Плесневелые пончики

Мотивацией становления каждой тайны был шанс исполнить какое-то желание. Достичь какую-то цель. Получить что-то через взаимовыгодную сделку с Богом. Цучигомори мог назвать мотивацию, желание и цель каждой из школьных тайн. У Второй основным желанием было возвращение Мисаки. Она не могла сделать этого (что, впрочем, не мешало ей пытаться), но могла хранить при себе записи о времени, проведëнном с ним, и ножницы, которыми Мисаки стриг еë волосы. Она не могла прийти на ту самую лестницу в тот самый момент, когда Мисаки падал со ступенек, но теперь, благодаря своей грани, могла пойти в любое место и увидеть те виды, явления и вещи, о которых рассказывал ей Мисаки. Желанием Четвëртой было продолжение дела, которым горела когда-то живая, дышащая девушка, слишком слабая, чтобы контролировать хоть что-то в своей жизни (или даже саму свою жизнь). Четвëртая могла продолжать дело той, кто создала еë, в своей особенной манере: создавала не картины, но новую реальность. Что-то подвижное, осязаемое и почти живое. Самым большим сожалением Шестого было то, что он не спас из лап смерти свою неофициальную супругу. Пусть он и не мог вернуться в тот момент, не мог взять Сумирэ за руку и разорвать на куски людей, оттеснявших еë к краю скалы, но теперь он был, можно сказать, богом смерти. Не настоящим, разумеется, ведь он был лишь помощником действительного бога, но это «бог смерти» звучало пугающе и авторитетно, да и подходило ему по натуре, поэтому Хакубо стали называть именно так. Конечно, спустя столько лет возвращение Сумирэ к жизни было невозможным даже для него, но зато возможным было держать еë при себе в качестве ëрисиро и иметь некоторый контроль над Ближним и Дальним берегом. Каждая тайна действовала в соответствии со своим желанием и силой, что была связана с этим желанием. Мало того: каждая тайна думала в соответствии с этим. «Куда бы пошëл Мисаки?» — думала Яко, Вторая. «Что бы нарисовала настоящая Мэй?» — думала Сидзима, Четвëртая. «Стала ли бы Сумирэ спасать эту обречëнную на гибель букашку, как она делала раньше?» — думал Хакубо, Шестой. А Цучигомори, Пятый, думал о слишком многих вещах. Если бы вы поболтали с Цучигомори минут пятнадцать, то решили бы, что его желанием были знания. Пытливый учëный, не боящийся прибегнуть даже к шантажу ради получения нужной информации — вот каким был Цучигомори Рюдзиро, пятая школьная тайна. Разумеется, любой посчитал бы, что всë, чего ему хочется — это пи‌щи для мозга. Но если бы вы обладали силой пятой тайны, силой знать всë обо всех в рамках книг их судьбы, в рамках слов, мимики и действий, то вы бы знали, что истинным желанием и побуждением Цучигомори заключить сделку с Богом была память. Память… понятие, тесно связанное со знанием. Неважно, сколько вы знаете, если вы не помните ничего из этого, и неважно, сколько вы можете запомнить, если нет никакой информации, никаких фактов, которыми можно было бы занять вашу голову. Когда-то, ещë будучи земляным пауком — цучигумо, Цучигомори не смог вспомнить некоторые важные вещи, которые знал, и из-за этого потерял всë, что имел. Теперь, даже когда он был слугой бога, он не мог исправить всë, просто вернувшись на пару, тройку или пару троек сотен лет назад. Книги судьбы были положены всем, кроме хранителя этих самых книг, поэтому Цучигомори не мог окунуть винтажную перьевую ручку в чернила и вывести на истëртой бумаге слова, способные исправить нечто, произошедшее так давно. Не то чтобы он не представлял, как всë могло бы быть, если бы он мог что-то сделать. Он думал о том, что бы написал. Мысленно выводил иероглиф за иероглифом, и его пальцы почти сводило судорогой от желания взяться за ручку. Тысячи бесполезных сценариев, и каждый причинял боль. Цучигомори перестал думать об этом, когда кислотная жалость начала гасить его сердце, горящее и наполненное смоляной скверной. Даже если он не мог на самом деле изменить прошлое, он всë же мог в некоторой степени закрыть эту потребность — потребность помнить, помнить, помнить, — выскабливая острым когтем на подкорке своего мозга все восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд всех трëхсот шестидесяти пяти дней всей бесконечности лет. До тех пор, пока не исчезнет вместе с планетой, галактикой и вселенной. Или до тех пор, пока не сломается под тяжестью своей прóклятой памяти. (Иногда он думает, что было бы лучше наконец сломаться. Даже если у него нет права на такую роскошь, как забвение и покой.) Как и в случае остальных школьных тайн, желание Пятого было осуществлено через данную ему силу. Грань Цучигомори, огромная сверхъестественная библиотека, ломилась от воспоминаний — как его собственных, так и чужих. Каждая книга на каждой полке каждого стеллажа представляла из себя полноценную историю чьего-то существования: взлëты и падения; чëрные и белые полосы; рождение и смерть; жизнь и то, что идëт после неë. Это было даром и проклятием одновременно. Это ограничивало и давило на него грузом ответственности, как небесный свод давил на плечи Атланта. И это делало его одной из самых потенциально опасных школьных тайн (возможно, даже наравне с хранителями времени). В контексте идеи предопределëнности всего сущего из понятия о эффекте бабочки можно было вывести следствие: любое расхождение реальности со сценарием, данным судьбой, могло превратиться в снежный ком и привести к последующим изменениям. Которые могли привести к ещë большим изменениям… Которые, в свою очередь, могли даже стать причиной конца света. Если бы Цучигомори был кем-то другим, а не тем, кем он на самом деле являлся, то он бы непременно воспользовался этим и причинил кучу разрушений до того, как его успели бы поймать. У него имелись возможности для этого, ведь, несмотря на то, что технически он был мëртв, Цучигомори мог делать вид, что он человек. Это было нужно, чтобы иметь возможность легко контролировать то, что всë шло по плану. Поэтому он был учителем естественных наук в академии Камомэ. Он учил детей строению атома, клетки человеческого организма, Земли и Солнечной системы. Эти дети едва доставали ему до пояса и глупо хихикали со слова «многочлен». Они едва ли могли написать фамилию своего учителя без ошибок, ныли о том, что им не нужна химия, болтали и рисовали карикатуры на уроках. Но они доверяли ему. Они приносили ему раненых птенцов и слëзно просили помочь, они жаловались ему на других учителей, они видели в нëм настоящего и заслуживающего доверия человека. Он имел достаточную власть и достаточные знания для того, чтобы разрушить этот образ в одно мгновение, одним щелчком пальцев, одной хрустнувшей костью, любым действием или словом не по сценарию; малейшим дуновением ветерка, не предусмотренным судьбой. Он много чего мог бы сделать. Он мог бы, но не стремился к тому, чтобы стать злодеем. Было весьма умно нанять кого-то вроде Цучигомори — кого-то, кто точно не стал бы злоупотреблять властью. Ведь у него не было цели захватить мир, или посеять хаос, или сделать ещë что-то эдакое. Нет… У него вообще не было амбиций и какой-либо цели, какой-то идеи фикс. Пустота. Движение по течению. Работой было сохранение этой сверхъестественной библиотеки и книг в ней, а также борьба с соблазном устроить хаос. Работником был Цучигомори — слабак, зануда, дух земляного паука и пятая школьная тайна. В нëм отсутствовала воля к борьбе; он никогда не делал того, чего хотел, просто потому что был слишком ответственным, осторожным, боялся нарушить какое-то правило и случайно всë поломать. Снова. Подобные условия неимоверно давили. И, с одной стороны надуманное, а с другой — абсолютно логичное, это давление было тем, за что Цучигомори терпеть не мог то, кем он был. То, кем он стал. Несмотря на распространëнное мнение о том, что Цучигомори ненавидел детей (которое, впрочем, он сам и подпитывал), ему никогда не были безразличны их переживания и жизни. Ему много на что не было плевать, вообще-то. Просто он не имел права проявлять неравнодушие. Можно считать это необходимой профдеформацией, которую он так и не приобрëл. Подобно врачам, эмоционально отстраняющимся от страданий своих пациентов, он должен был отстраниться от тех, у кого имелись книги. От тех, всю информацию о ком он был проклят и благословлëн запоминать. А такими были все, кто его окружал. Живые, мëртвые, люди, нечисть. Даже другие школьные тайны. Он знал всë обо всех, кроме себя и Бога. А Бог, как известно, не очень расположен к общению с теми, кто ниже его. Цучигомори никогда бы не смог приспособиться к абсолютному одиночеству, даже если бы захотел. Он мог только долбить себе в голову: «Мне всë равно, мне начхать, какая вообще разница?» и ожидать, что однажды он запомнит это и примет на веру. Будь проклят его рациональный мозг, не воспринимающий ни одно утверждение без весомых доказательств: Цучигомори не было всë равно, не было начхать, ему было дело до чужих проблем, ему было дело до чужих жизней, смертей и упущенных возможностей. Он ценил жизнь. Особенно он ценил детскую жизнь — ту, которая должна быть беззаботной, лëгкой и полной цветастых впечатлений. Цучигомори — учитель, он разбирается в психологии детей, он мог наизусть рассказать около полусотни книг по психологии детей и подростков, по которым рассеянно пробежался глазами всего лишь раз (не было смысла вчитываться, имея сверхъестественно идеальную память). Цучигомори мог написать множество диссертаций о поведенческих особенностях тех, кого обучал. Он знал, что бытие ребëнка заключается в том, чтобы быть глупой наивной занозой в его заднице. Он знал, что детство — это то время, когда любое живое существо только начинает исследовать огромный мир вокруг себя, ещë не успев ошибиться, обжечься и набить шишки. Ещë не утратив свой яркий блеск и запал. Ещë не испачкав свою белоснежную маркую душу грязью и не заслужив гнев божий. Он знал, что для формирования здоровой психики детям нужна стабильная обстановка дома, родительская любовь, признание, социализация, и прочее, и прочее, и прочее. Но он знал, что факторы, формирующие личность, не у всех детей такие нормальные. Цучигомори всегда было больно видеть страдающих детей. А таких вокруг него было достаточно (что само собой разумеется, когда вы школьный учитель). Дети из неблагополучных семей. Больные. Умирающие. Одинокие и забытые. Часто их грустные глаза смотрели будто сквозь Цучигомори, и он видел в этих взглядах волю к жизни, мольбу о помощи, нужду в поддержке и опоре. И это было тем, что он ненавидел на самом деле: то, как они надеялись на него. Как будто он был обычным человеком, а не прожившим много веков сверхъестественным существом, обременëнным знаниями прошлого, настоящего и будущего каждого в этой школе. Как будто на нëм не лежала громада ответственности, сопоставимая с весом Земного шара. Как будто он мог последовать импульсу и обнять одного из этих незаслуженно страдающих детей — одного из его детей — без последствий для себя, для этого самого ребëнка и, возможно, для всего чëртового мира. Его идеальная память, его глубокие познания во многих сферах, его ум — всë это было бесполезно и не имело абсолютно никакого значения. Его обдурили. В конце июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года Цучигомори нашëл в мусорном ведре газету с новостью о смерти семьи из четырëх человек. Родители и два ребëнка — братья-близнецы. Один из этих детей, Юги Аманэ-кун, сидел в классе Цучигомори всего пару дней назад, говорил с ним и давал заворачивать свои руки в бинты. В его книге не было ни слова о семейном самоубийстве. Совсем скоро он должен был перестать получать травмы и заставлять Цучигомори переживать за него, а всего через десять лет этот миниатюрный мальчик с недобором веса и грустным взглядом лунных глаз вернулся бы в Камомэ, как высокий улыбчивый учитель естествознания и коллега Цучигомори. Всë должно было быть в порядке. Но он умер. И самое ужасное в этом то, что Цучигомори не понимал, когда всë пошло не так. Он делал всë согласно плану. Он не мог вспомнить ни одной предпосылки. Ни одного слова или движения, которое заставило бы его сомневаться в книге — вещи, которая не ошибалась ни разу за всë время работы Цучигомори здесь. Всë было в рамках нормы. Всë было объяснимо. Но Цучигомори ошибся, он не справился со своей работой, и его память, данная ему Богом во благо, никак не помогла спасти Аманэ. Его обдурили. В середине мая две тысячи пятнадцатого года Цучигомори нашëл в мусорном ведре раскрошившиеся плесневелые пончики. Это было то же самое место, где почти сорок шесть лет назад он нашëл ту газету с загадочной смертью в «красном доме». Мусорное ведро за эти годы успело кучу раз поменяться, а газета, напечатанная на тонкой дешëвой бумаге, давно превратилась в труху. Но Цучигомори помнил тот день настолько точно, будто видел перед глазами фотографию этого угла, этого мусорного ведра и этой газеты, оттуда торчавшей. Вот только это воспоминание было бесполезно. Его память оказалась бесполезна вопреки тому, что Бог обещал ему. Цучигомори хотел контроля, но получил только ненависть к себе, усталость от жизни и раскалывающуюся голову. Какой толк от того, что он столько помнил, если он не мог использовать свою силу даже тогда, когда должен был вмешаться? Какой толк от того, сколько книг он помнил наизусть, если он не мог рассказать Юги Аманэ, насколько беспокоился о нëм, когда ребëнок был ещë жив? Какой блядский толк в том, чтобы быть тысячелетним демоном, слугой Бога и школьной тайной, если раньше Цучигомори не мог открыто проявить своë неравнодушие и обнять Аманэ, потому что сценарий не позволял, а теперь не мог, потому что не чувствовал себя достойным прикасаться к нему после своей фатальной ошибки? Он помнил каждую секунду, которую знал Юги-куна. Помнил характер, расположение и дату получения каждого следа на теле Аманэ. Помнил каждый раз, когда они оставались наедине после уроков, чтобы Цучигомори в очередной раз (по своему грëбаному плану) продезинфицировал каждый порез, заклеил пластырем и обернул бинтом. Он знал, что никто кроме него не занимался этим, даже сам Аманэ. Он знал, что каждый вечер эти свежие бинты пачкались и срывались, и он помнил, как на следующий день Аманэ всегда приходил без всех этих повязок. Он помнил каждый раз, когда мальчик виновато опускал глаза и протягивал учителю руку со старым порезом, раскрывшимся в очередной раз и никак не заживавшим вот уже несколько недель. Цучигомори помнил все оттенки улыбок Аманэ и мог сказать точное количество раз, когда он ни с того ни с сего начинал возбуждëнно заваливать своего сэнсэя кучей информации о космосе. Но он не знал, что Аманэ станет школьной тайной. И что он вообще умрëт так рано. Он не знал, что за этим безрассудным свисанием с открытого окна стояло желание уйти из жизни. Он не помнил ничего, что натолкнуло бы на подозрения. Ничего, что заставило бы вмешаться вовремя. Ничего, что дало бы понять, какого чëрта произошло. Цучигомори мог назвать фазу луны в тот день, когда Аманэ получил какую-то конкретную травму, но не мог сказать, какая у него любимая еда. Это так смешно, что аж тошно. Цучигомори стоял над мусорным ведром, где лежали засохшие домашние пончики, покрытые грязью, мусором и плесенью. Аманэ любил пончики. Ханако любил пончики. И Цучигомори, знакомый с Седьмым уже пятьдесят лет, узнал об этом, потому что Юги рассказал это детям, которых знал всего месяц. Это лишь доказывало то, что Цучигомори абсолютно не состоялся в жизни. Как нечисть, как учитель, как школьная тайна. Это доказывало то, что он совершенно не знал Юги Аманэ. И это доказывало то, что он не имел права узнать Ханако после того, как игнорировал его боль, позволил ему умереть в страхе и агонии, позволил ему взять грех на душу и расплачиваться за этот грех по сей день. Это доказывало то, что память Цучигомори, благословлëнная Богом, ни черта не стоила.