restart: lost heaven.

Это был всего лишь пруд с утками, спрятанный в потаённом уголке отцовского сада. Не такой уж и большой, но поразительно глубокий. «Это ведь не море, так почему же дна совсем не видно?» – безмолвно задался вопросом мальчишка, глядя на своё смазанное отражение на поверхности воды. Его глаза казались столь невинными, но отчего-то невыносимо равнодушными. Кажется, даже если бы кто-то прямо сейчас тонул пред ним, он бы даже не моргнул. К берегу медленно подплыл маленький утёнок — чёрно-жёлтый, не больше его ладони. Крохотный, беззащитный. Протяни руку — и сломать его шею было бы легче, чем переломить спичку. Но Натаниэль лишь наблюдал, как утёнок крутил головой, осторожно двигаясь по водоёму. «Жалкий», – подумал мальчишка, – «цепляющийся за что-то непостоянное. Какое зависимое от матери существо». Устало вздохнув, он оторвал взгляд от олицетворения того, что презирает, и поднял голову. Вечернее солнце, скрытое за густыми кронами деревьев, окрашивало небо в багровый. Он почувствовал, как лёгкий ветерок коснулся его лица, принося с собой запах влажной земли и чуть заметный привкус гниющих листьев. Единственное, что привлекало Натаниэля в этом месте, — это его тишина. Отдалённый уголок сада окутывал его шелестом высокой травы, тихим журчанием воды и пением птиц. Здесь было спокойно и не было… ХРУСТ. Звук прозвучал резко, заставляя мальчишку крутануть головой, нервно вглядываясь в заросли кустарника. По позвоночнику пробежала колкая дрожь, предчувствуя что-то не слишком приятное. Он медленно повернул голову, пока зрачки быстро искали источник звука. Сколько бы ни вглядывался, Натаниэль так и не смог обнаружить источник шума. Напряженный и нервный, он устремил взгляд обратно к воде. Пруд отражал его лицо, идя мелкой рябью, но хватило мгновения, чтобы он перестал узнавать себя в отражении. Кожа покрылась тёмными трофическими язвами, из которых вытекал ярко-желтый гной. Стоило ему лишь удивленно моргнуть, как вода окрасилась в чёрный. Маленький утёнок больше не плавал. Теперь лишь его лапки, задранные кверху, безжизненно мелькали на поверхности. Он замер. А затем услышал липкий шёпот. — Натаниэль… милый ребёнок, мой дорогой Натаниэль… Голос матери был тёплым, почти ласковым, но в нём прятался мерзкий скрип, от которого холод пробежался по спине. Он обернулся и увидел её – качающуюся в кресле у окна. Бледную, как полотно, с иссохшими спутанными волосами, напоминающими копну соломы. Но мама ведь была дома? Нет. Как он сам оказался в доме? А самое главное, почему сейчас он именно возле НЕЁ. Он боялся шагнуть ей на встречу, но что-то внутри гнало его вперёд. Он хотел остановиться, но не мог. Медленно, осторожно… шаг за шагом. Мир замер. Воздух сделался вязким, а затем МАМА повернула голову. Её лицо… Хватило одного мгновения, чтобы её губы растянулись слишком широко, глаза треснули, превратившись в зияющие чёрные дыры, откуда тонкими струйками вытекало что-то густое, красное. И сразу – удар. С глухим грохотом Натаниэль почувствовал, как его голова резко повернулась в сторону, а тело за одно мгновение с грохотом ударилось о твердый пол. Удар в левую щеку был настолько сильным, что в глазах замелькали яркие вспышки. Он покорно молчал, уже давно породнившись с болью. Левая сторона лица словно загорелась огнём. В глубине носа что-то внезапно лопнуло, кровь потекла ручьем. Во рту распространился солоноватый вкус — возможно, от того, что десна порвалась. Казалось, его череп треснул. Мэри начала истерично смеяться, раскалывая гнетущую тишину деревянных стен. Её взгляд был прикован к его голубым глазам и крови, стекающей по щеке. Казалось, она наслаждалась зрелищем, но этого было недостаточно. Мэри схватила его за горло и с грохотом прижала голову к холодному паркету. — Ты не мой ребёнок! – злобно прокричала она в тот же мир заливаясь смехом. Её пальцы сомкнулись на его горле, пока он сам пытался осознать услышанные слова. Мама. Его единственная мама. Неужели Натаниэль сделал что-то плохое, даже не подозревая этого? Она ведь всегда говорила, что он ее любимый сын, дитя, посланное ей богом… Почему же сейчас она кричит о том, что так сильно ранит его? Он ведь хороший ребенок? Правда? Правда же?.. Отец всегда так говорил. Отец всегда очень любил его. Но её глаза… там не было ничего, кроме тьмы. Не было знакомой ласки, не было привычного света, отгоняющего от него здешний мрак. Была лишь пустота. Он не понимал, почему мама смеётся. Не понимал, почему её вдруг веселит то, что так нравилось отцу, а ей самой было противно. Натаниэль, не знал, что ему делать. Не знал, как заставить маму снова любить его, холить и лелеять, так что попытался улыбнуться, ведь мама так любила его улыбку. Но стоило ей это увидеть, как Мэри сжала детское горло так сильно и неистово, что измученный болью, Натаниэль потерял контроль над лицом и зрением. Та даже не шелохнулась. Мэри продолжал давить, словно собираясь переломить ему шею. Она была где-то далеко – там, в своей ненависти, в своём ужасе. На мгновение перед глазами всё полностью потухло. Его легкие наполнились адской болью. Едва способный видеть хоть что-то, он смог разглядеть сгорбленное нечто пред собою. На холодном плачущем лице не было видно ни одной эмоции. Его собственная мама хочет его убить. Но он не злится. Не кричит. Он просто… смотрит на неё и улыбается из последних сил, тихо надеясь, что мама снова обнимет его как когда-то. В его глазах нет страха. Нет боли. Только безграничная, отчаянная любовь, смешанная с мольбой. Сдавленный шепот, голос, который с трудом пробивался сквозь сжатое горло, звучал как обрывки слов: — Ма… ма… «Мама… пожалуйста… пожалуйста, я всё исправлю. Я больше не буду… я исчезну, если ты хочешь… но только не злись… пожалуйста, мама…» – звонко прозвучало у него в голове. Лёгкие словно лопаются, будто внутри его тела что-то взорвалось. Голова гудит, словно внутри нее забили в колокол, но он всё продолжает растягивать губы в улыбке, мечтая о нежных словах. В одно мгновение его сдавливают железные пальцы, а в следующее — давящая хватка исчезает. Он всё ещё задыхается, но уже не чувствует рук матери на своём горле. Его голова больше не прижата к полу. Теперь перед ним не её лицо. Он видит глаза отца, горящие удовольствием от отделения лоскутов кожи от плоти. Видит, как тесак мягко разрезает тело, словно то было кусочком подтаявшего масла. Тело кричало, дергалось, но было надёжно привязано к хирургическому столу. Взгляд, полный мольбы, встретился с его, а подвал заполнил едва разбираемый шепот. Натаниэль знал этот взгляд. Когда-то он сам выглядел так же. Жалко и разбито, недостойно генов своего отца. Его ответом на мольбу стало молчание и кроткая улыбка. Подвал наполнил липкий шёпот. Он капал на его сознание, проникая в самые глубокие слои. Тёмные фигуры скользили в углах зрения, скрюченные, голодные. Они яростно дышали, заглядывая в улыбающееся лицо мальчика и его стеклянные глаза. Их рваные рты шевелились, но не произносили ни звука. Кожа их трескалась, отслаивалась, а из-под неё лезли чёрные насекомые, сползавшие по полу, по его коже, заползая под ногти. Но он продолжал смотреть в сторону разделочного стола, тихо и безмятежно. Хлоп. Глухой звук падения. Перед ним, там, где раньше была озерная вода, теперь зевала бездонная яма, разорванная, как пасть гигантского существа. Из неё тянулись бледные руки, их пальцы были длинными, похожими на тонкие лезвия, цепляющиеся за воздух в поисках добычи. «Ты же не думал, что сможешь убежать?» Рука схватила его за горло, и он почувствовал, как её ногти рвут кожу. Воздуха не хватало. Темнота накрыла его.

***

Натаниэль проснулся с резким рывком. Молча. Весь в холодном поту и дыша настолько тяжко, словно еще мгновение и его сердце остановится от чрезмерной нагрузки. Осмотревшись по сторонам, он не увидел ни матери, ни отца, лишь переднее кресло его собственной машины. Ни матери. Ни отца. Остался лишь он один.