Лягу вместе с тобой.

Архипова в её жизнь вломилась как-то особенно резко и со всей своей чертовой интеллигентностью - плавно, осторожно, но достаточно напористо. Нечаева вначале отнекивалась до ужаса долго - просто из-за страха. Вначале была попытка закрыться на все свои замки, выставить стражников и к себе не подпускать. Но работа не позволяла, потому видеться им все равно приходилось. Спустя неделю Ксюша поняла, что прятаться невозможно, что тянет до безумия, как самым сильным магнитом - к ней. И Маша - уже ненастойчиво, робко - просто была близко, совсем рядом и показывала в каких-то едва заметных жестах - она рядом и останется, навсегда. Связь крепчала с каждым днем, с каждым словом на совещании, с каждым крепким объятием со спины. Проще всего было молча обнять чужие ладони или обвить руки вокруг талии Машиной и вжаться в живот - казалось, что не болит ничего, что впринципе нет ни Площади, ни Женьки дурного-глупого, ничего плохого нет совсем. Ксюша, конечно, боялась, что бросит, найдёт, кого получше, менее проблемную; страшилась быть настолько близкой к кому-то, приближенной каждой клеточкой своего тела, каждым атомом души. А еще боялась того, насколько они были идеальны друг для друга. Они никогда не были похожи - до ужаса разные, Белое и Темное, но в то же время, как будто всегда они были чем-то единым, одним. И жить вместе оказалось легче, чем представлялось Нечаевой, для которой совместное проживание с кем-либо всегда было проблемой. Конфликты, у них, конечно, возникали, но решение находилось быстро, не приходилось сильно напрягаться - как-то получалось все легко и естественно просто. Ксюше стараться даже хотелось - запоминать мелочи, учитывать обстоятельства, идти на уступки. Они вечерами часто сидели на кухне, Маша держала Ксюшины пальцы в своих руках, обводила костяшки большим пальцем, грела дыханием. Чайный пакетик с любимым Архиповой сладко-приторным ягодным вкусом заваривался около трех раз за такие посиделки. Чаще всего, конечно разговаривали. Ксюша душу вспарывать не умела - не научили, и ей помогала в том Маша, аккуратно прощупывая почву и попутно тому осторожно узнавая все новые детали, подсказки для самой себя на будущее; Архипова же и без того для Нечаевой была, как открытая книга с голосовым поиском: спроси, а ответ сразу выдадут. И Ксюша спрашивала. ...а ты поздней осенью ищешь меня не там, по первому снегу идешь по пятам. Мелирование в пепел теперь кажется чем-то ужасно, отчаянно близким. Откровенным, родным и потерянным; чем-то, что было у её Маши - а значит не должно быть ни у кого. И видеть девушек с таким окрашиванием - до ужаса страшно. Это с ума сводит - потому что такую причёску, как у Архиповой, вопреки всем своим стенаниям, достаточно легко выцепить в толпе. И это по итогу становится какой-то ужасно злостной привычкой, болезненно отдающей под ребра яркой пульсацией: искать специально. Специально спускаться в ненавистное метро, специально шастать по подземке, выцеплять взглядом, идти за ней, хвататься как-то инстинктивно за грудь и, когда уже поймёт, что 'не ту' нашла, - сминать футболку в кулаке. Она ведь знает, что не найдёт. Машин голос зовет её нежно, каждый раз, когда она видит чужие черты лица за обрамляющими белоснежными прядями: - Ну хватит уже, Ксень, перестань себя мучить. Нечаева клянётся самой себе, что больше не будет, что в метро - только под ноги глупо смотреть или вообще там не ездить, не искать, потому что болит от этого ещё резче и острее, потому что это бесполезно. Клянётся и снова спускается в метрополитен. Потому что зависимость. Это становится совсем невозможным, когда Ксюша находит действительно схожий профиль - где-то, отчасти - и похожую, едва ли не точь-в-точь, макушку в толпе прохожих, и идёт на автомате, ноги несут - пьяные, глупые, неверные -, мозг орёт в голове, чтобы мигом разворачивалась и шагала в противоположную сторону, сердце устаёт убегать. - Маша? Ты? Я нашла..! - Ксюша тянется худой рукой к плечу и тут же осекается, голос срывается, когда девушка оборачивается и смотрит непонимающе. Ксюша рывком отстраняется рассматривает пухлые губы и карие глаза, вчитывается в озорливые веснушки на щеках и через мгновение уже скомканно, спутанно извиняется перед той, с которой спутала, глаза нервно бегают по станции, слезы комом стоят в горле. Обозналась. Она пятится назад и едет туда, откуда начала. Теперь в бреду у себя в голове она молит о прощении той, которую сейчас так хотелось видеть хоть в ком-то - той, которую спутала. Но похожих на неё - нет совсем, даже если причёска точь-в-точь та же. Даже если профиль похож отчасти. Хочется сигануть под поезд, разгвоздить свое истощенное тельце под рельсами от такой несправедливости, от того, как все неправильно, как болит в груди отчаянно, как воет сердце, но голос Машин в голове тихо нашептывает: - Домой едь, Ксень. И она послушно несёт ноги домой, как и было велено. В тот вечер, сидя на кухне и чувствуя на себе объятия крепких рук, понимает, что все грани она не то, чтобы перешла - они стерты давно. Голос Архиповой больше практически не приходит, не появляется и не тревожит. А Ксюше хочется, чтобы, сука, тревожил, чтобы путался в её голове с собственными мыслями, и почаще, чтобы не забыть - хотя она и так не сможет. Живёт как-то автоматически, кричит на глупых баб в Министерстве, проклинает Илюшу - это все по инерции выходит, автоматически как-то. На деле же - существование не во имя, а просто, чтобы лапки не сложить раньше срока. Когда Ксюша совсем по ножам танцует и боль внутри режет, она вполне логично срывается, берет выходные впервые за долгое время и напивается, как проклятая. Под конец кидает о стену стакан с недопитым виски, падает в бреду на колени и заходящимися в диком треморе руками рыщит подходящий осколок. Найдя, любует его, обнимая холодную стекляшку в ладони - ещё крепче сжать и хлынет кровь. Шепчет в припадке, слова теряет, находит и тут же путает: - Я приду, подожди меня, я сейчас, Маш, я скоро приду к тебе... - Убери, Ксенечка. - Тихо, но крайне настойчиво шепчет родной голос. Он баюкает пьяный Ксюшин мозг, утомляет плечи, заставляет разжать кулак и выронить осколок. - К врачу тебе надо, Ксень. - Маша крепко обнимает её, укладывает на своих коленях, а та только отчаянно хватается цепкими пальцами за бежевые брюки. - Я так хочу к тебе. - И скулит, как маленький ребёнок, который потерялся. Повторяет нервно и ещё пуще в слезах захлебывается, - Машенька, я к тебе хочу. - Ксень, меня слышишь? К врачу. - Баюкают на коленях своих, по голове гладят. Маша пела ей - так давно, что кажется в прошлой жизни - и в волосы пальцами заплеталась: "Но если я безвестно кану я Короткий свет луча дневного Но если я безвестно кану За звездный пояс, в млечный дым? Я за тебя молиться стану, Чтоб не забыл пути земного, Я за тебя молиться стану, Чтоб ты вернулся невредим." Она и сейчас ей поет, осторожно перебирая пряди волос, и Нечаева вначале кивает Маше судорожно, а после резко просыпается одна на полу, отчего-то уже неусеянном осколками. Она за неё молится по пробуждении - никогда не умела, молитв не знала и не читала, а тут своими словами, как есть - и прижимает к груди коленки, заходясь в шепоте: пусть ей повезёт. пусть ей повезёт. Отпускает через минут 30. Со временем жить становится, наверное, отчасти легче. Не то, чтобы хорошо, конечно, но не так отвратительно и ужасно, как было. По-крайней мере, внутри не царапает все, до чего может дотянуться ощущение бескрайней пустоты; по-крайней мере, она ночами не воет в кулак, не кусает пальцы, чтобы боль изнутри выместить как-то, выплеснуть. Ксюша все-таки меняет психотерапевта, ей выписывают ещё больше омерзительно горьких таблеток, и становится - нихуя, конечно не лучше - чуть сноснее существовать. Болит в груди менее отчаянно, но все же глухо бьётся что-то о косточки всего её тщадушного тельца, как о стены. Ксюша каждый раз отмахивается, наливает в стакан воды и запивает горсть пилюль водой, морщится и ртом воздух жадно хватает. Сразу после глотает корочку хлеба - чтобы протолкнуть всю эту компанию по глотке дальше. Работает на ура. Ходить в метро - уже не ходит. Самой страшно становится - она бы за ней пошла, если бы позвала, она бы смогла. А так нельзя. Ксюша знает, что Маша - не позовёт, Маша ведь заботится о ней, дуре, все ещё. Страх никуда не рассеивается - наверное, потому что Ксюша и сама, без приглашения, готова была к ней бежать. Горечь от лекарств смешивается с её внутренней непроходимой тоской со смесью безысходности, и Нечаева звонит психотерапевту, прям ночью, ровно в три часа - нечего спать, подъем. Говорят они около часа и под конец Нечаева закономерно срывается, кричит, в полурык переходя, натягивает до невозможного связки. - Мы отпустим эту ситуацию. Завтра чтобы в 18:00 была у меня. Тебе повышать дозировку надо. - Голос в трубке реагирует спокойно и что-то сам себе бурчит, делая какие-то пометки, а Ксюша диким зверем орёт ему в ответ: - Я, блять, робот тебе? Ты какого черта так спокоен сейчас!? - Голос срывается звонко на высоких нотках и царапает гортань. Орет отчаянно, - Какого черта? Дозировку, все-таки, повышают. И Ксюша, чтобы хоть как-то продолжать жить, ищет похожих на неё, уже не в метро. Рассматривает варианты. Вначале, чаще всего, все идёт, как по маслу - Нечаева даже завтраки готовит и кофе варит, только вот не приживаются они в груди - ни одна. Под конец, как под копирку, разбитая кружка, лужа кофе на полу, бешеные глаза и перепуганная девушка, которую тихо просят уйти. Организм, как чужеродный, неподходящий орган каждую из них отвергает, и Ксюша снова оказывается одна, в промозглой квартире, гложет чертов ягодный чай кружками, которые копит, пока ни одной чистой не останется, и плачет, ощущая на плечах крепкие руки. Оттого рыдает ещё надрывнее. Внутри вскипает непроглядная, чёрная, как смоль, ненависть к себе самой и обволакивает собой стенки души. Когда появляется Соня все меняется бесповоротно и очень быстро. Впускать в свою жизнь страшно, конечно, но с ней это получается отчего-то крайне легко. В Соне она Машу пытается хоть в каком жесте выцепить, но не находит по итогу - совсем они разные. Но уже, наверное, и не нужно, особенно когда в срыве ледяные Сонины пальцы обхватывают Ксюшино лицо, и смотрит Соня ей в глаза так преданно и верно, так чисто своим взглядом из двух океанов. Нечаева думает, что стоит попробовать - в последний раз. Правда, никогда Сонечке не говорит о любви, в словах не признается. Для неё слово "люблю" - грязное, отвратительно липкое, мерзкое. Она боится его, как огня, потому что зарекаться теперь - до безумия, до подрагивающих в треморе рук страшно. Ксюша понимает, что это - не ненависть все-таки, не презрение к этим пяти несчастным буквам, а страх ее - животный, первостепенный. Он липнет к телу мокрой футболкой, он пахнет лживостью, фальшью, чем-то сладко-приторным, от чего мгновенно тошнить начинает - а ведь Ксюша только от постоянного чувства тошноты избавилась. "Люблю" пропахло за всю её чёртову жизнь чем-то до ужаса неправильным и неприятным, болючим, как удар в солнечное сплетение и горьким, как водка с чёрным хлебом на поминках. Потому что ей противна практически каждая, которой она говорила эти слова - потому что, сука, каждая их не оправдала. Не заслужила, как оказалось. Нечаева осекается, знает, что винить в этом только себя нужно - сама же искала в них ту, которую, заведомо ведь знала, ни за что не найдёт. Ей это слово напоминает: любила ты только одну. Не предавать. И Ксюше так отчаянно страшно вдруг становится, так медленно боязнь по венам вместо крови течет: а вдруг и Сонечка станет одной из "тех"? Дико не хочется потом так же думать о Соне, ведь сейчас зайчонок каждым своим действием доказывает обратное - она рядом, она заслужила доверие. В каждом слове и жесте говорит её нежность и безграничная, абсолютная любовь. Ксюша снова бьёт себя по рукам - не за это страшно. Потерять безвозвратно - вот, что действительно выворачивает душу, то, что от неё осталось. Слово "люблю" - не только про тех, кто не подошёл, не оправдал доверия, но и про что-то интимное, сокровенное, отчаянно личное. Только для тех, кого действительно нужно держать за ребрами - крепко, надёжно, слаженно. Сонечка однозначно под такое определение подходит, только вот давит внутри что-то ещё - она это слово говорила другой. Предала? - Ксень, дурью не майся. - Маша рядом садится, смотрит на неё пристально. Ксюша тянет несчастный джул, пока тот, бедолага, не отключается - затяжка-то ограниченная по времени. Грызёт мундштук, затем ест губы. Стучит нервно по лбу пальцем и жмурится крепко. Страшнострашнострашно. Ей не хочется безумно повторять историю, искать потом уже Соню - или снова Машу? или все же Соню? - ибо потерять ещё и Сонечку - это пиздец. Когда додумывается, осознает полностью эту мысль - боится еще больше. Слов в лексиконе столько нет, чтобы объяснить, насколько глобальный и полномасштабный придёт пиздец, насколько она того боится. Поэтому и слово это омерзительное ей никогда не говорит. Зато, вместо признаний в любви, вечерами она припадает к её ногам, ластится - и уже не как кошка дикая, которая так отчаянно хочет нежности, но, сука, руку, за ушком гладившую, кусает - как котенок совсем. Она ощущает на своей макушке пальцы Сонечкины, которые волосы её перебирают, и расплывается, растекается на коленях, мурлычит от ощущений, от всей этой нежности Сониной и своей. Вместо слова "люблю", на работе, когда зайчонок её зарабатывается, она со спины обнимает её, целует в шею, а потом плечи массирует и говорит на ушко ласково о том, какая Соня умница, как она много делает, какая она молодец, её зайчонок. Знает ведь, что она с этого тает, что ей важно это слышать - хоть по пятому, хоть по стопятому кругу. Поэтому и говорит то, что Сонечке нужно. Вместо песен о чувствах, ночами, когда Соня одной рукой её к себе прижимает, а пальцы другой в Ксюше танцуют - громко, вкусно, быстро, она ногу одну на неё закидывает, чтобы удобнее было, и в плечо скулит, плачет, потому что, блять, хорошо, потому что, как надо все, потому что, когда над ней самой так до изнеможения приятно измываются - это слишком. Слишком интимно, слишком откровенно, слишком много. И остаётся только плакать от того, как тело волны наслаждения пронизывают, как сердце колотится и в нем сирень майская, забытая уже совсем, расцветает. Ксюша готова все свои кипы бумаг, работу всю свою нахуй послать, лишь бы Сонечка выговорилась. Она её напротив себя сажает, чтобы глаза в глаза, за руки берет, чтобы легче было, чтобы знала, что не одна она в этом варится - к ней Нечаева, не раздумывая, в котёл в разбегу прыгнет. И слушает её беспрерывно, пока Соня не закончит, пока ей лучше не станет. И когда Нечаева в срыве своём мечется бешеной птицей, в агонии жуткой трясётся и губы кусает, шепчет: - Не уходи только, пожалуйста. - За Сонины руки цепляется, потому что нужно, чтобы рядом была, чтобы легче было переносить весь этот ужас чертов. Потому что с ней впринципе легче становится. Она видит лицо - слишком чётко для своего состояния - и оно не Машино. Сонечкино лицо. - Никогда. - Ей в ответ тихо отвечают и крепче за плечи обнимают. Сердце простреливает виной перед Архиповой и тахикардией. Ксюша нервно курит джул и к часу ночи добивает остатки виски, падает на руки. Разве это не громче, чем о слова любви до смерти? Уже зареклась однажды, уже практически все сердце отдала, неужто мало? Разве так важно кричать это слово, если между ними такая нежность безумная, такой трепет безмолвный? Маша говорит ей, тихо совсем, дыханием обдает кожу кипятком: - Думать хватит, Ксень. - И рукой по голове гладит. - Скажи уже, перестань бояться, от себя убегать. Ксюша ей кивает - снова судорожно - и плачет, пачкая рукава пиджака слезами. Соня её находит, когда сама собирается домой - никто не дёргал, не заставлял отдыхать, а она и рада стараться заработаться. Ксюша спит на столе, спина легко вздымается, рядом стоит пустая бутылочка виски и электронка. - Ксюш.., - Зовёт тихонько, шепотом, ладонью плеча касается, - Домой или здесь останемся? Нечаева кряхтит, но все же приподнимается, хлопая красными глазами. Машины черты лица в Сониных - никогда не видела, и, наверное, не нужно. - Домой. Спать в офисе - желания нет. Хочется после всех своих стенаний в мягкое одеяло и так, чтобы обнять Соню руками и ногами. Поэтому тянется к телефону, чтобы заказать такси. В машине едут молча, только Ксюша укладывается привычно на её колени, обнимая за ногу, и засыпает снова. Соня гладит по голове, по спине, смотрит на неё, такую свою, такую нежную. Прирученную. И в груди у неё искренняя, тоненькая такая, ласковая радость ползёт, потому что Ксюша - это и есть про радость. Нечаева, если бы услышала, готова была бы поспорить, что все не так, что она - это про нечто ужасное, про неправильное, про страх вечный, про тревогу и про непроходящую горечь таблеток во рту. Но она сейчас спит у Сони на коленях - не время думать или говорить, вести диалоги. Только в голове эхо от Машиных слов слышит: - Скажи. Потом, кажется, Нечаеву, сонную совсем, разморенную работой, мыслями своими и алкоголем, чуть ли не на себе тащат. Она, конечно, на ногах стоит, но ноги - ватные и тяжёлые, тело - непослушное, желейное. Иуды. В кровати Сонечка привычно ложится к ней, ластится под бок и на Соню тут же закидывается вначале нога, потом - обвивают рукой. Ксюша шепчет совсем тихо, едва не одними губами: - Люблю. И слышит, как выдыхает Архипова где-то рядом. Или это сквозняк трогает тюль. *** На улице вот-вот начнёт светать. Ксюша сидит на кухне и привычно буравит взглядом пустой стул, на котором обычно Маша сидела. Глаза впали, лицо - и так всегда, по конституции тела, худое - осунулось донельзя. Живой труп. Чужие руки обвивают её со спины как-то невесомо, подбородок на голову ей кладут: - Не пьёшь хоть больше? - Спрашивает тихо, дыханием обдав кожу на голове кипятком. Нечаева дёргается, косится на блистер с таблетками, на дверь, за которой Сонечка спит, и только ладони поверх чужих кладет, цепляясь отчаянно за пальцы. - Не пью. - Голос груб: сел и болезненно хрипит, - Нельзя мне. - Она снова смотрит на таблетки, которых в её жизни втрое прибавилось, думает о том, что, если сорвётся и набухается, как тварь последняя, то последствия крышу сорвут знатно, а Сонечка её - зайчонок маленький - не выдержит такого. Или сломается. А она не выдержит, если и Соню потеряет. - Понимаю все. - Молодец, что понимаешь. - Маша хмыкает беззлобно, считывает мысли и тихо радуется, что у Ксюши хоть какой стимул жить появился. Кивает ей в ответ и знает - Ксюша все поняла. Она целует ее в волосы, отцепляется от худых острых плеч, садится напротив, на свое законное место. - Умница. Сама-то как, Ксень? Ксюшу терзает - грубо и по рвущимся резко мышцам - весь этот диалог. А забытое "Ксень", сказанное Машиным, чуть высоким, но грудным и глубоким, голосом, разбивает остатки того, что от неё осталось, о стены несчастной кухни. Она не разрешает себя так называть даже Соне. И если на Сонечку она только шикает в первый раз, крепко жмурится и сквозь зубы просит забыть это сочетание букв, то на всех остальных рычит, не сдерживаясь, благим матом орет, если забывают это простое правило. Просто потому что только Маше так можно. Было. - Никак. - И не врет совсем - куча назначенных психотерапевтом пилюль постепенно выбивает, выживает из неё краски, смывает их с неё, как опьянение ледяным душем. Только Соня осталась. - Где-то внутри что-то есть, идентифицировать только не могу. В общем, нормально все, живём с Соней. Хорошо все. - Терпи. - Говорит на выдохе, тихо. - А ты как? - Без обращения, без имени - боится до одури. - Мне полегче стало, - Признается, - и тебе станет, Ксень. - Маша берет её кружку, отпивая уже холодный чай, усмехается горько. - Мой любимый, ягодный. - Другой пить не могу. - Ксюша ладонями касается чужих рук. Глаза щипит чем-то давно забытым, чем-то, что давно ее не тревожило. - Терпи, Ксень. - Повторяет Архипова, улыбаясь глазами, смотрит проницательно. - У тебя Соня есть, тебе ради неё сильной быть нужно, ну. - Она не ты. - И Ксюша челюсти сжимает, жмурится и внутри все переворачивается. Нет, Соня совсем не она. У Маши волосы - как снег белые, а у Сонечки цвета мартовского солнца. У Маши глаза прозрачно-голубые, а у Сонечки - небесные. Маша её за плечи обнимать любила, а Соня подходит всегда спереди и утыкается носом в ключицы. Они совсем разные с ней, сталь и шелк. Нечаева пусть и пробовала найти в Скворцовой свою Машу - да не вышло как-то, и не нужно уже было. За это, в том числе, и любит. А Ксюша Сонечку точно любит - это не оговаривается даже, только разок - и все всё понимают. Но с Машей у неё всегда особый контакт был, куда тоньше, чем слова о чувствах, куда более хрупкий и никак необъяснимый. Было понимание где-то на уровне ДНК, в глазах читалось: они неодинаковые - они две части чего-то цельного. Гребанные Инь и Янь. Как угодно. - Не я. - Соглашается, как всегда без слов все понимая. - Но ты любишь её, Ксень. Я знаю. И она тебя. Ксюша сдавленно выдыхает, плечи все ещё напряжены. Шепчет ей: - Знаю. - Будь сильнее ради неё, ладно? - Продолжает Архипова, - И ради меня, если на себя все равно. - Маша горько дёргает уголками губ. - Ты же сильная у нас, да? - Я стараюсь. - Выходит как-то ну совсем отчаянно и болезненно. Архипова смотрит на неё пристально. - Расскажешь? - Маша знает, что ей нужно это рассказать, объяснить. Ксюша сначала долго молчит, хочется обнять, к себе прижать и расплакаться, как дети маленькие плачут: ну ты же знаешь. Но родные - почти прозрачные - глаза смотрят с толикой интереса, с теплотой такой невыносимой, что она не выдерживает: скороговоркой рассказывает, как тяжело временами, как, бывает, накатывает, как они время вместе с Соней проводят, как Соня её обнимает за плечи и после кошмаров отпаивает ромашкой, как Сонечка любит ее неумело, но так старательно трогательно - тоже рассказывает. Пока говорит как-то невесомо губы вверх чуть дергаются в улыбке. Маша слушает Нечаеву внимательно, изредка лишь по-доброму хмыкает, улыбается в ответ Ксюше и кивает самой себе. Видит, что та робко расцветает, наконец начиная оживать. И Маша рада, что теперь есть, кому за Ксюшей присмотреть, и есть, кого самой Ксюше любить. Рада, что не одна она осталась. Только на лёгкие вкрапления вины сначала поджимает недовольно губы, строго говорит: - Ксень, без этого. Лучи рассветного солнца пробиваются через жалюзи на кухне и Архипова как-то по-особенному проницательно и задумчиво смотрит на входную дверь. - Мне идти нужно, Ксень. - Говорит шепотом, будто боясь сломать или разбудить кого. Голос ломается и хрипит. Действительно нужно. Они обе так знают, и обеим расставаться - грудь ножом ржавым дробить. Ксюша все понимает, она только руки чуть задерживает на родных ладонях Архиповой, в немом жесте прося побыть рядом ещё немного, хотя бы крайние пару минут, пока солнце совсем не встало над Москвой. Маша послушно остаётся - ещё ненадолго. Нечаева очень хорошо чувствует, что контроль, который она собирала по крупицам, сейчас легко рушится, по пальцам пробегается непослушным песком. Но осознает, что все это - обязательно, необратимо. Кивает ей в ответ, отпускает руки, оставляет чашку на столе и идет вслед уходящей, все ближе к концу коридора, фигуре. - Маш. - Она хочет сказать что-то, хочет о чем-то напоследок договорить, ну хоть о чем-нибудь, потому что она знает, что это была последняя встреча - больше не будет. Голос дрожит, мысли в голове сбиваются, а такие непривычные для нее слезы уже огибают скулы раскаленными ручьями. - Я лягу вместе с тобой. Все, что выходит выудить из головы, выскаблить из закоулков души, потому что Ксюша слишком хорошо знает, что, с кем бы она при жизни не была, под землёй - она с ней останется. Так уж предначертано. Признания в любви - это замечательно, но куда вернее и мощнее - обещание встретиться где-то на междумирье, между двумя реальностями, сцепить руки в замок и пойти оттуда дальше, уже вдвоём. - Ты ляжешь вместе со мной. - Вторит шепотом ей в ответ, потому что понимает, что все действительно так, как говорит Нечаева. - Я тебя дождусь. Как обещание в чем-то вечном, неизбежном. Ксюша впечатывается взглядом за нее, выцепляет последние крупицы. - Ты не плачь только, ладно? - И растворяется в подъездной дымке, остается только шепот. - Я тебя дождусь, Ксень. Ксюша под кожей уверенна, что Маша - больше не явится, что голос ее в голове больше не прозвучит, потому что прошёл ровно год, как она умерла - пора бы и отпускать. "За расставанием будет встреча" - пела ей Маша когда-то, и теперь Нечаева в эти строки вгрызается зубами, надеясь, что её не обманули. А Архипова, она знает, её никогда не обманывала, поэтому сегодня днем Ксюша на кладбище к ней заедет - встретиться, убрать могилку и оставить Маше пару пакетиков её любимого ягодного чая.