Ночной цветок

Швейцария, 1950-е годы Норберт Фолльтайх, газетчик на окраине Кляйнекирхвальде, не продавал вечерних газет. К нему приходили за утренней прессой, а нанимать помощника на поздние часы он не хотел, тем более что после окончания его рабочих часов на площади выставлялся другой газетчик – Пауло, невысокий тессинец с несуразно длинными руками и огненными глазами, предлагавший внушительный ассортимент вечерних газет. С громкоголосым тессинским выскочкой, каковым его считал Фолльтайх, он не хотел иметь никакого дела, даже конкурирующего, и потому начинал закрывать собственную лавку сильно заранее.  Немного раньше появления развязного Пауло на площади открывала свою точку цветочница Клара – единственная не только в крошечном Кляйнекирхвальде, но и во всей той части кантона, кто продавала исключительно цветы, расцветающие в ночь. Фолльтайху, который, закругляясь в своём киоске, наблюдал за её приготовлениями, казалось маловероятным, что на такой специфический товар есть спрос – тем более что ценники у неё были увесистее, чем в обычных цветочных магазинах. В тот час, что они были вместе на одной площади, к её цветам хоть и подходили любопытствующие прохожие, заглядываясь на гардении, брунфельсии и прочие растения с непроизносимыми названиями, который Фолльтайх не запоминал – но покупать дорогие диковинки никто не спешил. И только по понедельникам и четвергам к ней исправно приходил покупатель. Высокий и статный несмотря на то, что явно был уже немолод, он появлялся едва Клара успевала расставить товар и навесить ценники, и, внимательно изучая растения, заводил с ней беседу, которая нередко всё ещё продолжалась, когда Фолльтайх уходил с площади и заходил в соседний деликатессен перехватить что-нибудь к ужину. Стоя в очереди, через витрину деликатессена Фолльтайх видел свой тёмный киоск и рядом, под уличным фонарём, лавку Клары и её постоянного покупателя, аккуратно перебирающего цветы. Фолльтайх никогда не вслушивался в их разговоры, но замечал, как неприветливое, даже надменное лицо Клары светлело во время них, и даже иногда заливистый, неожиданно девический смех разносился по площади. Уходил тот мужчина неизменно с букетом – правда, небольшим и, по мнению Фолльтайха, весьма хлипеньким на вид. Но Клара, похоже, была рада и этой покупке, и ещё какое-то время после ухода покупателя светилась подобно нависавшему рядом уличному фонарю. Фолльтайх был уверен, что она влюблена в исправного покупателя и чувствовал себя почти уязвлённым, потому что тайно сам был к ней неравнодушен – но та надменность, с которой она общалась с ним, отпугивала его от мысли попытаться сблизиться. И всё же в один день, когда разговор Клары и её покупателя оказался непривычно коротким и тот ушёл с очередным миниатюрным букетом едва ли не через пять минут, Фолльтайх не выдержал и подошёл. - Интересный какой тип, регулярно к вам ходит, я смотрю. - Да, он постоянный клиент, - ответила Клара, и её лицо снова поблёкло. - Разговариваете с ним много, никогда бы не подумал. - Он интересный собеседник. Сам занимается цветоводством, нам есть о чем поговорить. - Только вот букетики маленькие берёт какие-то. Такими ж разве впечатлишь девушку! Или для родственницы какой покупает? - ехидно вопросил Фолльтайх. Клара недовольно вздохнула и принялась сбрызгивать часть цветов водой из небольшого ведёрка.  - Не понимаю, почему вас интересует личная жизнь моих покупателей, герр Фолльтайх. - Они-то стороной, а я о вас пекусь, милочка. Вижу, как смотрите на этого дылду с седой чёлкой. А если там занято? Да и как ни крути, жлоб выходит с такими маленькими-то букетиками, вам такой не годится! Вот я — Его тираду прервало ведёрко пахнущей землёй и стеблями воды, выплеснутой в лицо.  - Всё-таки правильно говорит герр Фрюлинг – осторожность важна, но решительность незаменима, - невозмутимо заметила Клара, ставя ведро на землю. Пауло, только было принявшийся распаковывать тиражи вечерних газет на другой стороне площади, засмеялся так, что аж выронил связку свежих “Ди Тат”. *** Кляйнекирхвальде – россыпь домиков вокруг площади с крошечной церковью, отчего-то имевшая звание городка, но больше похожая на деревню – располагался в низине у старого известнякового карьера, по заросшим стенам которого к окраинам города крались щупальцы густого леса. Это был самый прямой путь от Кляйнекирхвальде в лес, но из-за крутого уклона старого карьера и хвойной поросли сюда ходили только уличные мальчишки – втихаря покурить папирос – да странная бабка Хильда, которую более суеверные жители подозревали в колдовстве, остерегаясь покупать у неё ягоды, за которыми та и лазила.  Излом лесистого холма за карьером был таким, что с него был виден весь Кляйнекирхвальде, но его самого было не видно даже изблизи, из карьера, а ближайшая дорога через лес пролегала так далеко, что изредка проезжающих машин не было слышно. Именно это место Максим Исаев выбрал для завершения задания. Задание звали Артур Грюнеман, и из времён работы в РСХА Исаев знал, что Грюнеман был одним из ключевых исполнителей антикоммунистических чисток в Берлине в 30-е годы, выполнявшим эту работу не только с эффективностью, но и со сладострастной жестокостью. Ходили слухи, что ещё до прихода нацистов Грюнемана бросила девушка, предпочтя тому свободную коммуну анархистов, с которой уехала то ли во Францию, то ли в Испанию, то ли вообще куда-то в Южную Америку. Как бы то ни было, продуктивной ненавистью к коммунистам Грюнеман среди своих славился, и даже глава гестапо Мюллер однажды в разговоре со штандартенфюрером Штирлицем отметил исключительную кровожадность этого человека. Ходили также и слухи, что Грюнеман очень хотел быть разведчиком, но был признан психологически неподходящим для такой работы. “Переводя с канцелярского на немецкий – глуповат оказался,” ехидно пояснил тогда Шелленберг. То, что Грюнеман скрывается в Граубюндене, Исаев обнаружил ещё много месяцев назад. На его сообщение от Центра пришёл приказ осторожно сблизиться с Грюнеманом, чтобы тот не уехал из кантона, пока будут проводиться попытки добиться экстрадиции для последующего предания суду. Поминая неудачливый интерес Грюнемана к разведке, Макс Отто предложил Шелленбергу установить с ним контакт.  - Это отнюдь не осторожно, - нахмурился Шелленберг, - он может перепугаться, заподозрить провокацию. - Осторожность важна, но решительность незаменима. Мы должны сделать ставку на его тщеславие и недалёкость. - Ей-богу, иногда мне кажется, что я старею быстрее тебя, - вздохнул Шелленберг, - были времена, когда Штирлиц осторожничал, а его шеф проворачивал наглые, опаснейшие схемы. Макс Отто положил руки ему на плечи и внимательно посмотрел в его глаза: - Нет сейчас ни Штирлица, ни шефа. Есть ты и я. И есть негодяй, которого мы имеем права потерять из виду. Вальтер, пожалуйста. Шелленберг усмехнулся: - Нечестный приём.  К тому моменту бывший шеф внешнеполитической разведки Третьего рейха давно знал, что если он кому и не может отказать, так это оленьим глазам Макса Отто, когда тот говорит “пожалуйста”. Над тайным изломом холма за кляйнекирхвальдским карьером наливались сумерки, и многоцветье осеннего леса погружалось в их серо-бурый туман. Исаев поёжился и поправил газету, в которую были завернуты молочно-белые брунфельсии – слишком заметными они казались посреди тускнеющего леса, будто незримая луна светила сквозь их лепестки.  Тишина леса становилась глухой, словно сами сумерки сгущали её. В этом тягучем безмолвии Исаев ждал. Ждал, чувствуя каждую секунду того, что могло показаться вечностью. И вот, наконец, вечность споткнулась и оборвалась на выстреле. Он донёсся издали, но Исаев признал звук оружия, за многие годы ставшего почти родным. Это был его “Вальтер”. А значит – это был его Вальтер. Неделю назад из Центра поступил приказ о ликвидации Грюнемана. Это означало, что дипломатические усилия не увенчались успехом – по какой-то причине Грюнеман оказался неприкасаем, и командование решило прибегнуть к грубым мерам. Шелленберг к тому времени уже действительно неплохо общался с Грюнеманом, ловко играя на его честолюбии. Макс предложил, чтобы Шелленберг вывез того в безлюдное место и дал Максу провести ликвидацию, но Шелленберг неожиданно вызвался закончить операцию самостоятельно. Сошлись на том, что Макс будет на подхвате на случай непредвиденных обстоятельств и поможет с заметанием следов. Через несколько минут послышалось приближающееся шуршание. Макс невольно напрягся – на случай, если операция пошла не по плану – но быстро стало ясно, что это всё-таки Шелленберг. Посреди лесных теней его движение казалось естественным – словно он сам проявился из мрака, сотканый из темноты и неверного света высокой луны. Макс позволил себе лёгкую улыбку: - От оружия избавился?  - Обижаете, Штирлиц, - протянул Шелленберг ехидно, - что ж я, новичок какой-то? Но должен сказать, что немного жаль вещицу – много лет тебе отслужила. - Будем считать это расхламлением, - сказал Макс, - что с телом? - Как нельзя кстати обнаружилось болотце – не думал, что тут они вообще бывают, а вот! В мути темнеющего леса лицо Вальтера казалось очень бледным, почти просвечивающим изнутри. Макс сорвал газетку с брунфельсий, во мраке отчего-то наоборот ставших ещё ярче: - В таком случае поздравляю с операцией.  - Я непременно напишу о ней в своих мемуарах, - сказал Шелленберг, принимая букет. Макс поморщился: - Ну мы же договаривались! Прошу, не надо меня вписывать в мемуары, это же безумие. - Они замечательно пахнут, Клара просто волшебница, что такое умудряется выращивать, - Шелленберг оторвал нос от цветов и добавил: - с твоими ограничениями мне вообще не о чем будет писать. - А как же бутерброды для Гиммлера? Ревность Гейдриха? - Макс понизил голос до театрального шепота, - а пулемёты, вмонтированные в стол? - Так это уже не мемуары, а сказки братьев Гримм, - возразил Шелленберг.  - Пусть будут сказки, - согласился Штирлиц, обнимая Шелленберга прямо вместе брунфельсиями, - а реальность останется только для нас двоих. * Глухая тишина вновь вздохнула и гулко зазвенела под бескрайним куполом неба. fin