Mistake

Они красили волосы вместе, делали из бисера друг другу украшения, ходили по магазинам, посещали уютные библиотеки, каждый месяц дважды в воскресенье ужинали в итальянском ресторане, ночевали друг у друга, дрались с бабниками и обидчиками, в итоге угрожая полицией и шантажом, на приём к стоматологу ходили вдвоём, смотрели на звезды в тишине Луны, летом каждый день кушали сочную клубнику из огорода в деревне у бабули Сынмин, сбегали в лес чтобы поделиться тайнами, украшали ярким светом жизни друг друга, отдавая всю себя, обещая вселенной, что их ничто не сможет разлучить. И они прямо сейчас сидят в парке устроившись на пледе с рисункамм щенков, явно купленный Ким. Она же в свою очередь рассказывала про успешность её увлечения, толкая речь про пользу вязания и свою любовь к ней. — Посмотри, это даже не сложно! Сначала берёшь спицы, а затем… — Хёнджин не слушает, а лишь рассеянно кивает в моментах, смотря на человека перед собой. Когда Сынмин замолкает, забывая про свой урок для начинающих, увлечённая процессом, Хван, сидя по-турецки, подперев щеки ладонями, поёт: — И ненависть мучительна и нежность. И ненависть и нежность — тот же пыл Слепых, из ничего возникших сил, Пустая тягость, тяжкая забава, Нестройное собранье стройных форм, Холодный жар, смертельное здоровье, Бессонный сон, который глубже сна. Вот какова и хуже льда и камня, Моя любовь, которая тяжка мне. Сынмин, улыбаясь, во все это вникает, предпочитая оставить порыв поэтичности своей любимой без ответа, но тёплым взглядом. — Чем же ты так опечалена, моя леди? — спрашивает Сынмин, переставая заниматься своим делом. — Она заговорила? Нет, молчит. Взор говорит. Я на него отвечу! Я слишком дерзок: эта речь — не мне. Прекраснейшие в небе две звезды, Принуждены на время отлучиться, Глазам ее свое моленье шлют — Сиять за них, пока они вернутся. Но будь ее глаза на небесах, А звезды на ее лице останься, — Затмил бы звезды блеск ее ланит, Как свет дневной лампаду затмевает; Глаза ж ее с небес струили б в воздух Такие лучезарные потоки, Что птицы бы запели, в ночь не веря. Вот подперла рукой прекрасной щеку. О, если бы я был ее перчаткой, Чтобы коснуться мне ее щеки! — О, горе мне, а что там дальше не помню. Так что, милая, ответь на вопрос: тебя тревожит что-то? — искренне интересуется Ким, смотревшая на Хёнджин с того момента, как она начала вторую сцену шекспировской драмы. Хёнджин немного медлит, прежде чем отвечает. — Хочу послушать твой голос. И на плече твоём полежать. Так они и сидят, одна объясняя технику вязания, другая молча прикрыв глаза, давая пространству заполниться бархатистым тембром и мелодией просыпающейся ото сна природы. Во время рассвета приятно держаться за руки, целуя костяшки её пальцев. На них кстати колечки, которые подарила Хёнджин, что каждый раз вызывает улыбку. Почти удаётся провалиться в сон, когда Хван вспоминает о важном. О том, о чём говорить избегала. — Неправильно, — озвучивает свои мысли Хёнджин. Сынмин перестаёт вязать маленькую шапочку для куколки и обучать Хван своему мастерству. — Милая, позволь спросить…? — слова не успевают вылететь из уст, застревая, когда девушка слева вздыхает и избегает прямого взгляда. — Наши отношения, Минни. Мама сказала… — Довольно, — мягко обрывает её Ким, ласково и понимающе улыбаясь хоть сначала хотела её выслушать. — Ты ведь любишь меня? — Безмерно. — Я тебя тоже, так что скажи: какое имеет значение наш вторичный пол? Любовь — вот, что важно, — омега всем корпусом поворачивается к своей девушке, беря её лицо в свои руки. Лик её все так же тускл, словно меркнет с каждым сказанным словом. — Хёнджин-а. — Я все понимаю, просто… Разве тебе не хочется адекватности? Не этой подростковой чуши, которая наверняка придёт к концу совсем скоро? — слова из неё выходят с огромным трудом, она заставляет себя их сказать, в душе очевидно карая за каждую буковку в таком неопрятном тоне, обращенным к своему свету, что растерянно хлопает ресницами, выглядя уязвимо настолько, что Хван становится дурно от боли и страха. — Джинни, моё солнышко ненаглядное, моих очей свет, как же ты могла до этого додуматься? — смеётся она. Так, словно ничто не сломалось, не разбилось, а наоборот, заново превращается в одно целое. Так, что цветы начали распускаться раньше весны, окружая их одних. А у Хёнджин в голове лишь стих: «Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно Слушает голос И прелестный смех. У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться: Лишь тебя увижу, уж я не в силах Вымолвить слова» — Любимая, ох, чёрт возьми, как бы ты знала, какие у меня на тебя планы… — Хёнджин распахивает глаза, не зная, смущаться ей или ругаться. — Ты… — поцелуй. Такой желанный, нежный, невинный, и такой, какой приводит в чувства, принося за собой новые. Сынмин аккуратными пальцами, покрытыми прозрачным лаком и пахнущими экстрактом клубники проводит по ключицам Хван, рисуя узоры, как делала всегда чтобы успокоить её. — Хёнджин, ты же знаешь, что неважно омега ты или альфа, когда стремится подняться высо-о-кая башня любви, её не под силу разрушить даже «всесильному» дракону? — Да, — Хван это осознаёт. Понимает, но ей сложновато принять. — Не только ты и я единственные такие. Мы не странные, не чужие, не необычные. Мы просто любим. Всего лишь чувствуем то, что можем испытывать. Дарим друг другу, обещаем — как делают все влюблённые, — младшая треплет хёеджиновские волосы, с воркованьем целуя макушку. После они сидят, обнимая друг друга, не смея рушить момент, который разделяли с особой нежностью на двоих. — Давай пойдём ко мне, — звучало, скорее, как просьба, а не вопрос. Хван с радостью соглашается, помогая собрать вещи в корзину. — Испечём синнабоны? — Конечно, они с тобой получаются вкуснейшими! — с восторгом пищит девушка, уже вприпрыжку направляясь домой. — Мама будет рада. — Она что, будет с нами? — с удивлением и некоторым испугом спрашивает старшая. Сынмин смотрит на неё пару секунд, прежде чем внезапно обнять за талию и прижать к себе со всей силой. Из её рук едва ли не падает легкая небольшая корзина. — Да-да-да. Она будет невероятно счастлива заново испробовать твой кулинарный шедевр, клянусь, — шепчет Сынмин. А Хёнджин только и рада, хоть и волнение из-за предыдущего разговора заставило на мгновение обжечься, забыть про доброту прекраснейшей женщины на свете. — Идём? — Ким хлопает её по спине. — Идём. Хёнджин потребовалось столько часов размышлении, чтобы погрузиться во тьму, которая нежеланно обволакивала её с ног до головы, и всего ничего, чтобы ей рассеяться. И ей причина — любовь на двух ногах, что поёт от всей души girl in red, говоря, что её песни грех не послушать осенью. И на «we fell in love in october» зазывает танцевать, кружа её по кухне, совершенно не волнуясь о том, что может испачкаться в муке. — You will be my girl, my girl, my girl! И в конце целует, отчего на её шее все же остаётся след от муки, который она не смывает, говоря, что это отпечаток любви старшей к ней. Вечером они дружно попивают чай с выпечкой, угощают миссис Ким, приглашая присоединиться. Общение даётся такой лёгкостью и теплотой в сердце, что хочется разрыдаться от переизбытка любви, с вопросом «за что мне такое счастье». — Останешься на ночь? — Останусь, — не колебясь отвечает Хёнджин.