Хороший человек

Сугавара — сливочный ликёр, обволакивает горло, сладостью сводит челюсти, а в голову даёт так, что через пару стопок мир начинает стекать неосторожным масляным мазком: стирается чёткость контуров и очертаний. Ойкаве знакомо это чувство собственной исключительности, какое появляется стоит только холодным пальцам коснуться щеки. «Горячее сердце» — смеётся Сугавара. Ойкаве знакомо чувство неизбежности, жадности, влечения, когда хочется забрать её всю себе, набить рот зефиром, задыхаться от сахарной пудры на корне языка, только бы ни с кем не делиться. «Ох, — думает Ойкава, — ты девочка-ловушка, ты никогда не станешь чьей-то». Ойкаве знаком запах её волос, по-началу ненавязчивый, интригующий: хочется втянуть носом больше, ощутить его сильнее — только дразнится, а после уже не выбраться из приторной дымки, задохнуться агрессивной пряностью, вести носом по шее невесомо-щекотно, выдыхать за ухом, а после уже не протолкнуть кислород по горлу, задыхаться густым сиропом её касаний. Ойкава допивает третью маргариту, постукивая зубочисткой зонтика по краям бокала, неосознанно выпрямляет спину. Её присутствие — лезвие приставленное к шее: кожи не касается, но опасность ощущаешь всем существом. Сугавара здесь, смеётся, и звон её смеха заставляет дрожать бокалы на баре, посылает вибрацию по полу, перебивает оглушительные биты, вплетаясь в восприятие, закольцовывая его на себе, не давая думать ни о чём, кроме. Сугавара здесь, и это сущее наказание: они лицемерно расстались подругами, поулыбались друг другу, обнялись на прощание. Три года прошло: два поздравления с рождеством, пять с Днём рождения, семь случайных поцелуев по старой доброй, четыре ночи в её постели, чашка кофе на утро и «я в душ ненадолго, не жди меня». Ойкава взрослая девочка — пора научиться отпускать обиды, смириться с тем, что что-то никогда твоим не будет и «мир не вертится вокруг тебя, милая». Хочется уйти, и это не слабость: она пришла отдохнуть, развеяться, приятно провести время, отвлечься от другой большой любви, которая, конечно же, тоже никогда не будет ей принадлежать. Уж точно не за тем, чтобы сидеть теперь, нервно покачивая лодыжкой на колене, не в силах сопротивляться, воспринимающей только чужой мелодичный голос, наблюдать за бывшей краем глаза. Сугавара замечает её через пару отшитых залётных «девушка, ну, что же вы одна здесь скучаете», прищуривается, улыбаясь, спрыгивает с барного стула — только платье взметается облаком ткани (кто вообще носит такое в клуб), а у Ойкавы кровь холодеет от ужаса. Какой в этом смысл? У Суги нет жалости к проигравшим, только спокойное уверенное принятие своего триумфа, давай, я знаю, что ты всё ещё с потрохами моя, покажи мне это, коллекционная кукла, редкий артефакт с аукциона: «здравствуй, дорогая» — продано. — Такая красивая девушка и одна, — голос-патока, стекает от ярёмной впадинки в декольте, мурашки бегут по коже. — Рада видеть тебя, родная. Ойкава не рада, но растягивает губы в улыбке, так очевидно искусственной. Суге, кажется, только льстит. Зачем она подошла, потешить самолюбие? Вероятно. — Красивые девушки, Суга-чан, почти всегда остаются одни, — она отпивает новый коктейль, упорно не глядя на неё из трусливого опасения не отвести потом взгляд. — Одна и та же картинка, даже очень красивая, имеет свойство наскучивать, не правда ли? Это ошибка — повернуться к ей. Это ошибка: Суга улыбается нежно, сцапывая её в ловушку на вдохе, опирается локтём о барную стойку, чуть склоняя голову набок. — О, родная, ты мне не наскучила, — она посмеивается, аж зубы сводит от псевдозаботы, во рту стоит горечь. — Разве ты не заметила? Мы стали слишком похожи, чтобы не разрушить друг друга, оставаясь вместе. Ойкава посмеивается. И поэтому ты разрушила меня, вынесла до последнего камушка. Каждое твоё появление — ураган, что сносит жилые постройки, оставляет без крыши над головой, исчезает также стремительно, как и возник. — Не смейся, Тоору-чан, это невежливо, смеяться над чужими чувствами, — она приближается, и Ойкава вдыхает глубже: снова попадается в ловушку её парфюма. Хочется закричать "не подходи!", хочется отстраниться, но Ойкава не отстраняется: так и продолжает смотреть на неё чуть дыша неосторожной мухой попавшей в паутину — чем больше бьёшься, тем крепче увязнешь. — Нееееет, милая Суга-чан, — тянет она, — невежливо играть с людьми, — ладошка на бедре — яд, проникающий под кожу: лёгкий паралич, спутанность сознания, летальный исход в считанные часы. — Зачем ты пришла? — Ойкава признаёт поражение дрожащим выдохом. — Влюбилась, — легко отвечает Суга, опасно прищуриваясь. Делает ещё один шаг навстречу, оказываясь между её разведённых бёдер. — Суга-чаааан, — Ойкава ненавидит свой голос в такие моменты. — Как нехорошо хвастаться! Сугавара улыбается, ведёт ладошкой по изгибу груди, и Ойкава задерживает дыхание позволяя себе выдохнуть только в короткую секунду прыжка веры от ключицы до подбородка: как великодушно с её стороны обойти её чувствительную шею. — Ну что ты, родная, — ладонь ложится на щёку. Ойкава приоткрывает рот. Хочется выгнуться на этом чёртовом неудобном стуле, сжимая бёдра, от того, как невыносимо плещет в пах возбуждением. — Я не хвастаюсь, я всего лишь прощаюсь. И её парализует. Ойкава замирает тушканчиком под фарами несущегося навстречу автомобиля. Они расстались три года назад, продолжая изводить друг друга мелкими напоминаниями, не давая остыть, перекипеть, переключиться. Суга, и без того, имеющая особую страсть к контролю и играм, загнала её в угол, а теперь выпускает, мол, видишь, скажи спасибо. Она так близко, что слова падают обратно в глотку, сбитые со свистом втянутым через пересохшие губы воздухом. Она выглядит фальшивой насквозь, и Ойкава знает её как облупленную: это камуфляж. Сейчас она честна и открыта как никогда. И так хочется съязвить, подразнить, засунуть в рот палец в надежде успеть его вынуть, прежде чем зубастые челюсти сомкнутся и отхватят пару фаланг, но… — Я рада за тебя, — Суга сладко улыбается, господи, как же Ойкава когда-то была влюблена в неё. — Не стоит, — большой палец сползает к губам, ведёт по нижней, чувствительно надавливая. — Мне с ней ничего не светит. Она хороший человек, в отличие от меня. Она отстраняется, тут же становится холодно. Ойкава смотрит в её лицо и никак не может поймать взгляд. Сугаваре хреново, и это ощущается на коже пережжёным зефиром. — Пойдём. — Ойкава решается, теснит её, соскакивая со стула. Она любит Сугавару, она не позволит ей сожрать себя в эту ночь. Кому, как не ей знать, какие острые у неё зубы. — Идём, Коуши. Суга вздрагивает, но послушно следует за ней к выходу, и ладошка, которой она сжимает чужое запястье, горит. *** Сладкое наваждение, липкий тяжёлый сон. Целовать её порывисто и резко, усадив на кухонную тумбу и задрав лёгкое платье до самой талии, путаться в пышной ткани. Суга подаётся навстречу, тянет к себе за ремень, выдирает его из шлёвок. Куда им осторожничать, зачем играть в нежность: буйство красок, оседающее на коже, симфония выдохов — они сыгранный оркестр. Сугавара любит играть с ней, изводить касаниями до звона, чтобы она, распятая и дрожащая, просила. Чтобы выдох терялся в горле, и слова вылетали холостыми. Теперь Сугавара плавится, склоняет голову к плечу — тяжёлые локоны перекатываются по спине, цепляется пальцами за её бёдра, гнётся, и Ойкава принимает партию первой скрипки, спускается вниз, невесомо проходясь поцелуями по нежной коже живота, втягивает её в рот. У Коуши мягкий живот, чуть дрожащие бёдра, в её запах окунает — стальные челюсти капкана захлопываются над головой. Она оглаживает ляжки, скользит выше к кромке белья, но Суга вдруг дёргается, остраняя её за плечи. *** — Она хороший человек, — в который раз за вечер повторяет Суга, сжимая в ладошках тёплую кружку. Ойкава знает этот взгляд, узнаёт неуверенные нотки ля-я-ничего-в-жизни-не-заслуживаю-минор. Чужая тональность, ей не идёт. — Она хорошая, и она натуралка. Тоору откидывается на подушки, смеётся беззвучно: конечно, все мы когда-то там были. — Со мной тебя это не остановило. Суга улыбается, лукавый прищур на проверку оказывается смущённым ностальгическим. — Рыбак рыбака, милая, мой радар срабатывает независимо от того, что ты там себе надумала. — Они молчат немного. — Да и с тобой было весело, — тихо продолжает она, подтягивая к себе колени, — ты такая же токсичная. Смех оседает в горле. Они, наверное, впервые нормально разговаривают после расставания, как взрослые люди, а не заигравшиеся путаны, словившие друг друга в клубе под утро: кто первый перекроет кому кислород. То, что связывало их, тяжёлое, неподъёмное, сломавшее ей позвоночник красивой дугой экстаза в первую ночь, оказывается миражом, обнажая трепетную заботу когда-то безумно друг друга любивших. — Кто это, — прищуривается Ойкава, приподнимаясь на локте. Она так и не переоделась, и пиджак съезжает в сторону обнажая грудь, но никому нет до этого дела. — Я ведь знаю её, верно? Суга кусает губу, скатывается вниз по постели, ложась напротив. Она смотрит снизу вверх обманчиво наивно. — Знаешь, — наконец отвечает она, не находя в ней угрозы. — Но это не важно. — Важно то, что ты уже всё придумала, да, — грубо перебивает она, — сложила лапки и "я её недостойна". Выражение у неё, словно Ойкава хлестнула её пару раз по лицу. Тоору наклоняется, мажет губами по лбу, оставляет огненный след на переносице. — Ты права, родная, у тебя прекрасный радар, — она отстраняется, нежным жестом убирает прядь с виска. — Только напомни мне погрешность по шкале от "разглядела гейство в Ойкаве Тоору" до "ищу себе глупые оправдания"? И Суга смеётся.