрёной писаниной, попутно переврав в романтическом духе всю всю мировую историю, чтобы прийти лишь к одному здравому выводу о единстве и борьбе противоположностей? Да и в ней, будем честны, он задаёт тезис, с жаром приставляет к нему антитезис и с равнозначной ему неохотой ищет синтез. На мой взгляд, нет ничего хуже отрицания без единения: эдак можно всё время делать ложь истиной, а истину ложью – софизм, да и только! Я не говорю уж о том, насколько это противно природе. Задумайся, быть светилом естествознания, иметь истину почти что под ногами – и воспеть абстрактный Мировой дух, истово веря в то, что Бытие познаваемо или, что ещё парадоксальнее, будто бы Бытию пристало познавать себя через нас! Абсурд на абсурде, следствие горькой трансцендентальной болезни. И даже если я готов согласиться с его тезисом о том, что всё действительное разумно, а всё разумное действительно – ведь это сто лет как ключевая идея картезианства. Ты не находишь?    Йохан вдруг замолчал, переведя заинтересованный взгляд на Данте. – Что? – только и сумел спросить он, не рассчитавший, что начатый им же диалог потребует от него какого-то участия.  – Картезианство. Декартовская философия. Сомневаюсь, следовательно, мыслю, мыслю, следовательно, существую. – Ах, это… – проговорил Данте, редко когда ощущавший себя настолько же чудовищно потерянным. Йохан вежливо подождал, не получит ли эта мысль какое-либо развитие, но соединения с Мировым духом у Данте, очевидно, не случилось, потому что из всего изложенного выше он понял, дай боже, слово Бытие.  – Не бери в голову. Я просто давно об этом думал, – улыбнулся Йохан, милосердно избавляя их с Данте противоположности от заведомо несостоятельной борьбы. «Сказать что-нибудь означало что-нибудь, в чём ты разбираешься», – будь здесь реальный Ванитас, а не только его эйдос, он плакал бы от смеха и стыда. «Можно подумать, что кто-то кроме Йохана разбирается в этой тупой зауми», – вспыхнул Данте. «Судя по твоим блестящим ответам, тупая тут вовсе не заумь» «Я просто растерялся! Кто мог знать, что он закатит целый монолог!» – почти взмолился он. Не стоило. «Кто мог знать?! Ты точно представляешь, кого звал на свида–»  Данте не стал дослушивать, оборвав своё же злоязычное подсознание на полуслове. Знать Йохана пять лет и говорить такие вещи было вздорно даже на мысленном уровне.  Пришлось предпринять ощутимое усилие, чтобы не зажмурить глаза от того, как всё это было плохо.  – Как ощущается жизнь после возвращения? – как бы невзначай спросил Йохан, взяв на себя ответственность за инициацию нового разговора. Данте моргнул дважды, поражённый тем, насколько ложный путь он сгоряча выбрал. Потрясающая находчивость. Они не виделись год, а он начинает с Гегеля. – Странно, – с опозданием признался Данте, всё равно благодарный за нарушение тишины. – Видел Ванитаса. Лучше не стал, всё с той же придурью. Послезавтра идём проводить ночь за лечением вампиров.  – Всю ночь?.. – Йохан сочувствующе покачал головой.  – Закончим около четырёх, если повезёт. Если нет, то сразу пойду на работу.  – На работу? Так ты уже говорил с мсьё де Варни?! – ахнул Йохан, и Данте вдруг почувствовал себя так, словно у него выбили из-под ног твёрдую почву. Учитывая обстоятельства последних двух лет, с таких новостей ему подобало начинать. – Чёрт, извини, я... Мсьё Макина сказал, что вы сохранили за мной место... Не знаю, как вам это удалось, но да, теперь мы трое снова... Я написал Беатриче, – зачем-то сказал он, хотя это никак его не оправдывало. – Чёрт, боже, прости меня. Йохан посмотрел на него взглядом, лишённым всякого укора. В его серебряных, как гладь замёрзшего озера, глазах зажглись искорки смеха.  – Ну надо же, так у нас, оказывается, служебный роман, – с напускным легкомыслием протянул он. – Подумать только, узнают, так скажут, что я соблазнил своего младшего коллегу. – Как всегда, никакой субординации, мсьё Гёте, – ворчливо сказал Данте, впервые за время их встречи почувствовав что-то напоминающее расслабление. – С каких пор ты зовёшь меня мсьё Гёте? – воскликнул Йохан, так резко качнув головой в порыве своего театрального возмущения, что очки чудом не слетели у него с носа. – С тех самых, с каких ты зовёшь меня коллегой, – невозмутимо ответил Данте, особенно выделяя последнее слово, звучавшее инородно даже вне контекста их романтической связи.  – Я вспоминаю об этом ровно раз в год!  – Когда решаешь соблазнить меня? – ухмыльнулся он прежде, чем успел разобраться в сути сказанного.  Осознание, как всегда, наступило поздно. Продолжая идти как ни в чём не бывало, он украдкой посмотрел на Йохана. Тот не выглядел так, будто понял, о чём шла речь, но Данте не мог отделаться от мысли, что только что с его уст слетела не самая уместная реплика из тех, что он мог произнести. Их первый поцелуй не состоялся год назад. – Ладно. Я знаю, что ты имел в виду, – ретировался он, возвращая тону спокойствие, чтобы лишний раз не пробуждать дурных воспоминаний. – Но прежде чем ты скажешь, что мы семья, давай договоримся, что наш роман всё-таки будет именоваться служебным.  И Йохан легко рассмеялся, оценив его не самую виртуозную шутку.  – Договорились, душа моя. Дышать стало несколько свободнее. Тишина, продлившаяся до конца их маршрута, не ощущалась более ни томительной, ни тревожной. – Втиснись, – сказал Данте, отодвинув перед Йоханом стул.  Тот на мгновение сдвинул брови к переносице, и Данте понял, что ляпнул какую-то чушь.  – Я имел в виду... Приноровись? – Йохан улыбнулся, отрицательно покачав головой. Игра, как и всегда, его умиляла, а Данте заставляла краснеть до корней волос от того, насколько сильно он опять не попал в словообразование. – А как... – Располагайся, – тихонько шепнул Йохан.  – Точно! – вспомнил Данте, досадливо хлопнув себя по лбу, что выглядело ещё более нелепо, чем если бы он сделал вид, что не заметил своей языковой ошибки. Снова сделалось стыдно. «Скажи, пожалуйста, как ты умудряешься столько лет жить в Париже и так лажать в языке, чей лексический состав на восемьдесят девять процентов совпадает с твоим родным?» – будь образ Ванитаса в его голове не только акустическим, но и визуальным, он бы непременно закатил глаза. «Точно так же, как и ты умудряешься пять лет лечить вампиров и в восьмидесяти девяти процентах случаев вляпаться в какую-то непроходимую херню, за которую ты мне даже не доплачиваешь!» – огрызнулся Данте. «Но моих-то ошибок никто, кроме тебя, не замечает» Данте спрятал взгляд за меню, чтобы не дать обнаружить своё смятение. Не от Йохана, так хотя бы от остальных: так уж некстати распорядилась мать-природа, что любую эмоцию можно было в буквальном смысле считать у него по глазам. Позиции внезапно превратились в сплошной набор букв и разнонаправленных чёрточек. Он заказал что-то вслед за Йоханом, выбрав свой ужин почти случайно. Неприятное чувство тем сильнее дизориентировало его, чем дольше он не мог от него отделаться. Йохан нахмурился, проводив официанта удивлённым взглядом. – Всё хорошо? – зачем-то уточнил он.  – Что нового в бюро? – спросил Данте вместо ответа. Йохан с нарочитой аккуратностью поправил очки. Данте не нужно было обладать сверхинтуицией, чтобы знать, что на этот раз он не прогадал с темой.  Правду говорят, что некоторые вещи не меняются. – Зависит от того, сколько ты хочешь знать, душа моя. – Зависит от того, сколько ты хочешь мне рассказать, – неожиданно нашёлся Данте, мысленно похвалив себя за первую удачную реплику за сегодня.  – Я тебя понял, – ответил Йохан, расплываясь в демонической улыбке и предвкушающе закидывая ногу на ногу. – Тогда начнём издалека.  Замешательство Йохана стало ему более понятным, когда вместе с заказанной наугад едой принесли чай, потому что Йохан не понаслышке знал, как сильно Данте ненавидел вкус этой травянистой воды, по непонятной ему причине считавшейся действенным успокоительным средством. «Это же как от алкоголя: тебе невкусно, но это снимает стресс» «Нет, Ханно, от алкоголя плохо сначала и плохо потом, уже после, а эта настойка оставляет меня трезвым и злым» «Не припомню, чтобы от алкоголя ты становился добрым», – справедливо заметил Йохан. «Доброту оставь монахам, она денег не делает. С меня довольно и того, что я чуть меньше хочу разбить окружающим лицо» «Ну, хоть в чём-то я могу с тобой согласиться!» – рассмеялся Йохан, и они распили на двоих бутылку простого столового вина, сидя на крыше дома на Монмартре. Данте не помнил, как им удалось спуститься так, чтобы ни один из них не сломал себе шею, – в голову дало ужасно, но до этого, вероятно, стыдного перехода из поэзии дешёвого вина в прозу мирной жизни он помнил всё так, словно это было вчера. Необычная, будоражащая сознание картина: в отличие от Ванитаса, который пил как послушница, Йохан пил, не стесняясь, прямо из горла. Всё-таки чему-то его да научили в его немецком университете.  Это был май тысяча восемьсот девяностого года. Через неделю Данте исполнялось девятнадцать. – Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал, – послышался смех, полный вызывающего цинизма.  Над ними опасно возвышалась фигура служителя церкви. Судя по внешности, совсем молодой человек, вероятно, слегка постарше Данте, для Йохана – всё равно что мальчишка, напяливший сутану. Данте давно поглядывал на него, но не подавал виду, чтобы не смущать Йохана и не прерывать его рассказа. В конце концов, на них не было рабочих костюмов, и внешне они ничем не отличались от окружающих, если только специально не смотреть в глаза. Непонятно, что именно выдало их в столь людном месте: может быть, кто-то из близ сидящих нашептал, а, может быть, минувший случай принёс Йохану нежеланную славу, из-за которой его узнал вчерашний выпускник семинарии. Ясно было одно: добром это уже не кончится. – Сенатские дампиры, я угадал? – не спросил – утвердил он, оскалившись. – Ещё и смевшие одеться как люди. Йохан остановился, так и не поднеся к губам чашку, которую уже успел взять в руки. Радужки его глаз пока не успели окраситься в клеймящий дампира золотой цвет, но лицо, ненадолго тронутое тенью  лёгкого замешательства, с поразительной скоростью приобрело то самое сложно описываемое выражение, после которого ещё никогда не случалось ничего хорошего. Йохан терпеть не мог невоспитанных детей. Не встретив моментальной реакции, церковник издал какой-то звук, напоминающий то ли смешок, то ли храп, и потянул к его голове руку. – Мы не на работе, мсьё, – быстро ответил Йохан привычным ему фальшиво-учтивом тоном, прежде чем тот успел коснуться его волос.  – Вы всегда на работе, и работа ваша – жрать землю. – Что поделать, мсьё, коли мы её соль, – невозмутимо сказал Йохан, ставя чашку на блюдце. – И некогда нам отмывать от неё руки.  Церковник опасно сжал зубы. – Ты забываешься, существо, – ледяным тоном произнёс он, чеканя каждое слово. – То, что сейчас вы разгуливаете на свободе, является лишь отсрочкой той кары, которая непременно настигнет служителей Бога и Маммоны.  – А вы, мсьё, изволите быть первым, кто бросит в нас камень? «Мы не вампиры, и здесь много гражданских», – успокаивал себя Данте, ни секунды не веря в то, о чём думал. В случае чего, у него был с собой револьвер – у Йохана, вероятнее всего, он имелся тоже, но у того под рясой мог быть целый Экскалибур, так что Данте понимал, что сильно им их рабочее снаряжение не поможет. Нужно было срочно что-то придумать, потому что грозила начаться потасовка – и Данте знал, что если этот новоиспечённый божий каратель притронется к Йохану...  – Мсьё, – перебил Данте, обращая на себя внимание. – На Вас красные наручи – Вы из отряда мсьё Гранатума, не так ли? Церковник перевёл на него взгляд. Данте чудом не вздрогнул от встречи с ним. – И что же с того? – едким полушёпотом спросил тот.  – Вы в рабочей одежде, значит, сегодня это Ваша зона патруля. Которую Вы покинули, – Данте сглотнул, заставляя себя действовать решительнее. – Ваш капитан высоко ценит своё реноме – а ещё хорошо платит тем, кто помогает ему его сохранить.  – Думаешь, я поверю, что он пустит к себе на порог грязнокровое чудовище? – Я итальянец, мсьё. С messere Astolfo мы находим общий язык.  Стоявший всё это время к Данте вполоборота, тот медленно повернулся к нему всем корпусом. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, почему Гранатовый паладин отобрал его в свой отряд: роста тот был умеренно высокого, а, значит, хорошо маневрировал; плечи имел крепкие, даже широкие, но не перекачанные – значит, и оружие носил лёгкое. Убийственное сочетание силы, скорости и злости. Он был немногим выше Данте и несильно старше его, но Данте проиграл бы ему даже врукопашную.  – Ты не посмеешь.  Данте смотрел на него в упор, как смотрят на дикого зверя, которого хотят отпугнуть. Сердце заходилось бешеным галопом, учащая дыхание, спина мгновенно взмокла от напряжения, но он не позволял себе даже помыслить об отступлении и лишь крепче вцепился в столешницу, чтобы не выдать, как у него трясутся пальцы.  – Ой ли? – рыкнул он в ответ.  Всё произошло настолько быстро, что Данте показалось, будто время остановилось. Тот точно занёс над ним руку – Данте приготовился защищаться, Йохан вскочил на ноги, бросившись удержать и насколько возможно смягчить удар железной перчатки, однако вместо него Данте схватили за горло и рванули на себя. Несколько долгих мгновений его расчленяли злым ошалелым взглядом, как вдруг хватка на горле слегка ослабла, и церковник наклонился к самому его лицу. – Чтоб духу вашего здесь не было. Падаль, – прошипел он и с силой кинул Данте наземь, так что тот едва успел подставить руки и не пропахать носом пол. Повторять дважды было не нужно. – Данте, ты... – поражённо произнёс Йохан. – Скорее, пойдём отсюда, – прошептал он, быстро оставляя деньги в надежде на то, что не прогадал с суммой, и подал Йохану руку.  – В Небо? «Небом» они трое называли крышу – Йохану показалось символичным окрестить так самое безопасное место среди всех, куда могли податься дампиры, где их не тронула бы ни рука человека, ни когти вампира. Несмотря на не слишком оригинальное название, коллективная фантазия сочла его достаточно продуктивным, чтобы вывести из него целую систему условных обозначений. Так, Сена превратилась в Ахерон, Булонский лес – в Червоточину; после инцидента с наркотиками информационное бюро стало именоваться ульем, офис мсьё Орлока – западнёй, кабинет мсьё Макины – мастерской. Городские улицы Данте назвал замысловатым флорентийским словом bolgie, которым обозначали карман, а Йохан придумал переводить его как «Щели». Особо опасные районы получили прозвище «Злые щели» – malebolgie.  И от всех Злых щелей они сбегали в Небо.  – Это было поразительно! – воскликнул Йохан. – Я блефовал, – не стал скрывать Данте, мало воодушевлённый собственным поступком, чей успех с самого начала был крайне сомнительным. – Зато как красиво! – мечтательно протянул Йохан, которого, казалось, ничуть не смущал тот факт, что ещё каких-нибудь пять минут назад их забавы ради могли искалечить до полусмерти. – Клянусь, не знай я, что тебя год не было в Париже, уверовал бы безоговорочно! Вот только как ты узнал? – Что? – Что они из отряда того мальчишки. Неужели же правда работал с ним? – Упаси боже, – выдохнул Данте. Работать с церковью существам их происхождения было опасно, несмотря на то, что иные служители отнюдь не брезговали прибегать к их услугам. Работать с Гранатовым паладином было всё равно что подписать себе смертный приговор собственного сочинения. В одном их обидчик был прав: имей Данте наглость заявиться к тому с доносами, ему бы, вероятнее всего, оторвали голову прежде, чем разобрались, по какому поводу он пришёл.  – Так как же тогда?...  – Мсьё Фортис ужасно любит болтать про своего протеже, – усмехнулся Данте. – Мсьё Фортис ужасно любит болтать, – клацнул зубами Йохан.  – И это тоже, – согласился Данте. – Пройдёмся? Он слегка наклонился, учтиво подав ему руку. Йохан замер, заставив Данте на мгновение испугаться, что он опять переврал какое-то простое слово, однако его замешательство было не более чем секундной слабостью перед очаровавшей его ностальгией.  – Прямо как в нашу первую встречу, – проговорил тот, оживляя воспоминания о Мюнхене поздней весной восемьдесят восьмого года. И рука у него была, как тогда, аккуратная, словно девичья, только на этот раз лишённая перчатки, которую Данте же с неё и снял. Белая, мягкая рука, так правильно вложенная в его, Данте, руку. Увлечённый поднявшимся в нём чувством, он чуть было не поднёс её к губам, с опозданием усомнившись в том, может ли он поцеловать её сейчас. Нет, нет, одёрнул он себя. Не время. Перчатка в кармане пиджака жарко жгла ему грудь. Они легко перемещались по крышам домов – Данте помнил все эти маршруты наизусть, ведь они потратили немало времени на создание переходов между теми домами, расстояние между которыми нельзя было преодолеть прыжком. Непонятно, почему никто до них не додумался до такого способа перемещения, но так было даже лучше – информация была тем сохраннее, чем меньшее количество персон о ней знало. Йохан не сразу пристрастился к беготне по крышам, которую Данте освоил ещё в раннем детстве. Он отлично помнил те времена, когда Йохан боялся прыгать. А потом страх перед падением сменился осознанием надёжности того, что они создали: память Данте ярко запечатлела день, когда Йохан впервые почувствовал себя свободным – и по-настоящему счастливым. Было что-то неописуемо прекрасное в том, как легко Йохан переходил с одной крыши на другую и какое удовольствие доставляло ему наконец-то посмотреть на мир сверху вниз, ощущая себя той силой, которую этот мир никогда не примет, но которая всегда будет знать его лучшим из возможных образов.  «Только не навернись, Ромео», – прозвучало язвительное, но первое ценное замечание за сегодняшний вечер. Данте и правда опасно оступился – при всём его мастерстве, поставь он ногу чуть правее, и рисковал бы пролететь вниз семь этажей. – Всё в порядке? – окликнул Йохан, от которого не укрылось его промедление.  – В полном, – соврал Данте, быстро поравнявшись с ним. Не хватало только, чтобы он подумал, будто у Данте от его вида подкашиваются ноги. Ему, в конце концов, уже не семнадцать. – Солнце садится, – задумчиво произнёс Йохан. – Прямо как в тот раз. – Прямо как каждый день, – не удержался Данте, хотя прекрасно понимал, о чём он. – И да, и нет, – ответил Йохан, пропуская сарказм мимо ушей. – Всё же я склонен полагать, что всё наше Бытие вращается по спирали, каждый день выходя на новый виток. Нам кажется, будто ничего не изменилось: те же крыши, те же закаты, те же разговоры… Однако Природа мудрее, чем мы, её движение незаметно – но оно никогда не прекращается, хотим мы того или нет. Наверное, история человечества была бы в этом отношении более репрезентативна: ведь общество наше множество раз переживало одни и те же ошибки, одни и те же периоды расцвета и упадка – и всегда неизменно возвращается к ним, изменяя лишь внешнюю форму. Это и называется закон спиралевидного развития. – Что ж, тогда наше с тобой небольшое общество довольно быстро пришло к новой спирали, ты так не считаешь? – Если только ты не уйдёшь, когда мы спустимся вниз, – произнёс он с мягкой полуулыбкой, слегка поблекшей от какого-то странного смятения, словно он всерьёз опасался, что Данте может его покинуть. Это было так на него не похоже. – Не уйду, – заверил Данте. – Но если боишься, можешь дать мне какую-нибудь бумажку, чтобы я тебя нашёл.  – Хочешь, дам тебе пропуск на работу? – со смехом спросил тот. – Какая-то слишком простая загадка получается. – Не хочу, чтобы ты меня терял. Он сказал это запросто, без всякого стремления обязать, однако Данте не мог обмануться шутливостью его тона: после всего, что они пережили, Йохан меньше всего хотел бы, чтобы его слова были восприняты несерьёзно. – Никогда больше, – ответил Данте, борясь с желанием снова взять его за руку. И Йохан улыбнулся ему новой, самой чистой и самой прекрасной улыбкой из всех, что Данте видел прежде, пускай даже он говорил так про любую улыбку, что он дарил ему с момента их первой встречи. Может быть, именно так и действовал тот самый закон спиралевидного развития – ведь каждая его новая улыбка казалась ему совершеннее всех предыдущих. Спустя считанные минуты они уже сидели на тёплой черепице, алеющей в лучах закатного солнца, и говорили обо всём, что случилось за год, и в этом лёгком и непринуждённом разговоре наконец-то потеряли значение все языковые ошибки. Там, где не справлялся язык, помогали жесты, подчас выражавшие мысли столь экспрессивно, что Йохану приходилось мягким прикосновением останавливать их, чтобы очередной всплеск восторга или негодования не хлестнул ненароком его по лицу. Пальцы легонько касались чужих пальцев, создавая непропорционально сильное напряжение, пробивающее до самого сознания. Вновь загоралось беспечное желание поцеловать их, и от одной мысли об этом становилось так хорошо-хорошо, что сами собой закрывались глаза. Благо, солнце было достаточно ярким, чтобы оправдать себя им. С приходом темноты, медленно окутавшей Париж, голоса стали тише, как будто теперь должно было непременно произойти что-то такое, о чём не следовало даже думать слишком громко. Пахло свежестью летнего вечера и пахло Йоханом – Данте помнил этот запах с тех пор, как, разбитый болезнью, проснулся в его кровати и не мог перестать вжиматься в подушку в желании почувствовать его ближе, острее. Тогда он не понял, что произошло: ему было восемнадцать, и он слишком сильно ненавидел всех, чтобы придать этому какое-то значение. Он сам не заметил, придвинулся ближе, потянувшись за чем-то, что он не сразу успел осознать, – а когда осознал, то замер, удержав себя от того, что позже счёл бы проявлением легкомыслия, но Йохан уже среагировал на его короткое забвение и в следующее же мгновение сам поцеловал его. Его губы были такими тёплыми, а их движение было таким правильным, что Данте сдался, бессильно принимая ответственность за то, о чём позже он совершенно точно пожалеет. Он знал, что ведёт себя недостойно, крадя у Йохана поцелуи, которые он должен был получить в конце встречи, и уйти восвояси, ни на что больше не притязая.  В свои восемнадцать он не поверил бы, что скажет это, но целоваться хотелось до дрожи – и не только целоваться, если уж совсем честно. Остановиться казалось непредставимым, разорвать поцелуй – убийственным, потому что всё его существо тянулось к Йохану – и тянуло к себе Йохана, сплетая языки, тела и пальцы. Лишь когда Йохан уложил его на лопатки, он предпринял слабую, слишком запоздалую попытку воспротивиться этому. Тогда Йохан прижался влажным поцелуем к его шее, с нажимом проведя ладонью ниже, к брюкам, и Данте рефлекторно дёрнулся вверх, но вместо ожидаемого спасения подставился ещё сильнее.  – О, боже, – жарко выдохнул Йохан, обхватив губами мочку его уха.  – О, боже, – бессильно повторил Данте, сгорая от стыда. Пиджак, давно расстёгнутый и спущенный с его плеч, уже не мог спасти его от позора, закрыв ту физическую часть его восхищения, видеть – и уж тем более нащупывать которую Йохану точно не стоило.  Йохан издал гулкий звук, отдалённо напоминающий смешок, и вдруг закрыл ладонью его глаза. Мягкая ткань перчатки приятно коснулась век, как шёлковая повязка, мгновенно обрывающая лишние мысли и ощущения. Данте замер, словно отрезанный от движения мира, и не сразу смог выдохнуть, чтобы заставить себя немного расслабиться. Убедившись, что его дыхание стало ровнее, Йохан выждал ещё немного времени, а затем наклонился к нему почти вплотную. – Что-то не так? – почти неслышно спросил он, словно кто-то на этой высоте мог подслушать их разговор.  Немного подумав, Данте кивнул.  – Скажи мне честно: ты боишься или сомневаешься? – Я не могу так с тобой, – искренне сказал он. – Не хочу, чтобы ты думал, что мне нужно от тебя только... это.  – Но ведь я сам предложил, и, как видишь, мои слова всё ещё в силе. Если дело только в приличиях, то я не понимаю, зачем такие сложности. – Потому что ты не простой, Йоханно. Это было всё, что Данте мог ему сказать. Возможно, Йохан ждал от него какого-то менее жалкого ответа, но ничего другого у Данте не было, потому что того, что он мог бы сказать, никто не говорил. Точнее, так говорили только в Италии – во Франции он никогда не слышал ничего подобного, хотя исходил её столицу вдоль и поперёк, выведав и выслушав все сплетни её хитросплетённых улиц. Они поведали Данте многое: как говорить красиво и как пудрить мозги пиитизмом, как льстить от чистого сердца и как притворяться воодушевлённым, как терпеть громкие сцены и как их избегать, но всё это было не тем. Даже Ванитас на своём выступлении одного актёра, в которое он превратил свидание с Ведьмой адского пламени, всё равно говорил не то же самое, что вертелось в сознании Данте. Будь Йохан французом, Данте, по крайней мере, знал бы, чего при нём говорить точно не стоило. Но Йохан французом не был, вопреки обману первого впечатления, – а как заговорить с ним «по-немецки», Данте не имел ни малейшего понятия. – Скажи по-итальянски, – тихо попросил Йохан, будто прочитав его мысли. – Не волнуйся. Я думаю, что пойму.  Данте медленно вдохнул, собираясь с мыслями.  – Perché non ho mai visto una persona come te. Che fosse una pura poesia – leggera come un fiato e forte come un acciaio. Saggia, gentile e infinitamente bella. Sei una creatura divina, Hanno. E non credo di meritarti davvero.  Какое-то время они молчали. Данте мог только догадываться, сколько возможно было понять из его монолога, и, наверное, был даже благодарен тому, что Йохан не знал итальянского. Он обладал уникальным даром выводить Данте на откровенный разговор в самых разных обстоятельствах, но с момента его возвращения в Париж прошла всего неделя, а тот умудрился излить ему душу уже дважды. В оба раза из двух, что они виделись. С закрытыми глазами сложно было предположить, какое впечатление он произвёл. Йохан ничего не отвечал ему, не убирал руки, но и не придвигался ближе, а Данте не провоцировал в нём желания говорить. Если сегодня вечером они разойдутся на этом – значит, так тому и быть. Но определять это будет Йохан. Судя по шевелению сбоку, тот спрятал лицо в изгибе локтя. Послышался долгий и шумный выдох, и на некоторое время вновь наступила тишина.  – Мне бесконечно жаль, – наконец произнёс он, приподняв голову. – Я думал, мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы пропустить некоторые формальности. Но ты... Не знаю, смогу ли я убедить тебя, но всякий раз, когда ты говоришь такие вещи, я не понимаю, как можешь ты утверждать, что плохо владеешь французским. Потому что с тобой я забываю, как говорить по-немецки. Он остановился, собираясь с мыслями. Данте не смел перебить его. – Именно поэтому тебе никогда не нужно было меня заслуживать. Я твой, Данте. И был твоим намного раньше, чем ты думаешь.  Ветер слегка всколыхнул кудри Йохана, пощекотав ими Данте щёку. Боком он чувствовал, как мерно вздымалась и опадала грудь Йохана, и от того, каким спокойным было его дыхание, что-то в этом мире становилось для Данте бесконечно правильным.  – Есть ещё кое-что, – наконец, сказал он, усилием воли связав слова по-французски.  – Я тебя слушаю.  – У меня не очень много опыта, – признался он, стараясь сохранять спокойствие, но чувствовал, как предательски пылают его щёки, и молился о том, чтобы Йохан не почувствовал этого через ткань перчатки, потому что это был чёртов позор. – И тебе точно не понравится история о том, где я его получал. Поэтому я прошу тебя... научить меня. Хотя бы немного. – Какая глупость! – тихо рассмеялся Йохан, и сквозь слепоту Данте ощутил, как легонько подрагивают его плечи. – Данте, милый, ты уж прости, но я не в том возрасте, чтобы меня можно было чем-то удивить в постели. Я имею в виду... Не думай об этом. И ничего не бойся. Я тебе всё покажу. Поразительно, как просто он говорил такие вещи – Данте следовало догадаться, что для Йохана и постель, и разговоры о ней уже давно перестали быть чем-то вроде таинства. И, возможно, в этом была доля истины – те немногие разы практики дали Данте понять, что процесс был делом больше сноровки, чем вдохновения. Вот только при одном взгляде на Йохана в нём пробуждалось опасное вдохновение, грозившее погубить все остатки сноровки. Но Йохан ведь знал, о чём говорил, когда просил его ни о чём таком не думать?.. Ведь он не соврал, когда заверял, что покажет всё сам?..  И, верно, не просто же так он просил его не бояться. К чёрту, решил Данте. Йохан был прав. Для предмета их обсуждения он непозволительно много думал. Не убирая руки Йохана со своих глаз, Данте вслепую потянулся за поцелуем. И Йохан ответил ему – сперва аккуратно, не расходясь слишком сильно, но Данте сам разомкнул его губы языком, позволив себе действовать смелее. В прошлый раз, когда он поднял Йохана в воздух и прижал к стене, у него получилось неплохо. В этот раз выходило смазаннее, как если бы он шёл вслепую по неизвестному пути, в котором, однако, Йохан совсем не желал отпустить его руку и бросить его посреди темноты. Прошло некоторое время, прежде чем он медленно подался вперёд, меняя их позиции. Тогда ладонь Йохана последний раз ласково провела по его векам и, миновав лоб, погрузила пальцы в волосы, но открывать глаз Данте пока не спешил. Когда он целовал других, самое главное было не смотреть им в глаза – он не знал, что мог бы увидеть там, но был уверен, что ничего хорошего. Его использовали всю жизнь – что было несравненно дольше времени, в которое использовал он, так что, казалось бы, всё было честно, однако в те моменты ни одна высшая сила не смогла бы принудить его к тому, чтобы посмотреть на себя со стороны. С Йоханом было иначе. Утрата зрения в несколько раз обострила все остальные ощущения, пробуждая никогда прежде не испытываемый запретный интерес. Он ещё не знал слишком многого – не знал, что почувствует, если спустит его руки ниже, если разведёт его колени шире, если закинет его ногу себе на бедро – и не мог открыть глаз прежде, чем узнает это. Тем более, что Йохан был совсем не против преисполнить его этим познанием, притягивая его ближе и без стеснения вжимаясь в Данте всем телом так, чтобы его ответная реакция служила однозначным подтверждением его намерениям. Хотелось потянуться к ней руками, почувствовать тяжесть чужой плоти в своей ладони, размыть границу между «можно» и «нельзя», потеряться в собственном желании и обрести себя в желании другого, однако делать этого сейчас было ни в коем случае нельзя – именно потому, что сейчас он должен был проводить Йохана, а после вернуть ему наконец перчатку, или уже снять вторую, или не только перчатку, хотя Данте всеми силами старался гнать эти мысли прочь, потому что...  Потому что это было страшно – то, как сильно ему хотелось раздеть Йохана прямо сейчас, – и, видимо, это было так взаимно, что Данте чувствовал, как у Йохана дрожали пальцы от предвосхищения соприкосновения с кожей, когда он крепко сжимал свободной ладонью плечо Данте или проводил ей от лопаток к талии. И, если задуматься, это было действительно страшно. Они второй раз оказывались в критической близости к тому, чтобы переспать прямо на улице, и если так пойдёт дальше, то в следующий раз это плохо кончится, потому что им будет не дойти не то что до дома – до ближайшего номера в гостинице. Данте не хотел даже думать о том, что в целом, такая перспектива сохранялись и сейчас, поскольку слезть с Йохана или хотя бы перестать так явно вжиматься в его пах было выше его сил – как и выше сил Йохана было убрать с его талии ногу, чтобы сделать их позу чуть менее сомнительной.  Данте выдохнул, на несколько секунд прикрывая веки. Всё казалось предельно очевидным, но очевидным не значило однозначным. Последний шаг к тому, чтобы ступить за грань. Последний шаг к тому, чтобы отдаться и взять, внезапно давался невообразимо сложно. Данте никогда не считал себя праведником, но в этот момент ничто в мире не страшило его сильнее, чем совершить этот шаг – и поступить неправильно. Йохан коснулся его губ, снова не правой рукой, а левой, облачённой в перчатку. Данте не был уверен, что поступает правильно, когда он, слегка промедлив, обхватил губами фалангу пальца, а затем прикусил ткань. Губы Йохана растянулись в улыбке – той самой редкой улыбке, в которой его ангельская, чисто романская красота оттенялась мистической прелестью такого же чистого немецкого безумия. Смотря Данте прямо в глаза, он медленно потянул руку прочь, высвобождая её из перчатки. И наконец-то граница исчезла. Первая перчатка у сердца.  Вторая перчатка в его зубах. И прекрасные глаза Йохана, пылающие цветом раскалённого золота. Больше сомневаться было нельзя. – Andiamo? – спросил он, путаясь в мыслях, и только потом с ужасом осознал, что перепутал язык, но Йохан тут же приложил палец к его губам, не давая ему исправиться.  – Andiamo, caro, – весело ответил он, с почти ребяческой лёгкостью поднимаясь на ноги, и в тот момент Данте внезапно понял для себя две вещи.  Первое – у Йохана совершено чудесная интонация, когда он говорит по-итальянски, и нужно будет непременно научить его чему-нибудь ещё. Второе – может быть, он действительно слишком много думает. Данте не переносил легкомыслия, но постепенно осознавал, что относиться спокойнее к этому было можно – в особенности тогда, когда речь шла о Йохане. Потому что он точно знал, на что шёл, когда вверял себя Данте. Непонятно, почему, но Йохан, чёрт возьми, так давно любил его. По улице они шли быстрым шагом, не смотря друг на друга и почти не разговаривая. Со стороны можно было подумать, будто они поссорились, столь категоричным был их взаимный отказ на то, чтобы хоть раз посмотреть друг другу в глаза. Не смея встретиться взглядом, иногда они не выдерживали и жадно сцепляли руки, убедившись, что никто их не видит. Пальцы беспорядочно путались в чужих пальцах, скользили по горячей ладони к запястью, небрежно поддевали манжет, задерживаясь на пульсе, где тихо отстукивало удары сердце, словно часы, предвкушающие грядущую близость – то самое французское surplus, которое оттягивалось, по ощущениям, все последние пять лет.  Когда до конца пути оставалось не больше четверти часа, Данте не выдержал и аккуратно, почти невесомо приобнял Йохана за талию, словно примерялся к реальному действию, ждавшему его в череде будущих свиданий. Следующим же шагом после Йохан схватил его за руку – не чтобы убрать её, но чтобы спустить её ниже и прижать её плотнее, и Данте позволил себе задержать её там лишь на одно мгновение, зная, что увлекаться было чревато. Это пока не было гранью, но уже подводило к ней, а им ни в коем случае, ни под каким предлогом нельзя было отклоняться от маршрута, потому что если сейчас они замедлят шаг, то неизбежно начнут целоваться, и тогда остаток их ночи пройдёт там, где его губы коснутся губ Йохана. Подъезд с тусклой лампочкой, где они расстались в прошлый раз, тяжёлая входная дверь, длинная лестница на третий этаж, ещё одна дверь, ведущая в квартиру, порог, который он в ужасе переступал год назад. Щёлкающий звук замка, небрежно брошенные ключи, непонятное волнение, близкое к тревоге. Несколько шагов вперёд – гостиная, где не случился их первый поцелуй, комната, наполненная запахом подаренных цветов, кровать, где он горел в лихорадке в восемьдесят девятом году, а теперь… Что-то сжалось в его груди, когда Йохан подвёл его к ней. Что-то похожее на то самое пробуждение, только Данте отнюдь не чувствовал себя выздоровевшим. Что-то, что не должно было отрезвить его прямо сейчас. Что-то, от чего не спасал нежный запах тела Йохана, возвращающий прекрасное, желанное забвение. – Я думаю, для первого раза нам нужно немножко потренироваться, – подмигнул Йохан, обращаясь к Данте в своей привычной преподавательской манере, только на несколько тонов ниже, чем обычно, отчего по спине Данте пробежала волна мурашек. – Сумеешь снять корсет? – Обижаешь, – насупился Данте, хотя последний раз проделывал эту манипуляцию даже не год назад. Он не был уверен в успехе предприятия, но уповал на то, что руки у него были умелые и всегда помнили, когда ими выполняли какую-то работу: закручивали шурупы, вскрывали замки, копались в механизме неведомой машины – так что, быть может, и с подобной задачей они как-нибудь справятся.  Два, три, четыре отверстия. Насколько Данте помнил, здесь должны были быть спрятаны завязки. Пальцы несмело погрузилась под ткань, нащупывая клубок из сплетённых лент. Как Данте и думал, тот оказался слева, – даже в таких тонкостях рабочей рукой у Йохана была правая. Аккуратно достав узел, Данте ощупал текстуру – кажется, обычный бант, ничего сложного, но если он дёрнет не за ту сторону, то будет плохо, и он провозится с этим гордиевом узлом весь остаток ночи. Медленно, с величайший аккуратностью он потянул за одну из завязок, подстраховывая себя пальцами второй руки, и тут же понял – нет, не та, нужна другая – перехватил противоположную и развязал бант. Едва натяжение ослабло, он начал постепенно, запрещая себе спешить, вытаскивать оставшуюся шнуровку, пока, наконец, корсет не оказался у него в руках, раскрывшись перед ним, словно грудная клетка. «Слава богу», – выдохнул Данте, поскорее отправляя прочь адские утяжки. По удовлетворённому вздоху Йохана можно было судить, что он был доволен, несмотря на не слишком идеальную технику. – Molto bene, giovanotto, – похвалил он. – Я не настолько младше тебя, чтобы ты звал меня giovanotto, – беззлобно бросил Данте стараясь не концентрироваться на том, что по-итальянски Йохан звучал хорошо, если не сказать – восхитительно. – Ах, великодушно прошу меня извинить, mio caro signorino Alighieri, – без тени сожаления произнёс Йохан, увлекая его на кровать. Оказавшись с ним лицом к лицу, Данте решил, что ему явно пора было начать соображать быстрее, иначе такими темпами Йохан овладеет его родным языком, оставшись полностью одетым.  С жилеткой дела обстояли намного лучше, платок и вовсе беспрепятственно покинул шею Йохана – а вот с рубашкой пришлось повозиться, зато высвобождение из неё открыло множество интересных мест, которых можно было касаться не только ладонью, но и губами – и реакция Йохана отчётливо свидетельствовала о том, что Данте раз в жизни сам нашёл правый путь в абсолютной темноте своих жизненных перипетий. И этот правый путь наконец-то привёл его к свету новых возможностей: целоваться и с восторгом гладить обнажённую кожу, целоваться и расстёгивать ремень, целоваться и стаскивать брюки, целоваться и…  И…  И – что?  Едва дело дошло до белья, как грудь сдавило то самое тревожное чувство, досаждавшее ему с тех пор, как они ступили за порог комнаты, если не за порог квартиры. Данте сглотнул, постаравшись сделать это как можно незаметнее. Они уже всё прояснили, и медлить дальше было нельзя. Вдруг Йохан сам остановил его, дотронувшись до его руки мягко – так, чтобы он не подумал, что сделал что-то неправильно. – Ты доверяешь мне? – шёпотом спросил он, и только после того, как Данте кивнул, он сам взял его руку и медленно спустил её ниже, давая прикоснуться к себе иначе.  Ох.  Ох, боже. Это. Данте застыл, словно обращённый в мраморное изваяние. – Теперь делай это так же, как делаешь с самим собой, – методично продолжил Йохан, оставляя лёгкий поцелуй на уголке его губ. Это слегка успокоило – но совсем ненадолго, потому что такое привычное, такое простое действие внезапно оказалось в разы более сложным в выполнении, чем он мог предположить. И проблема была не в том, что Данте не знал, как это делается – заявлять такое в его возрасте было бы, по меньшей мере, странно – просто... Просто... Прос-то. Вот же блядство.  Он волнуется.  Он не хотел этого признавать – но это было правдой, и это было невыносимо, потому что они уже через это проходили, но почему-то он опять позволял себе дрейфовать. Пальцы предательски немели от прикосновения к горячей, живой плоти, заполнившей открытую ладонь, дрогнувшую от первого же поступательного движения. Дыхание не сбилось лишь потому, что он почти не дышал, только бы Йохан не догадался, насколько сильно он паниковал. Нужно было срочно взять себя в руки и прекратить этот детский сад, потому что ему чёртов двадцать один год, а он ведёт себя как подросток, никогда не видевший обнажённого тела. Да Йохан и возится с ним, как с подростком, тратя время на то, чтобы разложить ему каждый шаг, а взамен он не способен ему даже сносно-...  – Эй, – тихо окликнул его Йохан, мягко проводя ладонью по его щеке. – Милый, всё хорошо. У тебя замечательно получается, тебе не следует так переживать.  – Я не... – попытался было Данте, но Йохан его оборвал: – У тебя глаза горят.  Проклятая дампирская сущность – и здесь подвела. Мысленно выругавшись, чтобы хоть как-то собрать в себе остатки былого мужества, Данте вновь потянулся к Йохану, но тот сам вдруг тихонько надавил на его плечо, укладывая его на лопатки и нависая сверху.  – Что ты собираешься делать? – спросил он с несдержанным волнением в голосе. – Расслабься, – гипнотически произнёс Йохан, так что у Данте моментально отпало всякое желание ещё что-либо говорить. – И получай удовольствие.  Он подался вперёд, прижимаясь к губам Данте, и тот моментально ощутил, насколько другим был этот поцелуй: медленный, развязный, полный какого-то почти порочного удовольствия, наполняющего голову густым розовым туманом. Йохан целовал с умением знатока – вкладываясь в процесс, но не забываясь в нём, в отличие от Данте, чьё спутанное сознание с сильным опозданием оповестило его о моменте, когда Йохан отстранился от него и оказался внизу. А затем его губы сомкнулись  между ног Данте, и анализировать происходящее стало более невозможно. Язык плавно перемещался по всей длине, то мягко скользя по поверхности, то становясь дразняще острым, чтобы растянуть и разнообразить процесс. Йохан определённо знал, что он делает – знал, как задать темп и как идеально выдержать ритм. Не поддаваться ему было невозможно, сопротивляться – невыносимо, и среди этой круговерти ощущений в голове Данте оставалась только одна здравая мысль, гремевшая как колокол о том, что не надо трогать Йохана за волосы, а если уж ты позволил себе запустить в них пальцы, то ни в коем случае нельзя тянуть, потому что Йохан и так-то согласия не давал, а с такими выходками это просто унизительно. И Данте держался, как мог, пока не почувствовал критическую близость к разрядке в момент, когда Йохан вновь взял на всю длину и двинулся на полную амплитуду. Зная, чем это кончится, Данте попытался отстранить Йохана от себя, но тот резко впился ногтями в его бок, и внезапная боль заставила Данте его отпустить, а после осталось совсем немного – и всё случилось само собой. – Как ощущения? – как ни в чём не бывало спросил Йохан, и если бы не хриплость в его голосе, то можно было подумать, будто он справлялся у Данте о его здоровье. Смелости опустить взгляд вниз хватило не сразу. Сам не зная зачем, Данте задержал дыхание, однако встреча с чужим взглядом произвела неожиданно умиротворительный эффект: Йохан вальяжно лежал между его ног, подперев рукой щёку, и сиял умильной улыбкой, рисуя пальцем замысловатые узоры на его бедре. Нужно было собраться.  – Мы не закончили, – сказал Данте вместо ответа, на что Йохан вопросительно свёл брови к переносице – тоже, видимо, не вполне соображая, что от него хотят. Решив действовать на опережение, Данте увлёк его в поцелуй, не сразу осознав, какую субстанцию рот Йохана только что собрал до капли. Приятного, конечно, было мало – но в тот момент это удивительно не волновало, точнее, не волновало так сильно, как возможность восстановить свою честь. Переняв контроль, он уложил Йохана на лопатки и лёгким касанием провёл вдоль его бедра, бессловно прося его развести ноги чуть шире. Йохан многозначительно охнул, но больше ничего говорить не стал, предпочитая направлять движения Данте телом, а не языком. Тем более, что им он уже поработал достаточно. Данте нашёл губами чувствительное место под ушком и провёл по нему языком, после чего обхватил губами мочку уха подобно тому, как Йохан делал это, когда они были на крыше. Йохан выдохнул, подавшись вперёд бёдрами, но расходиться Данте не спешил. Пальцы одними подушечками скользнули по всей длине от основания до головки, мягко обвели её вокруг, дразняще задевая те чувствительные точки, которые Данте знал сам у себя, и спустились обратно вниз, чтобы повторить манипуляцию ещё раз. Йохан выгнулся в спине, вслепую найдя его губы, и, рвано целуя их из-за сбивающегося дыхания, прошептал в них что-то едва слышное, похожее на просьбу не томить его слишком долго, прежде чем пальцы наконец-то сцепились в кольцо и двинулись вверх, даря желанное наслаждение.  С замиранием сердца наблюдая за реакцией, Данте невольно отметил, что в постели Йохан был, в сущности, таким же, как в жизни: любил внимание к себе, любил ласковые прикосновения, любил быть громким и целоваться, любил любить до самозабвения, но ещё больше – быть любимым, и тоже до самозабвения. Смотря на него, Данте, которому прежде неплохо удавалось сохранять баланс между темпом и нажимом, весь погрузился в чужое ощущение так, как если бы оно было его собственным, и это отвлечение едва не стоило ему успеха. Увлёкшись, он двинул рукой несколько сильнее, чем рассчитывал, на что Йохан среагировал как-то странно, шумно выдохнув Данте в губы, но этот звук не был похож на удовольствие. – Больно? – тут же спросил он, испугавшись худшего.  – Чуть мягче... И плавнее... Ach Gott! – воскликнул Йохан, поймав какое-то особое ощущение, и запрокинул голову. Данте пока не очень хорошо понимал язык тела, но что-то на уровне интуиции подсказало ему, что прямо сейчас зацеловать его шею – это хорошая идея. И как только он последовал ей, остатки контроля покинули уже Йохана, так что он намертво вцепился в его плечи, рвано хватая ртом воздух и выдыхая – выталкивая его с громким несдержанным стоном. Никогда, ни разу в жизни Данте не видел ничего настолько же настоящего, каким был Йохан в своём любовном безумии, и понятия не имел, что с этим делать, кроме как не останавливаться, потому что он чувствовал, что Йохан был критически близко. Тогда Данте сжал пальцы немного сильнее, и какое-то слово сорвалось с его уст, и, кажется, это было по-немецки, и это было так красиво, что последней эмоцией, которую ощутил Данте, было недоумение насчёт того, почему он так редко просил Йохана говорить на родном языке.  Рука соскользнула, запачкавшись. Данте не сразу обратил на неё внимание, весь обратившись в чужое ощущение. Йохан отходил медленно, как будто с нежеланием, но Данте не смел отстраниться от него, ловя мгновения того, как оглушительно стучало его сердце, как постепенно выравнивалось его дыхание и как крепко он держался за плечи Данте, прежде чем отпустить его, бессильно упав на простыни. Поразительно, подумалось Данте, как ещё неделю назад он боялся увидеть его, а теперь совершенно не мог отвести от него взгляд. – Ну что, – усмехнулся Йохан, переведя дух. – Страшно? – Не так, как я думал, но... Но вначале... Я не знаю... – Данте растерялся, чувствуя ужасную вербальную слабость после всего, что они пережили за этот вечер.  – Это в порядке вещей. Сомнение – первое доказательство существования, помнишь? – с улыбкой подмигнул ему Йохан.  – Хочешь сказать, ты сомневался?  – В той или иной степени да, – признал он. – Ты только не подумай неправильно, но всё-таки у меня был разный опыт, и я готов был принять все возможные исходы нашего первого эксперимента... Ну-ну, душа моя, что за лицо? Вышло же восхитительно – и без всяких дополнений про первый раз.  – Это потому что ты... – попытался было вмешаться Данте, но Йохан не дал ему договорить: – Нет, милый, это потому что ты не испугался продолжения. Будь я на твоём месте, я бы не справился – да я и не справился, если быть откровенным. Видел бы ты меня в мой первый раз, это было просто... Eine totale Schande... Поверь мне, милый, это было непредставимое позорище, – он нервно усмехнулся, поджав губы. Не то чтобы Данте собирался уличить его в лукавстве, однако он почувствовал некоторое облегчение от того, что Йохан нисколько не преуменьшал неловкость ситуации, о которой говорил. – Поэтому я и говорю тебе, что сомнение – самая естественная часть нашего существования. Но знаешь... – он наклонился ближе, понижая тон голоса. – В момент, когда ты поцеловал меня в шею, я утратил способность сомневаться в чём бы то ни было. Понимаешь, о чём я?  «Сомнение – первое доказательство существования», – повторил про себя Данте в надежде, что правильно понял, однако Йохан не дал ему разобраться в своей догадке до конца и лениво потянулся за поцелуем.  Подчинившись какому-то иррациональному внутреннему порыву, Данте накрыл ладонью его глаза – две взаимонаправленные силы столкнулись, и вместо лёгкого касания вышел почти что хлопок. Йохан замер, разомкнув губы от неожиданности. Данте потребовалось несколько долгих мгновений, прежде чем он понял, что причина этого замешательства крылась не в плотности соприкосновения. А затем его накрыло таким страшным осознанием, что непонятно, как его душа не отделилась от тела в ту же самую секунду.  Рукой, которой он хотел так поэтично накрыть глаза Йохана, он две минуты назад доставлял ему удовольствие. И капли этого пережитого удовольствия густо покрывали всю его ладонь – а теперь не только её.  «Молодец, Плешивый», – пробудился интра-Ванитас. – «Это фиаско». Никогда в жизни Данте не был с ним так солидарен. – Я идиот, – пролепетал он, оцепенев от ужаса. – Я идиот, господи, Ханно, извини, я... – Всё в п-порядке, я... – Йохан кашлянул в кулак, собираясь с мыслями, потому что осознать произошедшее было, очевидно, задачей не из простых даже после паузы. – Беру свои слова назад, тебе удалось меня удивить. Потому что вот так мне на лицо ещё точно никто не заканчивал. На некоторое время Данте показалось, что они оба перестали дышать, настолько тихо вдруг сделалось в комнате. Данте понимал, что его паническое бездействие выставляет его ребёнком, но до сих пор любой рабочий форс-мажор, любой случай Ванитаса (даже тот, в котором их чуть не разорвала толпа проклятых вампиров) был ему намного более понятен в плане последовательности действий, чем ситуация, в которую он только что попал. Если верить лицейской литературе, то следующим шагом он должен был либо бежать, либо жениться. Однако въезд в Италию ему был закрыт, что существенно сокращало количество доступных вариантов, вынуждая Данте отложить экзистенциальные размышления по этому поводу на потом и лишь продолжать наблюдать за тем, как мелко подрагивали прекрасные светлые ресницы Йохана, густо измазанные в-... – Не мог бы ты довести меня до ванной? – попросил он, звуча, вопреки всему, таким будничным тоном, словно просил передать ему соль. – Я отнесу тебя, – выдохнул Данте, резко вынырнув из сковавшей его неподвижности. Подойдя к противоположной стороне кровати, он наклонился к Йохану и аккуратно поднял его в воздух, непроизвольно отметив, что держать его было совсем легко, несмотря на разницу в росте. Тихий смешок вырвался из груди Йохана, когда Данте слегка замешкался, чтобы взять его поудобнее, и Данте застыл на месте с выражением немого вопроса – как будто Йохан мог увидеть его в темноте с закрытыми глазами (а Данте не сомневался – он мог). – Извини, я всё понимаю, но не могу не сказать – если этого достаточно, чтобы ты носил меня на руках, я подумаю о том, чтобы мы чаще практиковали что-то подобное. – Ханно, сделай одолжение, позволь мне носить тебя на руках без подобных практик, – ответил Данте, к которому с наступлением стадии принятия вернулась способность парировать. – Это можно, но с выводами я бы таки не спешил, – ухмыльнулся Йохан, с непотребно блаженным видом располагая голову у него на плече. Данте медленно выдохнул, мысленно считая до десяти. Короткого пути из спальни Йохана в ванную оказалось достаточно, чтобы раз и навсегда понять, что отсутствие права на въезд в Италию не было такой уж большой проблемой. Это Йохан был тем, кто не оставлял ему выбора.

Incontrarsi per caso e dirsi

Che in amore non perdi o vinci

In amore basta capirsi

Sei come un codice da Vinci

Ti ho portata a guardare il cielo

Ed insieme lo riempivamo

Встретиться случайно и сказать себе,

Что в любви не проиграть и не победить,

В любви достаточно понять друг друга,

И ты – словно код да Винчи,

Я отвёл тебя посмотреть на небо, 

И вместе мы его заполняли

–

Emanuele Aloia «La Mona Lisa»