Вверх-вниз

Сэм так редко нажирается в слюни, что Дин может пересчитать все эти случаи по пальцам. И сколько бы он ни стебался над всеми попытками брата вести здоровый образ жизни, Дина такой расклад более чем устраивает. В конце концов, вполне достаточно того, что он сам ни в чем себе не отказывает. Двое алкоголиков в семье из двух человек — это уже как-то слишком. Поэтому, когда Сэм уходит в бар один и пропадает на несколько часов, Дин абсолютно уверен в том, что тот нашел на ночь подружку. И решает, что можно и самому немного расслабиться. Он выпивает пару бутылок пива под вполне неплохую комедию, медленно и обстоятельно дрочит, лениво представляя Сэма и его девочку, принимает долгий душ, в кои-то веки не жалея горячую воду, а затем вполне довольный собой ложится спать. Сэм будит его спустя пару часов — громко хлопает дверью, включает верхний свет и, прежде чем Дин успевает возмутиться, заявляет прямо с порога: — Я люблю тебя, Дин. Сон отпускает неохотно, не сразу удается проморгаться и проходит секунд десять, не меньше, прежде чем получается понять смысл этого заявления. А потом уходит еще примерно столько же на то, чтобы перестать пялиться на Сэма широко распахнутыми глазами. — Ну ты и нажрался, старик. Сэм хмурится и так резко качает головой, что вся его долговязая фигура пошатывается в такт. Похоже, компанию брату сегодня составляли не девочки, а половина бутылки «Джека» как минимум. — Серьезно, — выпятив подбородок, упрямо повторяет Сэм, — я очень тебя люблю. Мило, конечно, вот только Дин не готов сейчас к подобному разговору от слова «совсем». Сердце сбивается с ритма, заходится в груди, никак не получается взять себя в руки. Хочется малодушно ответить на это детское признание своим — честным, неправильным, грязным. Откинуть одеяло в приглашающем жесте и жадно смотреть на то, как растерянность на лице Сэмми сменяется отвращением. Временами Дин ненавидит себя всей душой. Но он только фыркает в ответ, заставляя губы растянуться в ухмылке, и показушно закатывает глаза. — Да-да, я тоже люблю тебя, чувак. Ложись спать. И ведь даже не соврал. А теперь можно откинуться головой на подушку, прикрыть глаза предплечьем, якобы прячась от яркого света, до боли впиться пальцами в бедро, отвлекая себя, успокаивая, приводя в чувство. Вряд ли в своем нынешнем состоянии Сэм заметит, в какой напряженной позе Дин застыл под одеялом. И хорошо — незачем ему знать. Сэм шумно и обиженно сопит, но больше ни в чем не признается. Слегка приподняв ресницы, Дин следит за тем, как тот неловко стягивает с себя куртку, чуть не падает, пока скидывает с ног кроссовки, запутывается в рукавах рубашки и, судя по звуку, умудряется надорвать футболку, прежде чем зашвырнуть ее под стол. Э нет, половиной бутылки дело сегодня явно не обошлось. Интересно, повод хоть был? В любой другой день Дин с удовольствием бы комментировал каждое это действие, позволяя себе украдкой наслаждаться внезапным стриптизом. Только Сэм все испортил своими признаниями, выбил почву из-под ног. И теперь никак не получается собраться, выровнять частящий пульс, перестать прокручивать сбивчивые слова на повторе. Это же не первый, далеко не первый раз. Сэму только повод дай — всегда охотно разводит сопливые разговоры и мелодраматичные сцены. А в последние недели и вовсе краев не видит — то и дело заглядывает с несчастным видом в глаза, сыпет откровенностями, лезет с объятиями. Дин не врубается, как умудряется это терпеть. Как еще ни разу не сорвался, не выболтал Сэму все по пьяни или после очередной самоубийственной охоты. Хочется ведь, аж до боли хочется не сдержаться, вывалить ему правду. В подробностях рассказать обо всем, что душил, давил, затыкал в себе все эти годы. Вывернуть душу наизнанку. И чем ближе подходит срок, тем сильнее это желание становится. Волю упорно подтачивает мерзкая мысль о том, что если брат в итоге поймет насколько нездоровая у Дина привязанность, то перестанет искать способы обойти сделку. Отпустит наконец. Сэм щелкает выключателем, снова погружая номер в темноту. Сна теперь ни в одном глазу, но, наверное, если постараться, можно заставить себя подремать еще пару часов. Или забить на попытки отдохнуть и провести все время до рассвета, обдумывая, в каких фразах пояснить Сэмми, как сильно Дин его подвел — извратил то светлое и чистое, что между ними было. Опошлил, запятнал, извалял в грязи и доходящей до абсурда одержимости. Да, вполне можно дождаться за этими привычными размышлениями утра, а потом попробовать ради разнообразия побыть хорошим братом и притащить Сэму отличный кофе из кофейни — единственное, что тот может пить с похмелья. Вполне жизнеспособный план. Дин пытается по звукам определить, чем именно сейчас занят Сэм, — готовится в любой момент вскочить на ноги, если этот идиот решит грохнуться и разбить себе голову об угол тумбочки. Вот звякает пряжка ремня, вот скользят по ногам джинсы, вот скрипят половицы под нетвердыми шагами. Вот под дополнительным весом прогибается кровать. Не та кровать. — Какого?.. Дин вскидывается, но не успевает даже договорить, а Сэм уже наваливается на него всем телом. Выдыхает сорвано в шею, крепко прижимая руки к подушке. Тычется неловко носом в щеку, пытается заглядывать в глаза — только в темноте же практически ни черта не видно. Что надеется рассмотреть? Он весь горячий, такой горячий, что Дин мгновенно покрывается испариной под одеялом. Губы пересыхают, вдохнуть получается через раз. И как-то совсем не в кассу приходит мысль, что надо было ложиться спать в футболке. Тогда бы не пришлось чувствовать, как жжет кожу везде, где к нему прижимается Сэм. — Ты неправильно меня понял, Дин, — тот говорит медленно, тщательно произносит каждое слово, как делает каждый раз, когда пытается доказать, что не пьяный вдрызг. — Давай повторю еще раз. Я. Тебя. Люблю. Дошло? Дошло, конечно. А даже если бы не хватило слов — Сэм вполне доходчиво подкрепляет их действиями. Он же не лежит спокойно — трется, движется, качается, как на волнах. И все возражения, аргументы, мысли Дина внезапно отходят на второй план. Становится как-то совершенно неважно с чего, почему и зачем. Из-за потребности обнять его в ответ аж руки ноют. Может, позволить себе? Разрешить? Сэм же, наверное, ничего и не вспомнит на утро. А даже если вспомнит — сам же полез. Будет умирать от стыда и ни за что не поднимет тему. И значит можно, можно, можно. Ощущение вседозволенности кружит голову. А может то, что Дин уже какое-то время жадно целует податливые губы. Он понятия не имеет, кто начал поцелуй, когда пальцы успели зарыться в волосы Сэма, в какой момент тело начало подстраиваться под тягучий ритм. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх… — Стой, Сэм, — Дин хочет попросить брата приподняться, чтобы откинуть мешающееся одеяло, но его затыкают новым обжигающим поцелуем. — Молчи. Не думай. Будь сегодня моим. От последней фразы встряхивает все тело. Теперь уже Дин толкается в его рот языком, голодно прикусывает губы, слизывает привкус виски. Кажется, будто сам пьянеет, теряется, забывает все, что хотел сказать. И Сэм не дает ни секунды передышки, держит в руках так крепко, словно если хоть немного ослабит хватку — Дин исчезнет. Из этой кровати, мотеля, свалит к чертям с планеты. Но куда там — самому бы перестать оставлять синяки, дергать волосы до боли, покрывать укусами подставленную шею. Впитывать в себя все его реакции, каждый выдох, каждый отголосок дрожи. Запоминать. Только тело плевать хочет на значимость происходящего — предает, торопит, навязывает свое. И под одеялом уже не просто жарко — кажется, будто кожа поджаривается на адском огне. Хотя, вот для этого пока рановато как-то. Дин все еще здесь, живой. Рядом с Сэмом, который, сука эдакая, даже не пытается освободить его из душного плена. А между тем трусы совсем промокли от пота и смазки, натирают чувствительную головку. Из-за участившихся толчков мозги расплавились совсем. И сладкой тяжести прижимающегося Сэма так охренительно много. Так ни хрена недостаточно. — Стой, — просит Дин, — ну стой. Я кончу так, Сэм, подожди. — Кончай, — хрипло выдыхает тот, прикусывая мочку уха. Пах окатывает обжигающей волной. Но нет, нет, не сейчас! Сперва необходимо получить его, воспользоваться возможностью, почувствовать целиком. Стиснув зубы, Дин сжимает его плечи и, уперевшись пятками в матрас, умудряется перевернуть их слитным толчком. Сэм тут же выставляет локти, не позволяя уронить себя на спину, хватает за руки, вскидывается беспокойно. — Дин! Ты не… — Жарко, — рычит Дин, чуть отстраняясь, выдергивая из-под себя осточертевшее одеяло и отшвыривая его на пол. Теперь между их телами нет никаких преград, и от полноценного соприкосновения с обнаженной кожей на секунду темнеет в глазах. Подступающий оргазм щекоткой проходится вдоль позвоночника, поэтому Дину приходится поспешно приподняться. Раз уж брат оказался в его руках — нельзя так быстро все заканчивать. Сэм наконец понимает, что никто не собирается сбегать — разжимает пальцы, расслабляется, раскидывается весь, и Дин буквально захлебывается этим щедрым предложением. Он жадно оглаживает плечи, грудь, очерчивает кончиками пальцев линии пресса, доводит ладонь до лобка и только тогда понимает, что на Сэме нет трусов. Жар прихватывает загривок, ноющим спазмом скручивает яйца, и все, вот теперь точно — все. Дин срывается — прижимает к горячей коже губы, широкими мазками языка повторяет путь пальцев. С ума сходит от вкуса, запаха, упоительной гладкости и упругости, от реакции Сэма, который мгновенно начинает подставляться, отзываться на каждый мокрый поцелуй. Стонет все громче по мере того, как Дин спускается по телу, требует: — Да, Дин, еще, еще. — Вскрикивает, когда губы обхватывают головку: — Боже! Дин, Дин, Ди-и-ин! На языке солоно-пряно и хочется сглотнуть, но член так плотно заполняет горло, что даже дышать получается с трудом. Дин на секунду представляет, как растраханно будет звучать голос, когда Сэм спустит ему в рот, и едва успевает стиснуть через трусы мошонку. Су-у-ука. Как же хочется кончить. Но рано, рано. Сэм ведь тоже едва держится — всхлипывает, приподнимает бедра, толкаясь глубже, и Дин плотнее сжимает губы, ритмично двигая головой. Из-за недостатка кислорода перед глазами пляшут мушки, во рту хлюпает, а рука, предательница, давно уже забралась в трусы и с силой скользит по влажному от смазки стволу. Теперь все получается именно так пошло и грязно, как в самых ярких мечтах. Охуительно получается. Дин держит себя на самом краю, мычит, стараясь расслабить горло. Едва не скулит от облегчения, когда на затылок ложится ладонь. Сэм прижимает его голову сильнее, вынуждая принять член до конца, практически утыкая носом в жесткие завитки волос. Давит, не давая отстраниться от рваных толчков. И остается только судорожно сжимать горло, сглатывать рефлекторно, задыхаться не то из-за собственного оргазма, не то от громкого стона Сэма. Успел все-таки, успел! Голову теперь будто ватой набили — ни одной связной мысли, так упоительно хорошо. Дин едва осознает, что прижимается лбом к бедру Сэма. Зато остро чувствует, как ладонь перемещается с затылка на щеку, а пальцы стирают слезы и слюну с подбородка. Такие ласковые. Сил нет совсем, но, наверное, надо заставить себя хотя бы нормально лечь. Дин отстраняется, разлепляет мокрые ресницы и невольно вздрагивает, наткнувшись на жадный взгляд, — он и не заметил, как Сэм сел. — Твоя очередь. — Уже не надо, я все, — собственный голос звучит именно так хрипло, как Дин и представлял. Сэм это тоже замечает — вдыхает резко, проводит пальцами по горлу, очерчивает губы, а потом прижимается и целует — долго, мягко, выматывающе-сладко. Снова обнимает так крепко, будто пытается удержать насильно. Ни на секунду не отпускает, пока Дин неловко стягивает с себя мокрые трусы, вытирается ими же и укладывается рядом. Устроиться удобно в переплетении рук и ног получается, на удивление, легко. Дин утыкается носом Сэму в шею, заторможено думая о том, что стоило бы все же выгнать его из кровати — наверняка утром будет совсем не весело просыпаться вот так. Однако проваливается в сон раньше, чем успевает хоть что-то предпринять по этому поводу. *** Просыпается Дин ближе к середине дня настолько бодрым и отдохнувшим, что не сразу понимает, с чего ему так хорошо. Спину приятно греет чужое тепло, поэтому бедра непроизвольно дергаются назад прежде, чем он осознает, в чьих именно объятиях лежит. Ох, черт. Черт, черт, черт! Они так и проспали всю ночь? Сэм не проснулся? Еще не понял? Ответы Дин получает практически сразу же — тяжелая рука, до этого мягко лежащая на поясе, плавно сдвигается вниз. Пальцы лениво касаются завитков в паху с намеком на ласку, а затем уверенно обхватывают член под головкой. Дин заводится от этого простого прикосновения с пол-оборота — выгибается, притираясь задницей к такому же твердому члену. Реальность смешивается с привычными фантазиями, погружает в ощущения с головой. Кажется, будто Дин провалился в один из тысячи снов, безжалостно мучивших ночами и не дававших спокойно смотреть в глаза брату днем. Только Сэм не позволяет вынырнуть, оклематься — ласкает так же откровенно, как вчера. Бесстыже, охуенно. Однако ночью брат был пьяный в хлам, а сейчас ведь совершенно трезвый. И все равно почему-то хочет, трогает, мягко целует шею, шепчет хрипло: — С добрым утром, Дин. Точно. С добрым. Дин не помнит, когда у него было настолько доброе утро. Пальцы Сэма снова и снова мучительно-медленно оглаживают член по всей длине, забирают в горсть мошонку, легкой щекоткой проходятся по бедру. Путают мысли, не давая сосредоточиться на важном. Но сегодня сдаваться уже нельзя, поэтому Дин заставляет себя до боли закусить губу, чтобы найти силы протянуть руку вниз и перехватить запястье. — Стой, Сэм. Почему? Самому не верится, что приходится отказывать себе в удовольствии ради трепа. Только надо бы сперва выяснить, какого ж черта с Сэмом случилось, пока тот прохлаждался в баре. Может, проклятие? Сэм прекращает вылизывать шею, глубоко вдыхает, однако пальцы не разжимает, не позволяет возбуждению спасть. Потрясающе. Похоже, сложный получится разговор. — Я вроде сказал вчера. Что ты еще хочешь знать? От осознания, что Сэм все помнит, накрывает едва ощутимым стыдом и острым, болезненно-сладким возбуждением. Если честно, Дин хочет знать вообще все, но думать теперь практически не может. Горячая ладонь обхватывает все также крепко — не вырваться, не вдохнуть нормально. — Почему сейча-а-ас? Вопрос прерывается стоном, но Сэм его понимает. Фыркает в шею, проезжается членом по ложбинке между ягодицами, проходится кулаком вверх-вниз и снова замирает неподвижно. Ох, блядь! И где он этому только научился? Головка уже мокрая, смазка с нее течет, заливает жестокие пальцы. Еще немного, и они тоже станут влажными, мокрыми совсем. По телу пробегает крупная дрожь, и Дину становится уже практически плевать на причины из-за которых брат решил забраться в его постель — кончить хочется невыносимо. Судорожно вздохнув, он отпускает запястье, пытается толкнуться в ладонь, но Сэм, садист чертов, не позволяет — придерживает другой рукой за бедро. — Нет, подожди. Сперва я отвечу. — Жаркое дыхание обжигает чувствительную шею, посылает мурашки вдоль позвоночника. — Для тебя с понедельника прошло всего три дня. А для меня… — Острые зубы прихватывают загривок. — Более. Девяти. Чертовых. Месяцев. Каждое слово Сэм сопровождает движением руки — с силой от основания по скользкому стволу, скругляющим поворотом у головки, томно, едва сжимая, вниз и снова жестким вверх. Дин дрожит, задыхается, захлебывается стоном, едва осознает смысл произносимых слов. Позже все это, позже. Он пытается толкнуться, усилить, получить. Немного ведь осталось, еще пара раз — и все. Сэм снова останавливается так резко, что Дин едва успевает сжать зубы, чтобы не взвыть. Ощущения оглушают, ослепляют, сшибают все предохранители к чертям. Если Сэм сейчас не продолжит, он убьет его, блядь, точно убьет. Сразу после того, как спустит прямо на эти охуительные пальцы. Боже! Как же хочется, как сильно хочется! Дин рычит, до синяков сжимая его бедро. Все тело потряхивает, неподвижность почти причиняет боль. Но, да, у них тут какого-то хера все еще продолжается очень несвоевременный разговор. Жаль только, Дин слабо представляет, что Сэм хочет от него сейчас услышать, поэтому ляпает первое пришедшее в голову: — Так это… Это повод залезть ко мне в штаны? — Это повод позволить нам все, — отвечает Сэм и медленно-медленно размазывает каплю смазки по головке. — Я устал тебя терять, Дин. Не хочу без тебя больше. Не вывезу. Внезапная откровенность оглушает похлеще возбуждения, напрочь вышибает мозги — ей совершенно нечего противопоставить. Но Сэм и не дает возможности ответить — притирается на секунду сильнее, двигает кулаком жестко, размашисто, а затем просто берет и разжимает пальцы, сука. Да на ком он, блядь, тренировался так с ума сводить?! Сэм успокаивает долгим мокрым поцелуем в плечо и вдруг отодвигается совсем, вынуждая непроизвольно поежиться из-за обдавшего спину холода. — Что?.. Дин не успевает договорить — в секунду оказывается на лопатках, а Сэм уже по-хозяйски раздвигает ему ноги, устраивается между и кладет ладони на напрягшиеся бедра. — За мной должок, — нагло заявляет он, заправляя мешающиеся волосы за уши и наклоняясь ниже. Дин до боли стискивает зубы. От всех этих качелей ведет так, как не выносило с самыми шикарными девочками — сильно, сладко, до нервной дрожи. Как вообще такое может происходить в реальности? Не должен Сэм тоже хотеть. Не настолько. Не так. Не… Мокрый язык медленно облизывает член по всей длине, и Дин как-то враз давится всеми сотнями «не», которые позволяли держать себя в руках на протяжении последних семи лет. А к черту все это. К черту! — Я… Я тоже вчера не соврал, — хрипло признается он. — Знаю, — легко отзывается Сэм, продолжая изводить ленивыми ласками. Дин стонет, не в силах оторвать от него взгляд. Рефлекторно облизывается, с жадностью наблюдая за тем, как Сэм опускает ресницы, пачкает губы смазкой, собирает густые капли. Изучает неспешно, обстоятельно, будто у них впереди целая жизнь. Только это ведь неправда — времени уже нет. Практически ни на что не осталось. Снова застонав, Дин сжимает в кулаках мятую простынь и откидывается на подушку, позволяя себе забыться, раствориться в упоительной влажности горячего рта. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх… Он полностью погружается в вязкое удовольствие, пока в голове не остается ни одной мысли — только имя человека, который является центром этого гребаного мира. Сэм. Сэм. Сэм. — Сэм! И плевать на все, кроме него. Плевать.