Пока я любил тебя, в тихом омуте плакал черт

— Я наконец нашла, куда тебя устроить, окаянный! Ждаха хлопает Геральта по плечу, а потом потирает руки, как будто провернула одну из лучших сделок в своей жизни. Она улыбается, демонстрируя остатки гнилых зубов, садится на лавку и смотрит на Геральта, ожидая, когда же он наконец начнет ликовать. — Мы тебе уже так надоели? — Он встает у колченогого стола и к одной из ножек прислоняет топор. Что бы там бабка ни удумала, ему еще надо будет закончить с дровами. Неторопливый деревенский быт все-таки удивительно успокаивает, и привыкаешь к нему тоже удивительно быстро. — Ну и поганый же у тебя язык, — укоряет его Ждаха, хоть и как-то беззлобно, и неодобрительно качает головой, развалившись на своей лавке. — Что ни скажешь — все какое-то черствое да злое. Сам же знаешь, холода в этом году будут крепкие. Не протянем мы с вами втроем. Геральт знает. Он и без того бесконечно благодарен Ждахе за ее помощь. Мало кто готов надолго приютить у себя двух беглецов, окончательно сбившихся с Пути. Пусть цвет его глаз сейчас и скрывает зелье, он хранит свои мечи в ее хлеву, так что о роде его деятельности бабка точно догадывается.  — И какое же занятие ты мне подыскала? Ждаха наклоняется в сторону Геральта и понижает голос до очень громкого шепота, как будто опасается, что добытые непосильным трудом сведения подслушают особенно пронырливые соседи. И тут же ими воспользуются. Геральт усмехается про себя: даже если бы она шептала ему из другого конца избы, он бы все равно все прекрасно услышал. — Этот… Сиятельство наше ищет себе нового конюшенного. — Ждаха, по всему видно, все еще ждет от него искреннего восторга и, не добившись нужной реакции, машет на него рукой, потому что сразу видно: он пропащий и совершенно не ценит все, что она для него делает. — Понимаешь? Ему нужен крепкий мужик, который сможет по его велению все ему сделать. И чтобы болтал мало. — Ждаха выразительно смотрит на Геральта, давая понять, что им и не сыскать лучшей кандидатуры. — Это мне Прохор рассказал. Что тот уже нескольких конюшенных выгнал, а перед этим приказал как следует высечь. — И с чего ты решила, что он меня не выгонит? — хмыкает Геральт. — И еще, не ровен час, что-нибудь прикажет перед этим… — Так я видела, как ты с животиной обращаешься. И вечно молчишь. А что еще надобно? — Ждаха тихо посмеивается, глядя на него. — И спишь ты все равно мало, так что какая тебе разница, когда ему что-то в голову взбредет. Только Сиятельство у нас немного… блаженный. В плохом смысле. Ты ему там пообещай, что все сделаешь, как ему заблагорассудится, а там уже по ходу разберешься. — Насколько блаженный? — про местного графа до Геральта доходили только отголоски слухов, довольно противоречивые. Он, в целом, был совершенно не против ничего о нем и не знать, потому что предпочитал вообще не иметь дел с высокородными. Так проще скрываться. И вообще проще. Ждаха подобрала их с Цири в канун Саовинны, как какую нечисть, которую на порог лучше не пускать. И так наступила передышка в их бегстве от патрулей Нильфгаарда, которое казалось совершенно бесконечным. В лачуге сердобольной бабки все вокруг вдруг затихло, и они стали невидимыми, потерянными и абсолютно никому не нужными. Как будто весь окружающий мир, где практически каждый пытался  протянуть лапы к Цири, разом о них позабыл.  Он не удивился бы, узнав, что Ждаха — какая-нибудь ведьма здешних мест, справедливо рассудившая, что лучше ему об этом не сообщать. Может, так они теперь и живут под одной ветхой крышей: ведьма да ведьмак. Просто в подробности особо не вдаются. Его медальон молчит, но он прекрасно знает, что магию можно и замаскировать, было бы желание. — Ну такой он… — Ждаха причмокивает беззубым ртом. — Вот давеча на охоту ездил. И до этого ездил. Только охотиться ни черта не умеет. Совсем. Ни из лука стрелять, ничего. И зачем только средства на все это переводить? Или, бывает, музыканта к себе позовет какого, послушает несколько дней да и выставит взашей. Дурень, одним словом. Зато платит хорошо. А это же для нас сейчас главное, ты и сам понимаешь. Дверь тихо скрипит, открываясь, и Цири проскальзывает в темное натопленное помещение. Раскрасневшаяся и совсем, самую малость, более радостная, чем за все последние месяцы, что они провели на Пути. Ждаха постоянно твердит, что он поручает ей слишком мало работы и слишком часто отпускает играть с местными детьми. Он не может не согласиться, но и поделать с собой ничего не может. Был бы на его месте Весемир, тот бы знал, как поступить. Наверное, если бы они успели в Каэр Морхен, ее ждала бы совсем иная зима. Судьбе, как обычно, на его планы было наплевать. — О, Фиона! Как ты вовремя. — Ждаха удобнее разваливается на своей скамье. — Подкинь-ка в топку полешек.  Цири закатывает глаза, недовольно смотрит на Геральта и уходит вглубь избы. — Я обо всем договорилась. Прохор тебя завтра проведет, куда надо. — Ждаха снова довольно потирает руки, а затем поднимает палец, стараясь подчеркнуть весомость собственных связей. — Вот устроишься ты у Сиятельства, и мы наконец заживем. Смотри только, чтобы он тебя не выгнал, второй такой работы я тебе уже точно не найду. — Что? — Цири подходит к нему, переводит встревоженный взгляд с него на Ждаху. — Ты уходишь? Куда? — Пока никуда, — Геральт взъерошивает ей волосы. Только еще напугать ее не хватало. — Может быть, я просто устроюсь в поместье. Временно, конечно. А Ждаха о тебе позаботится.  — Я… нет, ты не можешь уйти! А если вдруг… — Ну что ты сразу ныть, мелкая? — Ждаха всплескивает руками и вздыхает устало. — Ты здесь будешь в безопасности, в тепле и практически накормленная. И друзья твои здесь, а я тебя обижать не буду, папаша твой не даст соврать. А то знаю я, что он со мной сделает. Не понаслышке. Цири гордо вздергивает подбородок, упрямо смотрит на Ждаху, и в этот момент нет в ее взгляде совсем ничего от крестьянской дочки. И им придется очень серьезно обо всем этом поговорить. — Не волнуйся, мы завтра что-нибудь придумаем. — Он обнимает ее, чуть прижимая к себе. Он не имеет права снова ее подводить. Ему бы уже вообще перестать подводить окружающих. Цири права, они слишком долго были порознь. И слишком долго он ее искал. — Может быть, граф вообще не захочет брать меня на службу. Или мы уговорим его оставить тебя в поместье вместе со мной. Цири кивает нерешительно, но он все равно видит испуг в ее взгляде. Будь его воля, он ни за что бы с ней больше не расставался. Может, правда выйдет уговорить этого сиятельного графа взять их обоих? В крайнем случае в распоряжении Геральта всегда есть Аксий, но прибегать к нему — довольно опасная затея. Ждаха смотрит на них снисходительно. — Ладно, если Сиятельство не захочет видеть тебя у себя, как-нибудь уж я вас прокормлю, черт с вами. Ждаха вас в беде не бросит. Хотя, — она снова поднимает вверх костлявый палец, — знаешь, если не получится тебя выгодно сплавить Сиятельству, останется только женитьба. Ты помнишь Владлену, дочку мельника? Она говорила, что ты очень видный мужчина. Ну и что, что хромая слегка? Зато какая проворная. Цири чуть стискивает его руку. Геральт кивает.  Он так и не научился правильно выражать благодарность, потому что слишком долго это попросту делали за него. Еще до того, как он все испортил. *** Деревенские мужики в кои-то веки общаются с ним очень охотно. По деревне ползут слухи, что он сбежал от черных, а таких здесь любят и даже слегка уважают. Поэтому вечером он заходит в корчму, расспрашивает местных и слушает, что они готовы рассказать про графа. А рассказывают о нем охотно, да только легче от этого не становится. По всему выходит, что граф — человек недалекий и всю юность занимался непонятно чем, а после смерти старого графа так до сих пор непонятно чем и занимается. Геральт, впрочем, ничего другого и не ожидал. С таким он, скорее всего, не поладит, а это плохо, потому что Ждаха совершенно права, и зима их ждет тяжелая. — У него еще это… постоянно приемы какие-то. Для благолепных, — сетует Геральту грузный крестьянин с таким видом, словно вот его бы как раз стоило на прием позвать в первую очередь, уж он бы им всем показал, как надо правильно проводить время. — Собираются эти все, в красном. Да понятно, чем там занимаются. — Лучше уж в красном, чем в черном, — хмуро бормочет корчмарь. — По мне, так одна погань. — Детина делает большой глоток из своей кружки, шумно рыгает и мутным взглядом смотрит на Геральта. — Что черные, что красные — и то, и то шваль. Геральту сложно с ним не согласиться. — Да там не поместье, а настоящий проходной двор! — в сердцах сообщает корчмарь. — Кто только не ошивается. — Он замолкает, а затем добавляет тихо, как будто сомневается, что это вообще стоит говорить: — Но живется-то при новом графе не так уж плохо. — А еще он, говорят, спал с чертовой женой, — хмыкает дородный мельник, за дочку которого Геральта сватала Ждаха. — Ну, знаешь чертей? Геральт чуть качает головой. Чертей-то он знает, сражался, и ни разу не видел, чтобы кто-то из них связывал себя семейными узами. У них как будто вообще институт брака не в почете. Впрочем, возможно, Леттенхоф — просто очень светское место и тут так принято. Последняя мысль почему-то приобретает в его голове интонации Лютика, и от этого становится тоскливо. Вот кому бы точно понравилась история про графа, который спит с чертовой женой. Он бы туда еще и чертову дочку добавил. Да и самого черта, чего уж скромничать.  Геральт допивает свое пиво. Сочинять истории за Лютика — это уже как-то слишком. — И знаешь, что еще, — громким шепотом произносит жена корчмаря, в очередной раз удивляя тем, насколько окружающие готовы делиться с ним какими-то секретами, стоит ему избавиться от амплуа ведьмака, — граф у нас, скорее всего, колдун. Ну, такой. Как ведьма или друид. — Это почему? — Геральт смотрит на нее вопросительно и пытается уложить в голове, могут ли в Леттенхофе проживать две ведьмы разом.  — Он постоянно… ну… что-то про себя бормочет да стучит. Вот так. — Жена корчмаря указательным и средним пальцем несколько раз постукивает по стойке. — Я сама не верила, думала, брешут, но как-то был он тут у нас и действительно стучал. Как думает, что никто на него не смотрит, так и начинает. Представляю, как им там живется в поместье, если он постоянно так делает.  — Но вообще так, наверное, даже и лучше, — тихо говорит корчмарь. — Времена сейчас неспокойные, а сунется к нам какая погань, а у нас граф и сам колдун. Дородный крестьянин согласно кивает. *** На следующий день Цири напрашивается в поместье вместе с Геральтом, как ни уговаривал он ее остаться со Ждахой. Он совсем не хочет ее пугать, а потому в результате все-таки соглашается. Вообще уговорить его на что-то оказывается не так уж и сложно, и это тайна, которую он сам узнал о себе не сразу, и теперь пытается тщательно оберегать.  — Вернусь и доделаю все дела, — обещает он Ждахе. — Заготовлю больше дров, может, успею кого поймать для тебя. И… если вдруг тебя или вообще деревню кто-то будет беспокоить, найди меня. — А я позабочусь о твоих вещах, окаянный. Будь осторожен и береги себя. Надеюсь, еще свидимся. Цири надевает в поход свою ветхую курточку, лицо от души вымазывает в саже. Почему-то она уверена, что чем более чумазой и оборванной предстанет перед графом, тем выше шансы, что он ее пожалеет и тоже оставит в поместье. Вместе с Геральтом. В результате ее стараний она больше смахивает на дочку погорельца, чем на маленькую крестьянку, но Геральт ничего ей не говорит. Она и сама разберется, как себя вести. К тому же, так остается меньше шансов, что граф ее узнает, если в свою бурную молодость, в перерывах между совокуплениям с нечистью, бывал при дворе Цинтры. При их-то везении такое вполне может случиться. Утро выдается теплое, но идти все равно непросто, тракт размыло дождями и первым снегом, который уже успел выпасть и растаять, да только явно ненадолго. Они подходят к поместью, как только занимается рассвет, и Прохор действительно уже ждет их у ворот. Хороший мужик, честный и добросовестный. Может, взбалмошный граф именно такими себя и окружает, и это, скорее, говорит в его пользу. Геральту сложно поверить, что россказни деревенских про то, что тот колдует да нечисть ебет, имеют хоть какое-то отношение к реальности. Может, специально такие слухи про себя распускает. — Ты в хорошее время пришел, Равикс, — говорит ему Прохор и приветливо улыбается Цири. Он ничего про нее не спрашивает, а значит, его не удивляет, что она пришла вместе с Геральтом. — Это неплохая работенка, если ты любишь лошадей.  Геральт слышит, как Цири тихо смеется. — И я обещал Сиятельству, что ты справишься. Так что давай уж, не подведи меня.  В поместье уже вовсю кипит жизнь, и их с Цири провожают несколькими заинтересованными взглядами, когда Прохор ведет их по территории, где в летние месяцы наверняка пышно цветет сад, а затем показывает неприметную серую дверку на задворках, явно предназначенную для слуг. Они бредут по холодному коридору, пока не выходят к залу с широкой лестницей на второй этаж. А наверху их встречает высокий седой мужчина, который одаривает Геральта взглядом, ясно говорящим, что заявляться к графу в подобном виде — сущее неуважение и никакого места в поместье он не получит. Геральт за свою жизнь заявлялся к графам и в гораздо более неуважительно-потрепанном состоянии. Бывало, что и практически кишками наружу. Может быть, им еще не придется ни о чем беспокоиться. Ему дадут от ворот поворот, и всю зиму они проведут у Ждахи.  Либо Геральту придется жениться на хромой дочери мельника. Тут уж как карта ляжет. Седой мужик отсылает Прохора и вопросительно смотрит на Цири. — Это Фиона, моя дочь, — поясняет Геральт. — Оставить ее мне негде. — И это должно волновать милорда Юлиана? — Ну это милорд пусть уж сам решает. Мужчина неодобрительно качает головой и тяжело вздыхает, потому что ему очень сложно иметь дело с такими вот, как Геральт. Но, несмотря ни на что, он подводит их к резной двери, у которой они просто стоят некоторое время, видимо, ожидая каких-то особых распоряжений. Либо пока граф проснется и соизволит их принять. Все-таки на улице едва пропели петухи, а он, может быть, всю ночь ебался с чертом, и ему еще нужно привести себя в порядок.  Ждут они долго, да только если седой камердинер, или кто он там, таким образом планирует испытать терпение Геральта, то зря старается. Уж ждать-то Геральт привык. Разве что Цири это все может наскучить, но он замечает, как она смотрит на него и явно решает нынешним утром во всем ему подражать, а потому стоит внимательно изучая гобелен на стене. С точки зрения Геральта, совершенно безвкусный. — Кланяться умеешь? — спрашивает у него камердинер, и Геральт в ответ только вскидывает бровь. — Разумеется. А мы разве на прием к какому королю идем? Его провожатый вздыхает совсем уж устало. А ведь еще только раннее утро, тяжело ему, наверное, приходится. — Ведите себя, как подобает. Или создадите нам всем кучу неприятностей. Геральт ухмыляется. Ждет его брак с хромой дочкой мельника. Неминуемо. Камердинер толкает тяжелую дверь с видом настолько величественным, словно они впрямь идут на прием к какому-то королю или королеве, а не к графу, живущему на задворках Велена.  — Граф Юлиан, — помпезно сообщает он. — Равикс из Четыругла. На должность конюха. Геральт замирает, так и не зайдя в натопленное помещение. Может быть, рассвет, только занимающийся за окном и играет злую шутку даже с его ведьмачьим зрением. Или, может, зелье, которое он пьет, чтобы скрыть цвет глаз, как-то искажает восприятие окружающего мира. Граф сидит за широким столом, торопливо пишет что-то и поднимает голову лишь на мгновение, как будто совсем не ожидал, что его будут на что-то отвлекать. Геральт готов поклясться, что перед ним Лютик. Которого он не видел уже несколько лет. С которым расстался при самых ужасных обстоятельствах, которые сам же и создал и которые не единожды прокручивал в памяти. А Лютик на него теперь и головы и не поднимает. Проходит несколько мгновений, камердинер чуть подталкивает его в спину, вынуждая все-таки зайти внутрь. Комната погружается в молчание. Только перо тихо скрипит по бумаге, пока Лютик все пишет что-то с очень непривычным, совершенно чужим выражением лица. С таким можно разве что запасы проса на зиму подсчитывать. Он отрывается от своего занятия через несколько минут, одаривает Геральта скучающим взглядом и, может быть, лишь чуть дольше смотрит на Цири. Что ж, судьба уже не раз показала Геральту свое к нему скверное отношение. Вполне вероятно, она планировала для них именно такую встречу. — Как тебя зовут? — наконец спрашивает Лютик. — Вирт сказал, но тут же вылетело из головы. — Равикс из Четыругла, — отвечает Геральт. Конечно, Геральт пьет зелье, подаренное Йеннифер, которое временно делает его глаза совсем человеческими. И они с Цири выкрашивают волосы хной, следя за этим тщательнее, чем какие великосветские красотки Редании. Но нет ни единого шанса, что Лютик мог действительно его не узнать. — Это ты тот каторжник, сбежавший от нильфгаардцев? Про которого говорят в деревне. — Можно и так сказать. — Понятно. И что же? Знаешь, как обращаться с лошадьми?  Лютик спрашивает это настолько серьезно, что Геральт с трудом сдерживает усмешку. — Знаю. Гораздо лучше, чем с людьми, ваше Сиятельство. — И выглядишь, вроде, крепко. Прохор давно у нас служит и поручился за тебя. Он ведь не зря это сделал? — Скорее всего — не зря.  — Мне нужен надежный человек, — продолжает Лютик с интонацией, совершенно Геральту незнакомой. — Ты должен будешь выполнять мои распоряжения в любое время. Ты понимаешь? — Он наконец откладывает в сторону свои записи и внимательно смотрит на Геральта. — Если мне понадобится уехать ночью, тебе придется встать и подготовить для меня лошадь. Если приду к тебе на рассвете — поможешь, а потом будешь ждать моего возвращения. И ты не должен меня ни о чем расспрашивать. Не люблю праздные вопросы. — Он устало вздыхает, как будто заранее не особо верит, что его поручения окажутся Геральту по плечу. — Ты к такому готов? Геральту даже представить себе трудно, сколько усилий требуется Лютику, чтобы разговаривать так неторопливо. Кажется, на мысль, которую он бы раньше высказал секунд за десять, у него уходит добрых полминуты. Наверняка все эти паузы он перед зеркалом репетировал.  — Конечно. — Геральт чуть наклоняет голову. — Если Ваше Сиятельство сможет так рано проснуться и удержаться в седле, я все сделаю, как прикажете.  — Да как ты смеешь так говорить с… — дергается в сторону Геральта камердинер, но Лютик поднимает руку. — Вирт, не обращайте на него внимания. Чего ждать от деревенщины.  Геральт чувствует, как рядом с ним напрягается Цири, тоже в любую секунду готовая высказать окружающим все, что о них думает. Она аккуратно берет его за руку и с силой стискивает его ладонь своей маленькой ладошкой. Не надо ему было подначивать Лютика, потому что его подначивание явно возымело эффект на всех вокруг, кроме самого графа. Просто от старых привычек трудно избавиться. — Ты точно к такому готов? — снова обращается к нему Лютик и добавляет, не пытаясь скрыть раздражение: — Я уже нескольких бесполезных остолопов выгнал. А ведь предупреждал их, что нужно будет делать. — Я все равно мало сплю. — Геральт пожимает плечами. — А что касается праздных вопросов, так я могу с вами вообще не разговаривать, Ваше Виконтство. Лютик пару мгновений барабанит пальцами по столу, еще раз внимательно смотрит на Геральта и Цири, а потом пожимает плечами. — Тогда можешь приступать к работе, — говорит он, больше увлеченный кольцом на правой руке, как будто к этому самому кольцу и обращается. — А твоя дочь может помочь на кухне. Если, конечно, она представляет себе, что от нее потребуется. Впрочем, если не представляет, ее там всему быстро научат. — Он машет рукой, давая понять, что разговор на этом окончен. — Тебя проводят до конюшни, рад был познакомиться. *** — Мы же не пойдем туда? — сердито спрашивает у него Цири по дороге к деревне. — Там все ужасно противные, а этот граф Юлиан — особенно противный. Ты же можешь продолжать работать у Ждахи, мы как-нибудь справимся. Она обещала нас не бросать. — Ты жила при дворе, разве не привыкла к тому, как там все себя ведут? Геральт кривит душой. Конечно, при дворе никто не ведет себя по отношению к принцессе так же, как к дочке обыкновенного деревенщины. Он не видит выражения ее лица, но легко может представить, как она сердито насупилась, глядя прямо перед собой. — Мы ведь справляемся. И я Ждахе буду помогать, ни словечка больше ей не скажу. И все-все-все сделаю, что она меня попросит. — Придет зима, и нам станет намного сложнее. А на кухне всегда будешь в тепле. И голодно не будет. Он останавливается, садится на корточки перед Цири и заглядывает ей в глаза. — Придется потерпеть. На самом деле все сложилось намного удачнее, чем кажется. В поместье мы точно будем в безопасности. Ты мне веришь?  Цири нерешительно кивает. Он быстро обнимает ее, надеясь немного успокоить. Геральту очень хочется снова рассказать ей про Лютика. Какой тот на самом деле, как они путешествовали бок о бок, пока Геральт… все не испортил. Но он не может так рисковать.  А еще ему вдруг становится ужасно тоскливо, потому что, наконец столкнувшись с Лютиком по-настоящему, он понимает, как сильно скучал. Не то чтобы это ощущение куда-то девалось раньше, но оно жило с ним, притупленное, постоянно зудящее, но хотя бы как-то переносимое. Может быть, оно, конечно, напоминало о себе в особенно темные ночи, на долгом и пустом тракте или в таких же пустых комнатах корчмы. Да только по всему выходит, что сейчас уже слишком поздно что-то исправлять. *** Их жизнь в поместье можно назвать довольно неплохой. Цири поначалу сердится, ходит надутая, ведь нынешнее положение вещей ее ужасно не устраивает, на кухне ее гоняют в хвост и в гриву, над всем царит кошмарная кухарка Камилла, которая ее невзлюбила с первого дня и теперь постоянно угнетает. Но Цири — девчонка умная и почти сразу понимает, что недовольным лицом Геральта не разжалобишь, а потому быстро успокаивается, находит себе друзей среди детей, живущих в поместье, и бежит к ним каждый вечер, как только Камилла отпускает ее с кухни. Как бы там Лютик ни стращал самого Геральта горой ужасно сложных обязанностей, которые не удалось выполнить ни одному конюху до него, в результате они едва ли отнимают у него много сил. Почти приятно на время сложить мечи и не беспокоиться о том, как бы тебе не раскроили череп, не сожрали внутренности, а если уж отравили, то в допустимых для организма пределах. И вместо бесконечных торгов с заказчиками взяться за заботу о лошадях. Их на конюшне шестеро, и с ними всегда все понятно, а они неплохо понимают его. Особенно уже пожилая гнедая Плотва. Весемир не раз предостерегал его и братьев надолго покидать Путь, но сейчас он не видит для них с Цири иных возможностей. И зима уже на пороге, ему в любом случае пришлось бы сложить мечи на ближайшие месяцы. С Лютиком он почти не встречается. Жизнь графа проходит в стенах поместья, откуда он выходит крайне редко, а Геральт обитает на конюшне, где иногда встречает его гостей, чаще всего из Редании, поручающих ему позаботиться о лошадях и уделяющих Геральту не больше внимания, чем всем остальным слугам. Никаких неожиданных выездов, о которых говорил Лютик, никаких секретных поручений, про которые ни в коем случае нельзя расспрашивать. И это все вполне понятно. Учитывая обстоятельства их расставания, тот, скорее всего, не испытывает особого желания общаться с Геральтом, но и бросить его тоже не может, а потому решает укрыть у себя, спрятать на зимние месяцы, пока не придет время двигаться дальше. Геральт чувствует, что должен попытаться с ним поговорить, хотя не совсем понимает, что вообще может сказать. Обычно ту часть, где нужно было поговорить, как раз брал на себя Лютик, и это все упрощало. Пару раз они все же сталкиваются в поместье, но Лютик всегда либо спешит, либо общается с кем-то из гостей, и на Геральта обращает столько же внимания, сколько и приезжающие в Леттенхоф. К дверям его кабинета Геральта приводит одна из совсем бессонных ночей. Ему не требуется много времени, чтобы найти нужное окно, которое отлично просматривается из сада. Может быть, летом его и скрывает дикий виноград, ползущий по западной стене поместья, но поздней осенью от него остаются одни голые ветви. В окне часто до поздней ночи горит свет, и в глубине души Геральт надеется, что это хотя бы иногда связано с тем, что Лютика посетили любимые музы, а не с горой его административных дел или с бессонницей. На памяти Геральта он никогда ей особо не страдал, но такие вещи имеют неприятную тенденцию меняются. Геральт дожидается глухой ночи, когда поместье засыпает, и проскальзывает на второй этаж. А потом замирает перед резной дверью, так и не решаясь постучать. Почему-то еще совсем недавно ему казалось, что поговорить с Лютиком будет крайне важно, но у дверей его кабинета эта уверенность моментально испаряется. Кому от этого будет легче? Может быть, это бы что-то исправило, если бы он все сделал вовремя. И что он скажет? Что сожалеет? Опять же, может, несколько лет назад это имело бы какое-то значение, а сейчас, скорее всего, вызовет лишь раздражение. Не то чтобы Лютик часто на него раздражался, просто в такой ситуации это было бы вполне логично. Он стоит, замерев у закрытой двери, и чувствует, что ужасно скучает по временам, когда можно было поговорить с Лютиком, не размышляя, захочет ли тот его видеть. На месте Лютика сам Геральт бы не захотел.  Он еще пару мгновений проводит в раздумьях, а затем разворачивается и возвращается к лестнице, ведущей в спальню для слуг. *** Он практически убеждается в своей правоте, когда встречается с Лютиком на следующий день. Вирт вечером приходит на конюшню и сообщает ему, что в полночь господину Юлиану нужно будет уехать и его лошадь должна быть готова. И все это он говорит с таким важным и загадочным видом, словно господин Юлиан едет на встречу с королевой эльфов, не меньше. А потом они приходят уже вдвоем — Вирт и Лютик, молчаливый и собранный, с этим своим новым непривычным выражением лица.  А еще у его пояса болтается меч, и, может, это просто местная традиция, согласно которой граф не должен разъезжать по округе без оружия, но это смотрится настолько забавно, что Геральту с трудом удается сдержать ухмылку. — И куда вы в ночь холодную? — тихо спрашивает он, потому что иногда ему удивительно трудно промолчать. Обычно эти приступы разговорчивости случаются с ним крайне невовремя. — Мы договаривались, что ты не будешь задавать никаких вопросов, — тут же резко отвечает Лютик. — Уже забыл? — Что вы! — Геральт передает Лютику поводья. — Ваше Сиятельство, молчу. Вы же знаете, без запевалы и песня не поется. Лютик смотрит на него, как на умалишенного, и забирает поводья, лишь слегка качая головой. — Не ждите меня, — обращается он к Вирту и не очень-то ловко взбирается в седло. — Я буду на рассвете. Он сжимает бока лошади и отправляется в сторону леса, обступающего поместье с востока, куда Геральт, на месте Лютика, ни за что в одиночку соваться бы не стал. Пусть даже и с мечом. А когда речь идет о Лютике — особенно с мечом.  Возвращается тот спустя несколько часов, усталый и сонный, молча отдает Геральту поводья и уходит от конюшни так стремительно, что его нежелание разговаривать читается буквально в каждом шаге. Что ж, он может быть проклят. Либо его чем-то шантажируют. Он в любом случае явно не собирается делиться этим с Геральтом. Второй подобный выезд случается через несколько ночей и практически полностью повторяет первый. Геральт и сам не может до конца объяснить, кто в такие моменты его все время за язык тянет. Возможно, проблема в том, что Лютик оказывается слишком близко к нему и пахнет от него ужасно знакомо, несмотря на его новую одежду, непривычный тон и выражение лица. — Вашвиконство, — произносит Геральт самым деревенским говором, какой может изобразить. — Вы меч-то свой только не забудьте. А то опасно ночью-то разъезжать вокруг поместья. Так что меч берите, берите. А лучше возьмите кого-нибудь с собой. Меня, например. — Я уже просил обойтись без лишних разговоров, — произносит Лютик, и на секунду кажется, что в голосе его все-таки сквозит веселье. — Повторять не буду. — И плащ-то у вас больно хлипкий. — Геральт сокрушенно качает головой. — Холодно же. Замерзнете, захвораете да помрете. Жалко будет. Может, сходить за вашвиконтским плащом потеплее?  — Отстань ты от меня, каторжник проклятый! — почти умоляет в ответ Лютик, забирая у Геральта поводья. — Сам разберусь, куда и как мне ехать! — Ну, если вы по бабам, то ничего, конечно. Там быстро согреетесь. Лютик смотрит на него и одними губами в ответ артикулирует что-то совершенно неприличное. — Уж я с ним поговорю, милорд, — обещает Вирт. — Разъясню, как общаться с господами. — Не тратьте время. — Лютик забирается в седло и машет рукой. — Ничего из этого не выйдет. Можете меня не ждать. Он снова отправляется в сторону леса, и Геральт еще долго смотрит ему вслед, пока стук копыт и одинокая фигурка не пропадают в темноте. Можно было бы последовать за Лютиком, проследить, куда тот ездит. Он бы ничего и не заметил. Да только это будет неправильно. Хотя бы один из них должен доверять другому. *** На исходе осени погода вдруг налаживается. В один из особенно солнечных дней Геральт ложится на копну сена в густой тени сарая и ненадолго прикрывает глаза. Медитирующий конюх, пожалуй, вызвал бы ненужные вопросы, а вот просто вздремнуть ему, скорее всего, никто не помешает. Он практически засыпает, когда на поляне перед его укрытием вдруг становится шумно. Он приподнимается на локте и смотрит в сторону поместья, откуда небольшая процессия, возглавляемая Лютиком, направляется к пруду. За ним следуют Вирт и пожилая супружеская пара: кухарка, что обычно помогает Камилле, и садовник, ее муж. — Вот тут я его и видел, милорд. — Садовник машет рукой в сторону поля, через которое Лютик ночами уезжает к лесу неподалеку от поместья. Они останавливаются рядом с укрытием Геральта, чуть не дойдя до пруда. — Где-то там. — Объясни еще раз, кого именно ты видел, — просит Лютик подчеркнуто терпеливо. — Так волосатого лешего он видел, — влезает жена садовника. — Мы вам уже говорили. — Ну, может и не совсем видел, милорд. — Садовник снимает видавшую виды шапку и чешет затылок, глядя на Лютика. — Но слышать-то слышал. И тень видел. Темную и такую… извилистую. С рогами. — С рогами — это плохо, — как-то обреченно вздыхает Лютик. — Значится, он где-то тут обитает, — добавляет жена садовника, словно волосатого лешего видела лично. — Надобно как-то от него избавиться, а то сами понимаете, небезопасно в поместье, когда по округе рыщет такая тварь. — Так, — Лютик переводит взгляд с садовника на его жену, — послушайте меня, никакие лешие не живут вблизи людских поселений. Если их где и можно встретить, то только в чаще леса. Какой-нибудь очень древней чаще, — добавляет он, потому что кто-то должен быть голосом разума посреди всего, что происходит. На мгновение его становится даже жалко. Геральт не раз имел дело со всеми этими «Пошел туда, не знаю, куда, и услышал там то, не знаю, что, но вы, милсдарь ведьмак, проверьте». Наверняка ему бы было легче донести до них свою мысль в песне, но он не может. — Так что нам нужно точно выяснить, что ты видел и слышал. — Дыхание слышал. — Садовник даже на всякий случай изображает сиплый вздох. — Громкое такое. — И что же нам делать, милорд? — Жена садовника встревоженно хватает Лютика за рукав куртки. — Такая тварь же и нас задерет, и детей, и скотину. — Вообще в таких случаях зовут ведьмака, — подает Геральт голос со своего места и поднимается из тени сарая. Он ни в коем случае не собирался лезть, да больно забавный оборот выходил у разговора.  — И где же прикажешь его искать? — хмыкает Вирт. — А если ведьмак сюда явится через год, два или пару десятков лет? Или вообще не явится. — Для начала надо вывесить объявление в деревне. И у поместья можно где-нибудь приколотить. — Геральт пожимает плечами. — А там уж посмотрите, что из этого выйдет. Глядишь, и ведьмак найдется.  Лютик бурчит что-то себе под нос, а потом смотрит на Геральта так, что сразу становится ясно: его очень ценное мнение он на хую вертел. — Да, убийца чудовищ сейчас точно был бы хорошим подспорьем, — с энтузиазмом кивает садовник. — Только, правда, а где ж его нынче взять? — Нигде! — нетерпеливо прерывает их Лютик, с которого от волнения постепенно начинает осыпаться весь образ графа Юлиана. — Ведьмаки зимой впадают в спячку и могут идти к черту. Все, до единого, могут идти к черту! Так что будем разбираться своими силами. Геральт чуть приподнимает бровь. Про спячку — это уже явное преувеличение. А к черту, если верить слухам из деревни, ходят не ведьмаки, а сам Лютик.  Он чешет затылок, совсем как садовник еще недавно, и указывает на пруд. — Ну, Ваше Графство, конюшня не так далеко отсюда, и я никаких странных звуков не слышал и теней не видал. А в темноте часто что-то мерещится. Бывало, как напьешься, так и такие пиздохвосты чудятся. И не только в темноте. — Хочешь сказать, мне с пьяных глаз померещилось? — тут же недовольно восклицает садовник. — Сиди да следи за своими клячами! Простите, милорд… — Ну, я ж говорю, сам чего только не видал. — Геральт примирительно разводит руками. — Но могу ночью покараулить, посмотрю, бродит ли тут кто.  — Так а ежели волосатый леший правда явится, что ты будешь делать? — обеспокоенно спрашивает жена садовника, явно впечатленная смелостью Геральта. — Вдруг дураку-то моему все-таки не показалось? Садовник сердито сопит, но спорить с супругой не решается. — Ну, я возьму оглоблю. Когда леший ко мне полезет, его как следует ею и огребу. Или дрыном каким, видел у сарая валяется подходящий. От забора. Цири говорила ему, что у графа Юлиана часто бывает такое выражение лица, будто болят все зубы разом, и сейчас он вполне понимает, что она имела ввиду. Лютик отворачивается от них, как будто гораздо более заинтересованный кустами у пруда, где волосатый леший, видимо, прячется в дневное время. Наверное, представляет себе, как Геральт дерется с ним прогнившей доской. — Давайте на том и порешим, — произносит он, наконец обращаясь к Геральту. — Не могу я тут весь день разбираться, кому что в темноте почудилось. — Так, конечно, Ваше Виконтство, не смеем вас задерживать. Только, все же осмелюсь вам напомнить, что за такую работу ведьмак бы взял оплату. Сами знаете, когда пир, тогда и песни. — При чем тут это вообще? — Да, Ваше Виконтство, — снова влезает жена садовника. — И толкуют, что берут  они не только деньгами, но и детьми, и еще чем похуже. А ежели он вашу будущую жену себе запросит или отпрыска, что тогда будете делать? Лютик явно с очень большим трудом не закатывает глаза. По его взгляду совершенно очевидно, что Геральт может забирать себе и его будущую жену, и всех отпрысков, и главное — садовника вместе с женой. Лишь бы от напасти этой его избавил. — А как же те случаи, когда ведьмак некоторым помогает бесплатно? — наконец спрашивает он. Геральт снова пожимает плечами. — Ну это только в очень редких случаях. И в согласии с очень древними традициями. Вот, если бы вы, Ваше Виконтство, спали с лешинской женой. Не спали же? Или с самим лешим? — Ты, каторжный, совсем уже?.. Вирт делает шаг к Геральту, как будто собирается того ударить. Мешает ему только Лютик, стоящий на пути. — Гер… цог из Брюгге говорил мне с каторжными дел не иметь, — тяжело вздыхает он. Геральт на всякий случай на шаг отступает, как будто напуганный перспективой расправы. Зато он может выдумывать тут любые древнейшие ведьмачьи традиции, и никто ему на это ничего скажет. — Так, Вашество, а раз я первый волосатого лешего увидел и услыхал, мне же тоже положена награда? — Садовник выжидающе смотрит на Лютика. — Давайте убедимся, что этот ваш волосатый леший существует либо не существует, а уже потом будем говорить о каких-то наградах. Вирт, пойдем. — Лютик разворачивается и решительно направляется к поместью, давая понять, что на этом разговор окончен и в экспертном совете по поводу волосатого лешего он больше участвовать не намерен, пока его не заставили отдать будущего отпрыска ведьмаку, который придет только через пару десятков лет. И то если они вывесят объявление. — Ты только аккуратнее тут. — Жена садовника хлопает Геральта по плечу. — Не подведи нас. *** Чуть раньше полуночи Геральт снова садится у сарая неподалеку от пруда. Он практически уверен, что вся эта история с волосатым лешим померещилась старому дураку с пьяных глаз, но необходимо проверить. Лютик совершенно прав, ни один леший так близко к людскому поселению бы не забрался, он бы и чащу покидать не стал, но если у поместья и правда бродит какая-то тварь, он обязан разобраться. Цири полвечера уговаривает его взять ее с собой, но на этот раз ему удается остаться непреклонным. Рядом с какими-то тварями ей точно делать нечего.  Ночи становятся все холоднее, он кутается в баранью шкуру, которую по доброте душевной только на эту ночь ему выделила Камилла, и смотрит в сторону окошка на втором этаже, где все никак не гаснет свет. Шел бы спать, полудурок, какой смысл столько часов ждать, что тут Геральт выяснит. Знает же, что в таком деле на него можно положиться. А еще он бы точно пошутил что-нибудь про волка в овечьей шкуре. К середине ночи молодой пастух, довольно посвистывая, пробирается через сад ко входу для слуг, и больше никто явно не собирается шляться в окрестностях поместья.  Геральт поднимается с земли, разминает затекшие ноги и направляется к пруду, где долго смотрит на темную воду, по которой гонят рябь редкие порывы ветра, прислушивается к звукам, доносящимся с поля, и даже достает медальон.  Он обходит пруд по кругу, прогуливается в сторону леса, но так ничего и не обнаруживает. Признаки присутствия твари он бы заметил: следы, перья, клочья шерсти или хотя бы запах. Но его инстинкты молчат, и Геральт возвращается к своему укрытию у сарая. Он слышит торопливые шаги чуть раньше, чем начинает заниматься рассвет. Он уже в курсе, что это Лютик, узнает его до того, как различает знакомые черты в неверном освещении серого утра. Он ужасно рад его видеть. — Так и что? — Лютик прибегает к нему, даже не потрудившись накинуть куртку, а одна рубашка надолго не сбережет его от ночной стужи. А еще у него чернильное пятно на щеке и все пальцы правой руки тоже в чернилах, и у Геральта есть пара предположений, как же это так вышло. — Все в порядке. Тут никого нет. — Это хорошо, — говорит Лютик с облегчением. Он явно хочет добавить что-то еще, но как будто не решается. — Спасибо. Иди спать. — Ты тоже. — Геральт чуть улыбается.  Пару секунд они так и стоят напротив друг друга, пока Лютик не отправляется назад к поместью. *** — Равикс! — Прохор приходит на конюшню на следующий вечер и смотрит на него нерешительно. — Виштех рассказал, что ты не побоялся караулить лысого черта. Не зря Ждаха говорила, что на тебя можно положиться. — Еще накануне сам Виштех называл его волосатым лешим, и я не удивлюсь, если он его и придумал. Когда ему что-то померещилось. — Геральт складывает руки на груди и чувствует, как Гнедая Плотва пихает его в спину. — Так что нет в этом особых заслуг. — Ну не испугался же. Я это… что хотел у тебя спросить. Мы тут собрались немного поразвлечься, ну, сам знаешь, зимы бывают долгие.  — Ближе к делу. — Борешься на руках? Вильяма уже сто лет никто одолеть не может, очень он с этого кичится, падла такая. А ты мужик вроде крепкий. — А давай. — Геральт кивает и смотрит на Прохора: — А подвох в чем? — Ну, вишь, граф-то это дело не очень одобряет. Прям совсем не одобряет. Говорит, что еще раз нас за таким застанет — и можем пенять на себя. Но он сегодня принимает каких-то гостей, мы ему не помешаем. В каморке на первом этаже, куда его приводит Прохор, душно и пахнет дрянным табаком. Его встречают несколько мужиков, служащих в поместье, и встречают приветливо, к чему он совсем не привык. Только не среди людей. — И что, не любит граф такие игры? — спрашивает Геральт, когда садится за стол с Прохором, и тот протягивает ему какую-то брагу, пахнущую покрепче настоек Ламберта.  — Да он сам-то немощный, — беззлобно хмыкает тот в ответ. — Как ему такое любить. Вот по тебе видно, что ты к этому делу привычен. А Сиятельство-то что… — Он не умеет веселиться, — сокрушенно качает головой Вильям, которого Геральт и должен пытаться побороть. — Слишком серьезный. — Юлиан не умеет веселиться? — Ну так только, может, по-свойски, по-графски. — Прохор пожимает плечами. По всему видно, что графское веселье тут никто за веселье не считает. — Он же очень ученый, куда ему, — поддакивает Вильям, залпом выпивает рюмку браги, морщится и быстро закусывает хлебом. — Столько лет учился все чему-то. Его и в поместье не видели, уж позабыли, как он выглядит. Я, правда, сам пришёл, когда его уже и след простыл, видел только старого графа. А у Сиятельства в молодости, говорят, нрав был подобрее. — А сейчас у него не молодость уже? — Геральт берется за свою рюмку, размышляя о Лютике, старом и не умеющем веселиться. — Да что ты про него все? Бороться-то будем или нет? *** Геральт успевает сыграть против Прохора и еще двоих мужиков, когда Лютик практически влетает в их каморку и выглядит при этом действительно рассерженным. До Вильяма дело так и не доходит. — Что вы тут устроили? — вопрошает он гневно и как будто по-настоящему. — Я уже не раз говорил, что такого не потерплю! Последняя фраза, на вкус Геральта, выходит излишне драматичной и какой-то театральной. Что ж, и лучшие иногда переигрывают. За его спиной маячит Вирт, который от Лютика не отлипает практически никогда, и Геральт не удивился бы, узнав, что тот какой-нибудь реданский шпион, которого специально к Лютику приставили. — Ну, милорд, тут такое дело… — начинает Прохор, но замолкает, наткнувшись на взгляд Лютика. — Расходитесь отсюда все. Живо. Мужики бормочут что-то недовольно, но поднимаются со своих мест и идут к выходу из каморки, кидая на Лютика неприветливые взгляды. Сам веселиться не умеет и другим не дает. — А ты останься, — тихо произносит он, глядя на Геральта. — Я, похоже, недостаточно ясно разъяснил тебе, на каких условиях ты тут работаешь. — Высечь прикажет, — сокрушенно вздыхает садовник и смотрит на Геральта с сочувствием. Лютик плотно закрывает дверь, когда они остаются одни, прислушивается к удаляющимся шагам и только потом поворачивается к Геральту. — Правда не умеешь веселиться? — Какого ты творишь, а? — Лютик смотрит на него сердито. — Я думал, что на твое благоразумие уж точно могу рассчитывать, а ты тут… на руках борешься? Совсем с ума сошел? А если они что-то заподозрят? Если догадаются о твоей необычной натуре, что тогда будем делать? Наверное, Геральт мог бы поверить, что Лютик злится, если бы от него отчетливо не пахло тревогой. Он глубоко вздыхает, чувствуя, что пора хотя бы попытаться что-то объяснить.  — Я не так много времени провожу среди людей, ты же знаешь. — Но уж как-то можно догадаться, что невероятно сильный конюх, который ночами готов караулить всяких тварей, вызовет кучу ненужный вопросов. Черт тебя дери! Про черта им точно придется однажды поговорить. — А нелюдимый конюх, который все время проводит в обществе лошадей, вопросов не вызовет? Они сами позвали меня, и мне показалось, что так будет проще выглядеть своим.  Лютик поджимает губы и все еще смотрит на него недоверчиво, и руки упирает в бока, как делает всегда, когда собирается спорить. — Послушай, я же не дурак на самом деле. Ну, дурак не во всех ситуациях. — Геральт чуть улыбается. Он ведь умеет изображать раскаяние, без этого навыка у Весемира он бы долго не протянул. — Пару раз проиграл. Один раз выиграл. Потом и ты пришел. Выражение лица Лютика становится растерянным. Геральт его знает: так тот смотрит, когда красивая девица дает ему от ворот поворот после выступления или, что еще хуже, говорит, что впервые о нем слышит. Впрочем, обычно он довольно быстро приходит в себя. — Так ты, получается… Он не успевает договорить, потому что дверь открывается, впуская в каморку Вирта. Тот одаривает Геральта уже привычным высокомерным взглядом и сообщает Лютику, что того ждут. — Мы к этому разговору еще вернемся, — обещает он. Может так статься, что однажды у них правда получится поговорить. *** Снег укрывает поместье через несколько дней, как будто хорошая погода на исходе осени была для них прощальным подарком перед наступлением зимы. Цири все утро толчется с Геральтом на конюшне, потому что она то ли отпросилась у Камиллы, чтобы побыть с ним, то ли сбежала, не очень-то напуганная гневом кухарки. — Ты же понимаешь, что если тебе нельзя сейчас тут находиться, мне придется вернуть тебя на кухню? — спрашивает Геральт, когда они выходят во двор.  Цири в ответ хитро улыбается и кидает в него пригоршню снега, но промахивается, потому что она должна понимать, что не на того напала, и он быстро лепит снежок и кидает в нее, потому что еще она должна понимать, что ее поступки имеют последствия. Они играют в снежки на заднем дворе, пока остальные заняты подготовкой к приезду каких-то важных гостей. И у Цири радостно горят глаза, а на щеках расцветает румянец, и в это тихое утро она выглядит чуть счастливее, чем, может быть, за все время, что они провели вместе.  Запыхавшись, она толкает его в небольшой сугроб у стены конюшни, куда он падает, увлекая ее за собой. У нее снег на волосах, руки наверняка очень замерзли, и сама она скоро продрогнет, но она смеется, совершенно искренне, и ему ужасно не хочется прерывать этот редкий момент радости, отправляя ее греться. Он редко видит ее улыбку, а смех слышит еще реже. Цири, пытаясь отдышаться, объявляет себя победительницей и пока не предпринимает никаких попыток подняться из сугроба, а заодно и с Геральта. — Не так тут и плохо, — сообщает она. — Зря я тебе сначала ныла. Камилла добрее, чем кажется, и с Глашкой я почти подружилась. И мы на днях с Вешкой ловили рыбу в пруду, правда ничего не поймали. А садовник показывал следы зайца. Ты, конечно, намного интереснее показываешь следы, но ты тогда был занят. А еще вчера я бежала на кухню и врезалась в противного графа Юлиана, и он мне даже ничего не сказал и рожу не скривил. Может, не успел. Но я извинилась и пообещала впредь так не носиться и быть внимательной-внимательной. Он даже нисколечко не рассердился. Геральт обнимает ее, крепко прижимая к себе. В этот момент ему очень хочется рассказать ей, что Лютик просто притворяется противным графом Юлианом, но он понимает, что это в первую очередь небезопасно для них с Цири, ведь, какой бы умной она ни была, дети часто болтают лишнее. А бард Лютик уж очень много времени когда-то проводил с ведьмаком Геральтом. И не должен его знать ни Равикс из Четыругла, ни его дочка. И если говорить совсем уж честно, сколько осталось в графе Юлиане от барда Лютика, он тоже точно не знает. Он кидает взгляд на окно на втором этаже, где как будто видит знакомый силуэт. На секунду кажется, что Лютик мог наблюдать за ним и Цири из своего кабинета, но почти тут же он понимает, что ошибся. Он различает далекий стук копыт по земле, потому что к поместью приближаются несколько всадников, и, видимо, Лютик подходил посмотреть, не едут ли его гости. — Фиона, тебе лучше вернуться на кухню. Цири, сразу же уловив перемену в его настроении, поднимается на ноги, стряхивает с себя снег и кивает.  — Все хорошо? — Да, просто граф Юлиан ждёт гостей, и тебе сейчас лучше не мешаться под ногами. Цири корчит ему недовольную рожицу, быстро обнимает и вздыхает чуть расстроенно: — Тогда я пойду на кухню. Увидимся вечером! — Беги. Геральт решает сам последовать собственному совету, и гостям Лютика на глаза не попадаться. Он впервые видит, чтобы в поместье приезжала такая большая делегация, и не уверен, что Лютик и сам был к этому в полной мере готов.  Его гости оказываются реданцами, которые здесь останавливаются нередко, и из своего любимого укрытия у сарая Геральт наблюдает, как Лютик в сопровождении Вирта, выходит встречать высокую властную женщину, которую он точно видит впервые, но одного взгляда на нее хватает, чтобы предположить, что она чародейка.  Геральту от души не нравится вся эта история с ночными выездами и делегацией из Редании. Лютик достаточно умен, чтобы выкрутиться из разного рода переделок, да и образ графа Юлиана должен ему со всем этим помочь, но еще Геральт прекрасно помнит, что отношения с чародейками у него складываются непросто. Да и не только с чародейками.  Не имеет значения, насколько Лютик на него обижен, он должен знать, что может положиться на Геральта, если во что-то вляпался.  Геральт дожидается вечера. Цири, как и обещала, прибегает к нему, и он еще раз просит ее быть осторожной, держаться подальше от неприятностей и уж тем более — от заехавших в поместье гостей. Они вместе ужинают утащенной с кухни кашей, и, когда Цири отправляется спать, Геральт уже знакомой дорогой поднимается на второй этаж.  Он сталкивается там с компанией пьяных реданцев, но его потрепанная одежда и короткие рыжеватые волосы делают его практически невидимым для окружающих. Забавно, насколько легко иногда оказывается затеряться у всех на виду. Ему везет, и Лютика он застает в кабинете одного, даже Вирт не ошивается поблизости, что вообще бывает довольно редко. На этом, правда, его везение и заканчивается, потому что Лютик встречает его очень раздраженным взглядом и делает жест рукой, очевидно запрещая к себе приближаться. Геральт все равно заходит в кабинет и плотно прикрывает за собой дверь. — Какая глупость сюда притаскиваться, — говорит Лютик до того, как Геральт успевает открыть рот. Говорит недовольно и резко, в лучших традициях графа Юлиана. — Никому в здравом уме не придет в голову общаться с человеком, которому очень ясно, не скупясь в выражениях, дали понять, что вообще никаких дел с ним иметь не желают. Тем более, когда прошло уже несколько лет. И за эти годы не было сделано и малейшей попытки что-то исправить. Про какое доверие и дружбу может идти речь? Я-то думал, это всем очевидно. Лютик не смотрит на него, хотя Геральту хотелось бы, чтобы он сказал все это, глядя ему в глаза. Так было бы проще и правильнее, но все-таки Лютик — это Лютик, и, вполне возможно, ему все еще непросто что-то такое сказать в отношении Геральта. Как бы это ни было справедливо. Впрочем, Геральт все равно пришел предложить ему помощь, и отступать не собирается.  — Если тебе что-то будет нужно, — говорит он очень тихо, зная, что со своим слухом Лютик разберет и из другого конца комнаты. — Скажи мне. Мы же так договаривались изначально. Он уходит, не дожидаясь ответа, и отправляется в любимую конюшню. Он с самого начала знал, что не будет тут особо желанным гостем, но теперь достаточно ясно понимает, что все его шутки в сторону Лютика, как и все дурацкие замечания, все это время были лишними. Может, он просто придумал, что иногда видел, как Лютик улыбается, в конце концов он уже давно живет среди людей и мог подцепить от них склонность обманывать себя. Просто он очень скучает по его улыбке, но, видимо, ему теперь нужно будет в основном иметь дело с графом Юлианом, и это вполне справедливо. В чем-то вдруг становится даже легче. Он ждал этого подспудно. Знал, что так будет, и, пожалуй, это все стоило вскрыть, как гнойный нарыв. Он слышал, что в Леттенхофе можно укрыться и переждать бурю, поэтому и подался сюда вместе с Цири. И его предложение помощи, конечно, сейчас прозвучало довольно жалко, учитывая, что это ведь Лютик им помогает, а не наоборот. Но ему придется терпеть Геральта до весны, пока не сойдет снег в перевале, и тогда они смогут отправиться к Каэр Морхену. Геральт проводит остаток вечера в компании лошадей, которые точно не будут против, и засыпает только под утро, наконец с трудом отогнав от себя воспоминания о том, как они с Лютиком путешествовали вместе.  *** — А ты знаешь, что в поместье полно призраков? — спрашивает у него Цири, когда вечером они отправляются прогуляться у замерзшего пруда.   — Хм. — Неужели не знаешь? — Она виснет у него на руке. — Не замечал? — В том-то и дело, что я бы первый заметил. Так что никаких призраков тут нет. — А вот и есть! Глашка говорит, что их иногда слышно под полом на кухне, они там о чем-то перешептываются. А того, что живет в северной башенке, я ночью и сама слышала. Ой… Она спохватывается, что сболтнула лишнего, да только слишком поздно. Геральт останавливается, садится перед ней на корточки и смотрит на нее очень внимательно. — Какого еще призрака ты слышала в северной башенке? — Да никакого. — Она отводит глаза. — Совершенно безобидного. Глашка сказала, что часто его слушает, но взрослым про него не рассказывает. Чтобы не влетело.  Она поднимает глаза и выжидающе смотрит на него, видимо, надеясь, что ей самой теперь не влетит. — Когда и куда ты ходила? — Так к северной башенке, ночью. Вместе с Глашкой, — добавляет она, ожидая, что это немного смягчит ее вину. — Фиона. Мы говорили об этом. И ты мне обещала, что будешь слушаться. Ты же знаешь, как это важно. — Знаю. — Она опускает голову и понуро смотрит себе под ноги. — Но мне очень-очень хотелось туда сходить. Я больше не буду, обещаю. Простишь меня? — Да.  Он поднимается на ноги и идет к поместью, а Цири, расстроенная, бредет за ним. Молчание между ними совсем нельзя назвать приятным, но ему бы очень хотелось, чтобы она поразмыслила, на что он сердится. Начинает неторопливо падать снег. Вечер выдается не очень холодный. — Ничего ведь не случилось, — подает она голос через некоторое время. — В поместье безопасно, ты сам говорил. — Безопасно. И я понимаю, что тебе было очень интересно. Но мне бы хотелось, чтобы ты меня слушалась, потому что в иной ситуации это может быть совсем небезопасно. — Я понимаю, — тихо отвечает Цири, вкладывает свою ладошку в его руку и смотрит на него очень виновато. Еще пару минут они идут в тишине, только снег скрипит под сапогами. Конечно, он не может долго на нее сердиться и вскоре обращается к ней, стараясь говорить помягче:  — Так что там был за призрак, которого вы слушали?  — Мертвого поэта! — тут же отвечает она, чувствуя, что он наконец сменил гнев на милость. — Ну, так его Глашка называет. Он играет ночами в башенке. Иногда. — Хорошо играет? — Красиво! И так… вдохновенно. Он по привычке кидает взгляд на окно на втором этаже. Ему жаль, что Цири, скорее всего, не доведется пообщаться с Лютиком без всей этой напускной придворной мишуры, и она не сможет послушать, как он поет. Но теперь она хотя бы знает, как он играет, и Геральту кажется, что для Лютика это было бы важно. Еще бы она только не бегала ночами по поместью. — А потом нас оттуда выгнал противный граф Юлиан. — Я надеюсь, ты его так в лицо не называешь? — Мы не стали говорить ему про призрака мертвого поэта, но Глашка стала выпытывать, что бы он делал, если бы в поместье были призраки. — И что он сказал? — Что позвал бы ведьмака. — Цири смотрит на Геральта. — Что те умеют разбираться с призраками. Для этого им правда надо ехать на лошади задом наперед, свистеть и в правой руке держать свиное ухо. — А ухо зачем? — спрашивает Геральт. — Ну это я не знаю. Ведьмаку виднее. — Она чуть улыбается, глядя на Геральта. — Мне еще интересно, как ехать на лошади посреди поместья. Когда они уже почти возвращаются к конюшне, к ним подбегает Прохор, и выглядит он при этом слегка сбитым с толку. — Равикс, Ждаха велела тебя найти и сказать, что к нам пожаловала очень голодная крылатая гостья. — Он виновато разводит руками. — Она отказалась говорить мне, что это значит, но еще велела передать, что на дорогах из-за этого скоро станет небезопасно. Видимо, волнуется за вас. Но вы же особо в деревню и не хаживаете. — Спасибо. — Геральт кивает. — Мы постараемся держаться подальше от трактов. Когда Прохор уходит, Цири испуганно смотрит на него. — И что это значит? — тихо бормочет она. — Кто такая крылатая гостья? — Это мне нужно будет узнать, Фиона. — Он гладит ее по голове, надеясь, что ее не слишком расстроит его отъезд. — Обязательно тебе? Он окружает их Квеном, не давая другим подслушать разговор. Слишком уж много людей бродят по поместью в последние дни. — Да. Потому что это то, что я должен делать. А других, таких как я, тут нет. Ты же понимаешь? Она кивает. — Я вырасту и буду как ты. Когда ты вернешься? — Жди меня завтра к утру. *** Он застает Лютика в кабинете и надеется, что тот не воспримет превратно его очередной визит. В конце концов, Геральт пришел по делу. Лютик, как всегда, сосредоточенно пишет что-то, и, судя по выражению его лица, эти записи никакого отношения к поэзии не имеют. Он поднимает голову, когда Геральт заходит к нему, лишь коротко постучавшись, и смотрит недовольно: — И зачем ты ко мне опять вламываешься, каторжная душа? Я за тобой не посылал. — Мне нужно уехать. — Геральт кивает в сторону окна. — Одна птичка напела, что на тракте кто-то завелся. Он видит, как капля чернил падает с пера Лютика, оставляя на записях совершенно неприглядное пятно. Ничего страшного, перепишет.  — Тогда езжай, — кивает Лютик. — Но не смей долго отсутствовать. Ты можешь понадобиться мне завтра вечером. — Конечно, Ваше Графство, как скажете. Моя дуда и туда и сюда. — Что? Геральт изображает поклон, настолько неловкий и неуклюжий, насколько может, и уходит из комнаты. Про свиное ухо он решает уточнить в следующий раз. *** Цири выскальзывает из кухни, пробегает по запорошенному снегом саду и бежит к воротам поместья. Никто не должен ее заметить или попытаться остановить. Реданцы уехали еще на рассвете, а все остальные сейчас слишком заняты, чтобы обращать на нее хоть какое-то внимание. Да вот только когда ей почти удается ускользнуть незамеченной, она сталкивается прямо с самим противным графом Юлианом, который, как назло, именно сегодня вдруг решил вылезти из своего кабинета. Он садится перед ней на корточки, прямо будто у Геральта подсмотрел, и спрашивает каким-то ужасно не своим голосом: — Куда ты бежишь, Фиона? Он даже не сердится и не раздражается, и она еще ни разу не слышала, чтобы он хоть с кем-то так разговаривал. И от этого становится только неприятнее. — Мне нужно уйти. Это очень важно. — Если начнется снегопад, ты не сможешь вернуться. А до деревни ты дойти не успеешь. Прости, Фиона, я не могу тебя отпустить. — А вы мне не указ! — Она сердито топает ногой и почти поскальзывается на снегу. — Я могу идти, куда захочу. — Не указ, конечно. — Он заправляет ей за ухо выбившуюся из косы прядь волос. Сегодня она разбиралась с волосами сама, без Геральта, вот и могло получиться кривовато. Правда, не то чтобы с Геральтом получалось аккуратно. — Но ты только представь себе, как расстроится твой отец, если с тобой что-то случится. И я очень расстроюсь. И Камилла. Цири качает головой. У нее нет времени тут с ним препираться, он понятия не имеет, что вообще происходит. Он даже не знает, куда Геральт поехал. И зачем. Но она точно сможет его как-нибудь обхитрить. — Мне нужно уйти совсем ненадолечко. Граф Юлиан, вы и не заметите, как я уже вернусь. Это важно, очень-преочень. Я все сделала на кухне. Камилла отпустила меня. В ответ он только улыбается ей как-то грустно и качает головой: — Я понимаю тебя, Фиона. Но что я скажу твоему отцу, когда он вернется и тебя тут не найдет? Скоро нас накроет вьюга, и он точно отправится на поиски, а это будет очень опасно. — Он должен был приехать еще утром, — тихо говорит Цири. Она вырывается, скидывает его руки с плеч и быстро вытирает глаза. — И его нет, с ним что-то случилось. — Я сам вышел проверить, не едет ли он, — произносит Юлиан так же тихо. — Но посмотри на небо. Видишь, что творится на севере? Там буря, она могла его задержать в деревне. Поэтому я очень прошу тебя переждать ее. И если твой отец не вернется, когда она закончится, мы поедем его искать. — Вы обещаете? — требовательно спрашивает Цири, и граф Юлиан в ответ кивает. Она совсем не хочет плакать, но очень переживает за Геральта и ни малейшего понятия не имеет, что будет делать, если с ним что-то случилось. Она снова окажется одна. Одна, посреди этого ужасного поместья. Может, противному графу Юлиану будет проще сразу отдать ее нильфгаардцам. Но хуже всего, если Геральт правда в беде. — Пожалуйста, пойдем на кухню, пока Камилла тебя не хватилась и не кинулась искать. Нам ведь обоим достанется, если она увидит, как ты тут замерзаешь. Цири снова быстро вытирает глаза и отходит от него на несколько шагов. — Граф Юлиан, вы правда обещаете мне, что мы поедем за Ге… за моим отцом? Даете слово? — Да. — Он кивает и в этот момент даже кажется чуть менее противным. Они молча идут в небольшую комнатку у кухни, где Цири наверняка ждет хорошая взбучка за побег, но только ей все равно. Ей слишком страшно за Геральта. — Камилла, — граф Юлиан улыбается, когда они заходят в теплое помещение, и есть небольшие шансы, что эта улыбка убережет ее от гнева кухарки, — вы можете покормить Фиону? Она ужасно переживает за… Равикса. — Он на мгновение задумывается, как будто вспоминает, как зовут его конюха. Слишком поспешно она решила, что он менее противный, чем казалось. — Пожалуйста. — Это я за самоуправство должна ее кормить? — Кухарка сердито упирает руки в бока. — Ишь, чего удумали.  Камилла переводит недовольный взгляд с Цири на Юлиана. — Ее отец должен был вернуться еще утром, но, судя по всему, непогода задержала его. Камилла, прошу… — Я не голодная, — мотает головой Цири. — Да, — тут же кивает граф Юлиан. — Вот только тебе придется поесть, потому что ехать на поиски отца на голодный желудок ты не можешь.  — Юлек, не дури! — Камилла сердито всплескивает руками, как будто даже слушать не хочет, о чем они тут разговаривают. Она уходит на кухню и вскоре возвращается с миской похлебки и свежим хлебом, да только Цири от беспокойства кусок в горло не лезет. Она пытается поесть, потому что противный граф Юлиан так и сидит рядом с ней, как будто хочет убедиться, что она его не обманет.  Похлебка согревает и правда придает немного сил. Она долго смотрит за окно, надеясь, что непогода обойдет поместье стороной, но снег метет все сильнее с каждой минутой.  Камилла уходит от них доделывать дела на кухне, но Цири с собой не зовет, видимо, решив пока перепоручить ее противному графу Юлиану. И Цири остается только снова глядеть в окно, где уже вовсю темнеет и все громче воет вьюга. Она не сможет различить в ее шуме стук копыт Плотвы, но ей с каждой секундой все явственнее чудятся стоны каких-то чудовищ, как будто окружающих поместье, и кажется, что среди метели раздается лязг доспехов нильфгаардских всадников. Почему-то ей всегда особенно страшно в непогоду. Как будто за белой пеленой таится кто-то недобрый, готовый ее забрать. На мгновение ей становится ужасно жалко и себя, и Геральта. Что, если и тут, в самом настоящем нигде, им так и не удалось скрыться, и он попал в руки нильфгаардцев? Или он правда умер от лап бестии и уже никогда за ней не вернется? Она не хочет плакать перед противным графом Юлианом, но тот все никак не уходит, а слезы уже жгут глаза и удержаться становится очень сложно. — Он за тобой вернется, — вдруг тихо произносит тот. — Обязательно. Вот увидишь. И от этого почему-то становится только горше. Он ведь понятия не имеет, как долго Геральт ее искал и как долго его искала она. И что больше у нее совсем никого не осталось. — Вы этого знать не можете. Вдруг он там умирает. А вы ничего не делаете! Вы же граф! Отправьте за ним кого-нибудь из своих людей… прикажите им его найти… — Ей все-таки не удается не расплакаться, потому что она прекрасно понимает, что никто сейчас не поедет искать Геральта где-то посреди бури, никто не рискнет, что бы там Юлиан ни приказывал. И Геральт пропадёт в снегах. Она чувствует, как граф Юлиан аккуратно обнимает ее, и хочет его оттолкнуть, но почему-то этого не делает, а утыкается ему в куртку и плачет так отчаянно, как хотелось еще с самого утра, когда Геральт не вернулся. — Никто не остается со мной, — бормочет она сквозь слезы и чувствует, как на мгновение граф с силой сжимает рукав ее куртки. — Я останусь с тобой, что бы ни случилось. Веришь мне? Она мотает головой, потому что не верит.  — Вам какое до меня дело? — получается зло и сердито, но ведь ему правда до нее дела нет. Только рядом с ним почему-то теплее и спокойнее, не так страшно и одиноко, и через некоторое время она чувствует, что непогода за окном пугает немного меньше. Слезы наконец отступают, она отстраняется от Юлиана и вытирает глаза тыльной стороной ладони. Он ждёт, пока она успокоится, протягивает ей платок, гладит ее по голове, и на секунду ей кажется, что тоже быстро вытирает глаза. Устал, наверное, смотреть в свои бесконечные документы. — Он вернется к тебе, обещаю.  Цири мотает головой и только упрямо повторяет: — Вы не можете такое обещать. Юлиан молчит пару мгновений, как будто задумывается о чем-то, потом снова смотрит на нее:  — Я сейчас зажгу фонарь и поставлю у окна. В Леттенхофе есть поверье, что так сбившимся путникам проще найти дорогу домой. А тебе я согрею чая, ладно? Цири кивает. Он поднимается с неудобной деревянной скамьи, и без него ей тут же становится совсем неуютно. Но, по крайней мере, он быстро возвращается к ней с дымящейся чашкой, отдает ее Цири, а затем снимает свой плащ и аккуратно опускает ей на плечи. — Мне не холодно. — Ты дрожишь. Он снова садится на лавку и ждёт, пока она сделает несколько маленьких осторожных глотков. — А тебе твой отец когда-нибудь рассказывал про барда Лютика? — вдруг спрашивает он, слегка сбивая ее с толку такой неожиданной сменой темы. — Ну да. — Она прищуривается, глядя на него с подозрением. — А откуда вы знаете? — Я… — Он замолкает, несколько мгновений смотрит на огонь, уже затухающий в камине, а потом говорит явно не то, что собирался: — Просто твой отец мне тоже про него рассказывал. Цири тут же отсаживается от него подальше. Неужели он узнал ее? Она не помнит его при дворе Цинтры, хотя могла просто не обращать внимание на какого-то затрапезного графа. Но все-таки бард Лютик — это друг Геральта. Так что этот противный Юлиан мог разве что Геральта узнать, но тот бы в таком случае точно что-то предпринял. А Геральт наоборот говорил, что в поместье безопасно, даже спокойнее, чем в деревне. Значит, все должно быть в порядке. — Да, — повторяет она. — Он мне про Лютика рассказывал. — И что же? — спрашивает Юлиан и почему-то улыбается совсем не противно. — Ну, что он добрый и заботливый. Выражение лица Юлиана тут же меняется. Он смотрит на нее, как будто какую кость проглотил, потому что явно не очень любит, когда при нем кого-то хвалят. Так что приходится напрячься и вспомнить, что еще рассказывал Геральт. — И что он умный и талантливый. — Она решает не уточнять, что таланты Лютика заключаются в его музыкальных способностях, потому что они говорят о барде, и Юлиан должен сам сделать нужные выводы. — И еще манеры у него изысканные. Хотя нет, про манеры я, наверное, уже сама додумала, потому что моему отцу до такого дела нет. А еще папа говорил, что он бедовый, но я точно не знаю, что это значит. — Что ж… — Юлиан прочищает горло. — А мне он никогда ничего такого не говорил. И даже, знаешь, не хмыкал ничего в таком роде. А может, хмыкал, но я не разобрал. — Он просто не очень разговорчивый. — О, это точно. — Вам вообще какая разница, что он говорил? — Цири смотрит на него с любопытством. — Просто, скорее всего, зимой у нас будет приём. — И вы позовете Лютика? — На мгновение ей кажется, что это было бы замечательной идеей, ведь это старинный друг Геральта и такая встреча могла бы того хоть немного порадовать. Должно же хоть что-то его радовать. Главное только, чтобы Геральт вернулся. — Нет, — противный граф Юлиан качает головой и смотрит на нее почти виновато. — Это будет очень проблематично. Но кого-нибудь мы обязательно позовем… — Жалко. — Она качает головой. — Они давно не виделись. Мой папа искал его иногда, я слышала. Спрашивал на постоялых дворах, когда мы ехали сюда. Они поругались, и он говорил, что хотел бы помириться. Почему-то после ее слов граф Юлиан как будто совсем расстраивается и даже губу закусывает. Или ему просто желудок крутит, вот и кривляется. Столько заседать со всеми этими гостями, так кому угодно плохо станет.  Она потом порасспросит об всем этом у Геральта. Обязательно расспросит. — Приемы — это скука смертная. — Цири зевает, как будто в подтверждение собственных слов. — Там одни неинтересные танцы и глупые разговоры. — Ты совершенно права. — Противный граф снова улыбается, и, может, ему стоило бы делать это почаще. Глядишь, так и был бы менее противным. — Но, знаешь, я вот как-то бывал на одном очень нескучном приеме. На другие меня, правда, уже и не звали. Цири снова зевает. — Ну может. А еще там вечно кого-то неудачно сватают. — Да. — Юлиан нервно усмехается. — С этим нам всем точно лучше поаккуратнее. Цири запоздало задумывается, что он сам может быть из тех, кого пытались неудачно сосватать. За какую-нибудь гигантскую и злую графиню. И все прошло настолько плохо, что после этого его больше на приемы и не зовут, и единственный выход у него — устраивать их самому. — Граф Юлиан, — тихо говорит она. — Как вы думаете, а я бедовая? — Еще какая. — Он хмыкает и аккуратно гладит ее по спине. — Как и Равикс. Но вы есть друг у друга, это важнее всего. Она чувствует, как начинает клевать носом, потому что после улицы в здесь удивительно тепло да и сказывается бессонная ночь, которую она провела, дожидаясь Геральта. И рука графа на ее спине все еще удивительно успокаивает. А потом противный граф Юлиан начинает что-то напевать совершенно непротивным голосом, и, наверное, она уже спит, потому что помнит, как Геральт напевал ей ту же самую песню в самые страшные ночи. Ее как раз и сочинил Лютик. *** Геральт возвращается под вечер. Он знает, что в его состоянии лучше всего вообще не показываться в поместье, но он обещал Цири вернуться гораздо раньше и поэтому должен придумать, как встретиться с ней, никому не попавшись на глаза. Чертова виверна чуть не отгрызла ему башку. А потом погода стала совсем поганой, о чем его предупреждала Ждаха, когда он забирал мечи. Да только он ничего не мог поделать: пока нашел гнездо, пока расправился с тварью, опередить вьюгу не было ни единого шанса. Его кровь все еще горит от эликсиров, пульс частит, и он прекрасно знает, что сам представляет из себя сейчас очень пугающее зрелище. Ему бы отправиться к Ждахе да ночь провести у нее под крышей. Она не зря позвала его разобраться с виверной — прекрасно знает, чем он занимается, и уж ее-то точно черными глазами и бледной мордой не напугаешь. Поместье дремлет, и он пробирается по территории, размышляя, что ему делать дальше. Если Цири в спальне с другими детьми, попасть к ней будет практически невозможно. А если кто-то заметит его во всей его ведьмачьей красе, даже с талантами Лютика будет трудно придумать этому внятное объяснение. Разве что его покусал волосатый леший. Налетает порыв ветра, он замечает, что в окне комнаты у кухни горит фонарь, и вспоминает, как Ждаха говорила, что так тут помогают найтись заблудившимся путникам. Они оба его ждут, примостившись на маленькой деревянной скамье: и Лютик, и Цири. Цири дремлет у Лютика на груди, почти целиком завернувшись в его плащ, а он что-то сосредоточенно пишет в одном из своих блокнотов, и, судя по выражению его лица, на этот раз это может быть даже поэзия. Он поднимает голову и смотрит на Геральта, как только слышит шаги и скрип двери, и на мгновение в его взгляде вдруг мелькает радость, какую Геральт видел, когда раньше возвращался с охоты. Может быть, ему просто кажется. Или это у Лютика такая старая привычка, от которой он не пытался избавиться, потому что не было особой необходимости. Лютик пару раз проводит рукой по спине Цири, та открывает глаза и, увидев Геральта в дверях, за несколько ударов сердца оказывается рядом с ним и крепко обнимает. Он наклоняется к ней, надеясь, что темнота в достаточной мере скроет от нее его глаза и цвет кожи, чтобы не совсем напугать.  — Я очень опоздал. — Я так боялась за тебя. Некоторое время он просто прижимает ее к себе, надеясь немного успокоить.  — Вьюга задержала меня. Ждаха предупреждала, что так может выйти, но я уже не успевал к тебе вернуться. — Ничего. Ты же вернулся. — Она оборачивается к Лютику, а затем смотрит на Геральта: — Тебе нужно отдохнуть. Я знаю. Она с неохотой отстраняется от него и снова оборачивается к Лютику, стоящему за ее спиной. — Иди спать, — мягко говорит тот. — А утром увидитесь. Цири кивает, еще раз порывисто обнимает Геральта и убегает в сторону кухни, откуда можно попасть в спальню, где ночуют живущие в поместье дети. — Пойдем, — зовет Лютик, указывая на другую дверь. — Нельзя, чтобы тебя увидели. Здесь есть для этого… специальные двери. Геральту хватает сил только кивнуть. Он следует за Лютиком по опустевшему коридору, а затем они ныряют в проход за большой портьерой, и Лютик зажигает фонарь, который забрал из комнаты, где они с Цири ждали возвращения Геральта. В полумраке они доходят до лестницы. В поместье есть скрытые проходы, поэтому дети и рассказывают про призраков. Слышали что-то. Когда лестница выводит их на второй этаж, Лютик первым выходит в коридор и делает Геральту знак следовать за собой. Их ждет комната недалеко от кабинета, теплая и просторная, где Геральт раньше не бывал и где уже готова кровать и даже накрыта еда. — Это твоя спальня, — говорит он, потому что чувствует знакомый запах и как будто знакомую руку в оформлении интерьера. — Да. — Лютик кивает. — Можешь оставаться здесь, сколько понадобится, сюда никто не сунется. Лютик вдруг берет его за руку и настойчиво ведет к кровати. Он впервые касается его за все время, что Геральт провел в поместье.  Лютик прав, Геральту нужно выспаться, чтобы прийти в себя, и он садится на кровать, с усилием снимает перевязь с мечами и опускает, почти роняет на пол, понимая, что, скорее всего, так и вырубится: в грязной и вонючей одежде, в неудобных доспехах, с тоской вспоминая о временах, когда Лютик точно помог бы ему избавиться от них. Но Лютик и без того сделал для них с Цири очень много. Особенно сегодня вечером. — Что это была за тварь? — Виверна.  Геральт видит во взгляде Лютика что-то ужасно знакомое. То ли интерес, то ли вдохновение, но явно не то, что люди должны испытывать, когда им рассказывают про виверну. — Отдыхай, — говорит Лютик тихо. — Завтра ты мне не понадобишься. За окном все громче завывает вьюга.  Геральт видит, что Лютик собирается куда-то уходить из собственной спальни, но не сомневается, что место себе он найдет. Уж как-нибудь. На мгновение он задумывается, что будет, если попросить его остаться. Сегодня он смотрит на Геральта совсем не так, как в тот день, когда приезжали реданцы. Но Геральт не рискует его просить. Он и так уже много всего попросил. — Доброй ночи. — Лютик неторопливо направляется к выходу из комнаты. *** Цири очень рада видеть его утром и даже сообщает ему об этом несколько раз, и он обещает ей, что больше не будет так задерживаться. Он не уверен, что у него получится сдержать такое непростое обещание, и от этого на душе погано, но и пугать ее еще сильнее он очень не хочет. — А противный граф Юлиан меня к тебе вчера не пускал. Никак его было не уговорить. — Она вздыхает сердито, откусывает большой кусок хлеба, и Геральт искренне надеется, что она сумеет им не подавиться, пока жует и загибает пальцы, перечисляя Геральту все промахи Лютика. — Еще есть меня заставлял, хотя мне, между прочим, кусок в горло не лез! — Как будто желая доказать свою правоту, она демонстрирует ему то, что осталось от хлеба. — Рассказывал про какие-то приемы. А вот потом я уснула, — заканчивает она каким-то очень виноватым тоном. — Фиона, — Геральт смотрит ей в глаза и старается говорить как можно серьезнее, — ты ведь понимаешь, что граф Юлиан был совершенно прав? И он ни в коем случае и не должен был тебя отпускать. А ты не должна была пытаться идти за мной. — Но ты же обещал… — Фиона. — Ладно. — Она опускает голову и делает вид, что раскаивается, явно чтобы он просто успокоился и перестал ей надоедать. К этому разговору им тоже придется вернуться еще не раз. — Я тебя поняла. Но, кстати, — она поднимает голову и победоносно смотрит на него, — граф Юлиан мне обещал, что мы поедем за тобой, как только буря уляжется. Геральт делает глубокий вдох. Если бы речь шла про большинство окружающих людей, он бы подумал, что это была попытка успокоить Цири, просто отвлечь от тревожных мыслей. Но если уж речь идет про чертова Лютика, с него бы точно сталось на самом деле отправиться вслед за Геральтом.  — Так что не такой уж он и противный. — Он совсем не противный, — сообщает им Камилла, заходя на кухню. И это удивительный приступ откровенности с ее стороны. С Геральтом она вообще общается довольно редко и уж точно не про Лютика. — Просто вы не знаете, каким он был раньше.  — Более противным? — тут же интересуется Цири, и Камилла, как ни странно, в ответ улыбается. — Менее противным, — говорит она и кривится, что тоже позволяет себе крайне редко. — Он долго странствовал. — По ее тону совершенно очевидно, что такое времяпровождение она считает неприемлемым. — Его много лет не видели в поместье и ничего о нем не слышали. Но эти странствия… они его изменили. Иногда так получается. Геральт чуть приподнимает бровь. В поместье ничего о нем не слышали? Интересно, а о барде Лютике тут тоже ничего не слышали? Геральт глубоко задумывается. Если странствия и изменили Лютика, то он одним из первых приложил к этому руку. Камилла живет в поместье уже очень давно. Получается, это все никакая не игра, раз он даже своей кухарке, которой, очевидно, доверяет и к которой привязан, не давал понять, что все не совсем так, как кажется. Либо он считает, что это опасно.  Они не так уж долго не виделись с Геральтом. Несколько лет, за которые Лютик из слишком уж инициативного поэта, больше всего на свете увлеченного музыкой, превратился в замкнутого и раздраженного графа, увлеченного только своими документами? Может, и так. Может, за время, пока они не виделись, с Лютиком случилось что-то еще, о чем Геральт не знает. От чего он его не уберег. Даже не попытался. *** Ему необычайно везет, потому что Лютика он застает в дальней зале, где тот обычно принимает своих многочисленных гостей, но на этот раз он ошивается там совершенно один в компании лишь только чашки чая, ведь все его гости разъехались еще накануне, а новые, к счастью, заехать не успели. На секунду Геральт задается вопросом, где же его непутевый граф провел прошлую ночь, так благородно уступив ему собственную спальню. Как будто не было ни единого шанса, что им обоим там хватило бы места. Лютик смотрит на него удивленно, пока Геральт встает спиной к двери, перекрывая ему единственный путь к бегству, что тоже как-то глупо, потому что Лютик как раз не особо-то и бегает от разговоров с ним. А перекрыть путь к бегству самому себе Геральт, к сожалению, не может.  — Что, даже про виверну не расспросите, Ваше Виконтство? — Сразу с козырей идешь? — Лютик ставит чашку, поднимается из-за стола и делает несколько шагов к Геральту. — Я очень благодарен, что ты разобрался с этой напастью. Правда же, пока сюда заглянет ведьмак, можно еще пару лет прождать. — Благодарность — это хорошо. — Геральт кивает и складывает руки на груди. — Только сами же знаете… как там поется? «Ведьмаку заплатите чеканной монетой». Да. Выражение лица Лютика становится очень сложным. — Нет? — Геральт приподнимает бровь. — Не по вкусу вам? Певец из меня никудышный, но я думал, вы уже привыкли к плохим исполнениям. Ну если Ваше Высочество сможет напомнить мне слова той песни про лешего… — Геральт делает вид, что задумывается. — Тогда, может, получится исполнить что поинтересней. Как же там было… Он, видимо, слегка перегибает палку, потому что Лютик вдруг отворачивается от него, и Геральт наблюдает, как плечи его начинают слегка подрагивать. Он подходит ближе и обнаруживает, что Лютик смеется, закусив рукав расшитого камзола. Геральт хмыкает и складывает пальцами Квен. — Если что, вокруг нас щит. Никто не услышит, что ты говоришь. Лютик поворачивается к нему, и Геральт чувствует, как что-то очень теплое и тоскливое разливается в груди от вида его улыбки. — Геральт, мой дорогой Геральт, дурья твоя башка, ты можешь хоть ненадолго прекратить? Ты хоть представляешь, как сложно сохранять… да хоть что-нибудь сохранять, когда ты несешь это все с этим этим ведьмачьим выражением лица, как будто совершенно серьезно?  Геральт качает головой. По крайней мере он снова стал «дорогим Геральтом». Возможно, это хороший знак. — Сам понимаю, что должен прекратить, но не выходит. Лютик подается к нему и обнимает. Это уж очень идет вразрез с тем, что он говорил Геральту еще совсем недавно, зато на мгновение все вдруг становится на свои места. Вот так просто. — Настолько благодарен мне за виверну? — хмыкает Геральт. — Я скучал по тебе, — произносит он, прижимая Лютика к себе, может, чуть крепче, чем стоило бы.  — Я тоже. — Ты пахнешь совсем, как раньше. — Почему-то кажется, что сообщить об этом Лютику именно сейчас очень важно. Что бы он там из себя ни строил. Тот отстраняется от него и чуть краснеет: — ПОтом, кислой капустой и костром? Боги, какой ужас! — Ты знаешь, что я совсем не об этом. — Значит, лошадью? — Лютик тыкает его в грудь указательным пальцем. — Ты должен прекратить постоянно упоминать пение. Совершенно не к месту, между прочим! — Ну уж это я обещать точно не могу. Затянул песню, так веди до конца. Лютик смеется, и на этот раз Геральт обнимает его, крепко прижимая к себе.  — Простишь меня? — Конечно. — Лютик отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза, и обеспокоенно хмурится: — Боги, Геральт, ты же не думаешь, что я до сих пор на тебя злюсь? — Ты достаточно ясно дал понять, что сердишься и довольно сильно. Ну, я бы на твоём месте тоже сердился. Лютик смотрит на него и изумленно моргает, вдруг окончательно становясь самим собой. — Да нет же! Как же, подожди… Ты сам видел, тут была эта Филиппа, она чародейка, Геральт, с ней шутки плохи, как и со всеми чародейками. Да, впрочем, кому я рассказываю. — Он на секунду прерывается, как будто пытается собраться с мыслями. — Она расспрашивала про тебя. Ну, я уверен, потому что ей нужна Цири, а не услуги по убийству королевского грифона. Я ей и рассказал, что мы давно в ссоре, и что я тебя уже сто лет не видел, понятия не имею, жив ли ты еще. А ты пришел сразу за ней, я думал, вдруг она видела и умеет сквозь стены подслушивать, и не знал, что ты можешь так делать Квеном. — И что? Изобразил, как сам с собой разговариваешь? — Достаточно убедительно, раз уж ты поверил, а Филиппа в результате убралась восвояси. — Он выдыхает. — О, как же хорошо наконец нормально поговорить.  — Без драматических пауз каждую секунду? Лютик в ответ кривится, и Геральт мысленно хвалит себя за еще одну попытку обсудить с ним хоть что-то. — Ты не представляешь, какое я сейчас испытываю облегчение. Лютик качает головой: — Представляю, наверное. Как ты вообще мог так обо мне подумать? Нет, я очень расстраивался, да, признаю. Но потом, когда я увидел тебя на пороге, я… знаешь, был так рад. И когда ты согласился остаться, тоже был очень рад. И я все еще считаю тебя своим другом, Геральт, что бы ты там мне ни говорил. Лютик опускает голову ему на плечо. Его дыхание чуть щекочет шею, и Геральт аккуратно проводит рукой по его спине. — Лютик, то, что ты делаешь… — Нет, Геральт. — Он отстраняется и даже отходит на шаг. — Не надо в это лезть. Не стоит. — Ты в этом уверен? Если ты… — Я доверяю тебе, — тут же перебивает его Лютик. — Я все-таки знаю тебя и доверяю тебе в чем-то даже больше, чем себе. Но у тебя и без этого куча проблем, и вас ищут! Вам просто нельзя рисковать еще сильнее. — Но ты рискуешь и когда помогаешь нам, и когда занимаешься… чем ты там занимаешься. — Именно поэтому вы должны беречь себя. В благодарность мне за мои старания. — Лютик, если тебе понадобится помощь, ты должен сказать об этом сразу же. Слышишь? — Да. Спасибо, Геральт. — Лютик улыбается и кивает. — Но это ведь тебе нужно быть осторожнее. Я вчера чуть с ума не сошел, пока тебя дожидался. Вместе с Цири. Она чудесная. Я… так жаль, что она, наверное, считает меня ужасным. — О, еще каким. Противным и не особо умным. — Геральт ухмыляется. — Иногда мне хочется сказать ей, что ты и есть тот самый Лютик, про которого я ей рассказывал. Она, наверное, посчитает, что у меня с головой не все в порядке. — Я знаю, что ты ей рассказывал про меня. — Голос Лютика звучит очень довольно. — Как будто только хорошее. — Это она тебе сказала? — Это я у нее сам спросил. Я… — Лютик чуть закусывает губу. — Если честно, думал вчера, что ты попросишь меня остаться. Я бы помог тебе с доспехами, и мы бы, может, поговорили. Ну, или я бы поговорил. Ты был таким разбитым. — Я хотел тебя попросить. Но не рискнул. — Геральт прочищает горло. — Побоялся. — Черт. — Лютик расстроенно вздыхает. — Значит, надо было мне самому предложить. Так что там с виверной? — Ничего. — Геральт пожимает плечами. — Обычная виверна. — Ох, ты сейчас серьезно? Обычная виверна? Я-то губу раскатал, что ты мне сейчас как расскажешь все в мельчайших подробностях. Ты же буквально начал с этого разговор! — Я, кстати, оставил мечи у тебя в тайнике. Где ты лютню хранишь. И блокнот. Лютик смотрит на него с подозрением: — Ты же в него не заглядывал, я надеюсь? — А надо было? Я бы там нашел десяток злых песен про себя? — Десяток? Ха! Да ты до сих пор меня очень сильно недооцениваешь.  Геральт смотрит на него и размышляет, что будет, если его сейчас поцеловать. Он размышляет об этом уже далеко не в первый раз, но в последнее время эти мысли не особо лезли в голову, да вот только предательски вернулись, как только они с Лютиком разок спокойно поговорили. А еще он вечно отступает со всеми своими порывами и каждый раз оказывается не прав. Вдруг и это тоже один из таких случаев? В глубине коридора за дверью раздаются шаги, и Геральт без особой охоты отходит от Лютика. — Тебе пора. Ты обещаешь мне сказать, если тебе понадобится помощь? — Это у тебя Цири научилась все обещания по три раза брать? Обещаю. *** Они встречаются следующей ночью, когда Лютику снова срочно нужно куда-то ехать, и Геральт считает, что имеет полное право настойчиво выказывать ему свое беспокойство. — Слишком темно и дорогу замело. Сейчас куда угодно отправляться опасно, уж тем более в лес. — Но я не могу не ехать, Геральт. — Ему кажется, что Лютик теперь часто повторяет его имя, потому что они оба успели порядком по этому соскучиться. — И я очень хорошо знаю дорогу. И Рыжулька знает. Давно хотел спросить, — он кивает в сторону конюшни, а потом смотрит на Геральта, — ты ведь не называешь их всех Плотвой? Ох, по глазам вижу, что называешь, но ты, конечно, не перестаешь от этого быть отменным конюхом. Что у тебя с глазами? Я очень давно хочу узнать, что у тебя с глазами. — Это зелье. — Геральт в упор смотрит на Лютика. — Возьми меня с собой. Я брал тебя с собой, когда ты напрашивался. Даже не так. Я не брал тебя с собой, ты просто увязывался следом. Я ведь могу тебя даже не просить, это будет честно. А у тебя появится уникальный шанс побыть в моей шкуре. — Не надо, Геральт. — Лютик качает головой и взбирается в седло. — Все будет в порядке, это безопасно. Геральт держит поводья его лошади, не решаясь отпустить. В окружающем мире он довольно редко сталкивается с чем-то действительно безопасным, и ночные вылазки в лес, с его точки зрения, совсем не попадают в эту категорию. А он в этом хорошо разбирается. — Тогда езжай с Виртом. Ты же явно ему доверяешь. — Он должен ждать меня в поместье. Да и толку, в случае чего, от него не будет. — Зато от меня будет, — недовольно бормочет Геральт. — У меня плохое предчувствие. Что, если погода снова испортится? — Я правда не могу не ехать. И погода как раз сегодня ночью будет отличная. Геральт с неохотой отпускает поводья, Лютик ободряюще улыбается ему, сжимает бока Рыжульки и неторопливой рысцой отправляется в сторону леса. Был бы он хоть хорошим наездником. От лесной твари острый язык его точно не спасет, а лошадь могла бы. К черту это все. И Лютика, и его секреты. Геральт подождет, пока он отъедет, и двинется следом. Если Лютик ему доверяет, не брать его с собой в такие вот ночные выезды — это неоправданная глупость. Он выводит из конюшни серую Плотвичку, с которой у него установились довольно доверительные отношения, и вглядывается вдаль, в сторону одинокой фигуры, удаляющейся от поместья, когда все его инстинкты разом начинают кричать о приближающейся опасности. Поганое чувство, от которого он почти отвык. Он задирает голову к темному небу, где из-за облаков показывается луна и освещает далекий силуэт твари, направляющейся прямиком к Лютику.  Геральт вскакивает на лошадь и мчится через поле, понимая, что безоружен, даже пресловутый дрын так и валяется у сарая. Это значит, придется обходиться знаками, что будет непросто, учитывая, что тварь довольно крупная и к, тому же, может летать.  — Разворачивайся! — кричит он, не особо надеясь, что этот маневр Лютик сможет провернуть вовремя. По крайней мере тот не успел слишком далеко отъехать, и у Геральта еще есть время сократить расстояние между ними.  Он видит, как тварь — крупный самец грифона — ныряет к земле и напуганная Рыжулька громко ржет и встает на дыбы, скидывая со спины седока. Геральт складывает пальцы в Аард, надеясь помешать грифону тут же накинуться на Лютика и растерзать. Холодный ночной воздух наполняется криком и запахом страха. Аард сбивает грифона с траектории, и тот уходит на новый круг, давая Геральту шанс подъехать ближе. Он складывает Игни, но, несмотря на большие размеры, тварь оказывается слишком ловкой и, испугавшись пламени, тут же взмывает ввысь, уходя от огня, который лишь чуть задевает правое крыло. Запах страха смешивается с вонью паленых перьев, боли и злобы. — Отходи! — кричит Геральт Лютику, надеясь, что тот ничего себе не сломал, когда упал с лошади, потому что если он немедленно не уберется подальше, у него есть все шансы оказаться под копытами или в лапах грифона. — Держи! — Лютик кидает ему собственный меч, непривычно короткий и легкий. Рукоятка удобно ложится в ладонь, адреналин в крови заставляет рефлексы работать на полную, и, когда грифон устремляется к Геральту, тот быстро выставляет клинок, и здоровым крылом тварь тут же натыкается на острую сталь.  Грифон издает пронзительный крик, взмывает в небо и улетает в холодную темноту ночи, зализывать полученные раны. Геральт соскакивает с лошади и подбегает к Лютику, как раз тяжело поднимающемуся на ноги. — Ты в порядке? Посмотри на меня. У Лютика разбита губа, кровь капает на подбородок и оттуда течет на рубашку, показавшуюся из-под расстегнутого ворота куртки, потому что, видимо, именно такова судьба большинства его рубашек.  — Да, повезло, я упал в сугроб. — Лютик смотрит на него испуганно. — Геральт, эта тварь… — У него рассечено крыло и обожжены перья. Он тут еще нескоро покажется. Я придумаю, как с ним разобраться. — Он нервно усмехается. — А зря я над твоим мечом смеялся. Где бы мы сейчас были без него? — Можешь его навсегда забрать. — Лютик машет рукой. — Дарю. Фамильный, между прочим. Геральт прижимает Лютика к себе, чувствуя, как быстро-быстро стучит его сердце.  — Говорил тебе не ехать. Почему ты меня никогда не слушаешь? — ворчит Геральт, скорее по привычке. Ему и думать не хочется, что бы произошло, не соберись он нынешней ночью отправиться вслед за Лютиком. Выклевывал бы сейчас грифон его внутренности. — Да слушаю я тебя, — отвечает тот так же ворчливо, а потом смотрит чуть насупившись, и Геральт быстро прижимается губами к его губам, не дав себе времени обдумать, чем это все может обернуться. Лютик замирает на секунду, видимо, совсем не ожидая такого развития событий, но быстро приходит в себя, руками пробирается под плащ Геральта и прижимается к нему. Губы у него мягкие и удивительно теплые, все еще в его крови, и его язык быстро проникает в рот Геральта, проходится по зубам, и пахнет от него сладким нетерпением, а затем — горьким разочарованием, когда он отстраняется и смотрит на Геральта почти умоляюще. — Мне правда нужно ехать. — Его тоскливый вздох сопровождает облачко пара. — Они ждут, Геральт… — Хорошо. Но теперь-то я могу ехать с тобой, Ваше Виконтство? — Теперь-то — это после того, как ты спас меня от бестии или поцеловал? Ты же потом сделаешь это еще раз? — Нет уж. — Геральт качает головой. — Ты свой шанс упустил. Лютик пихает его в плечо, а затем прикладывает к губам пальцы, как будто не может до конца поверить, что ему не показалось. Сразу же отправиться у них все равно не выходит. Рыжулька все еще напугана, и хотя  Геральту, к счастью, удается приманить ее Аксием, ей требуется время, чтобы успокоиться.  — Она не виновата, что скинула тебя. Не думаю, что ей уже доводилось видеть грифона. — Я Рыжульку ни в чем и не виню. А вот ты… — говорит Лютик слегка неразборчиво, потому что прижимает платок к рассеченной губе, но возмущение в его голосе слышно вполне отчетливо. — У тебя лошадь была запряжена. Ты сразу собирался за мной ехать! — А вдруг не за тобой? Может, у меня свои дела есть. И я что-то не понимаю, ты этим доволен или нет?  Лютик хмыкает и забирается в седло. — Доволен, конечно. — Меч я пока правда себе оставлю. — Геральт гладит серую Плотвчику, которая сегодня повела себя удивительно смело, садится верхом и выжидающе смотрит на Лютика.  — Да, так нам обоим будет спокойнее. Тебе не сложно без своих мечей за спиной? Знаешь, мне иногда страшно не хватает лютни. Я столько лет с ней не расставался, что сейчас без нее как-то странно. Они трогаются в сторону леса, и Геральт внимательно вглядывается в окрестности и в ночное небо, в глубине души надеясь, что остаток ночи пройдет спокойнее. — Ну, ты же иногда играешь. — Тебе Цири рассказала? — Да. Дети частенько подслушивают. — Геральт улыбается. — Спасибо, что побыл с ней прошлой ночью. Не знаю, что бы я делал, если бы она ушла. — Ты же понимаешь, что я бы этого не допустил? Она ужасно за тебя переживала. Я ей уже почти всю подноготную про себя выложил, пытаясь успокоить. — Он поворачивается к Геральту и самодовольно улыбается: — Мне правда было очень приятно узнать, что имя барда Лютика для нее не пустой звук. — Чего не скажешь про противного графа Юлиана. Они приближаются к кромке леса. Заметенная снегом дорога уводит в темноту меж деревьев, и Геральт мысленно задается вопросом, как Лютик вообще мог решить, что это хоть сколько-то безопасно. — Чуть дальше есть старая лесопилка. Когда-то на ней работали краснолюды, да давно ее забросили. — Ты знаешь, из-за чего это могло произойти? — Очевидно, их спугнул волосатый леший. — Лютик пожимает плечами. — На самом деле, я не знаю. Когда я уезжал, на ней вовсю кипела работа. Но ты же сам понимаешь, сейчас многим приходится уходить с привычных мест. Геральт кивает. — Суть в том, что у лесопилки меня ждут беженцы. Я провожу их к поместью через подземный ход, чтобы они отдохнули и набрались сил. Сам знаешь, как тяжело долгое время проводить в дороге. А реданцы на многое закрывают глаза, пока я с ними в хороших отношения. Так что, видишь, я не делаю ничего плохого. — Я и не думал, что ты делаешь что-то плохое. — Геральт смотрит на Лютика очень серьезно. — И не каждый сможет проживать жизнь человека, который тебе не очень приятен, чтобы помогать другим. — Это не навсегда. — В голосе Лютика слышится явное облегчение. — Вирт на самом деле допплер. Дуду. Мы познакомились в Новиграде, он оказался большим ценителем театрального искусства. Правда, таких еще поискать. Можешь мне поверить, он ни одной премьеры не пропускал, столько всего знает. Я так понимаю, ему тут театра больше всего не хватает, но что поделать, у Леттенхофа не такие масштабы… что ты смеешься? — Ну, будь твоя воля, ты бы тут с театра и начал. — А что, если так? — Лютик смотрит на него с вызовом. — В любом случае, мы договорились, что весной он сможет меня заменить, а я смогу отправиться в Оксенфурт и помогать уже там, что будет в разы приятней. Или, может быть, моя помощь понадобится где-то еще. — Он вопросительно смотрит на Геральта. — Понадобится. — Тот поспешно кивает. — Дуду тоже будет графом Юлианом?  — Ну вот такая у графа тонкая и сложная натура. Что на него нужны аж два талантливых исполнителя. — А мне он нравится. — Геральт хмыкает и вглядывается в дорогу перед ними. — Деловой. А внешне на тебя похож. И что ты будешь по этому поводу делать? — Геральт, я человек искусства и точно придумаю, как решить такую незначительную проблему.  — Обожаю, когда ты говоришь, что ты человек искусства, как будто это решение практически любого вопроса. Дорога уводит их к старой лесопилке, где уже видны огоньки фонарей, а Лютика ждет маленькая группа эльфов, напуганных, продрогших и практически уверенных, что нынешней ночью за ними никто не приедет. Когда они выезжают на поляну перед лесопилкой, среди эльфов проносится тихий шепот «Свиристель». Они не винят Лютика в том, что он задержался, а он обещает, что совсем-совсем скоро у них будет возможность наконец отдохнуть, согреться и обрести крышу над головой. Они бредут через лес вслед за Лютиком и Геральтом, найдя в себе новые силы, чтобы добраться до временного пристанища. Вход в туннель к поместью спрятан среди густых зарослей со стороны пруда, где садовник когда-то и видел волосатого лешего. — Ты водил сюда сильвана, так ведь? — шепотом спрашивает Геральт, и Лютик в ответ кивает. — А чего тогда ночью так волновался? — Ну, мало ли, тут еще кто-то бродит, и Висштех правда видел какую-то тварь. Вообще я тогда с тобой поговорить хотел, но ты так на меня смотрел, что все желание отпало. — Я? — Геральт, ну не я же. Вирт уже давно ждет в конце подземного хода, встречает их небольшую группу и уводит дальше, к комнатам, где они смогут расположиться. А Геральту с Лютиком остается вернуться за лошадьми, а потом — к конюшне, где нынешней ночью все и началось. *** — Так что там с оплатой за грифона? — спрашивает Геральт, аккуратно укладывая меч Лютика у стены и устало опускаясь на скамью в маленькой, ненатопленной сбруйной.  — Так, а что там с «Я этому придурку помогаю бесплатно?» — в тон ему спрашивает Лютик, и Геральту остается только неодобрительно качать головой. Вот как дойдет дело до вознаграждения, так все они одинаковые. У них есть еще несколько часов до рассвета, когда поместье начнет потихоньку просыпаться. Самому ему не хочется спать даже после их продолжительной ночной прогулки. — Ну, знаешь что, каторжная душа, — произносит Лютик, переходя на интонации графа Юлиана, — ты сначала мне принеси доказательства, что расправился с грифоном, а уж потом поговорим о награде. — Понятно все с тобой. Лютик выглядит одновременно и усталым после бессонной ночи, и взбудораженным после всего, что с ним случилось. Геральта вдруг в полной мере накрывает осознание, что тот мог погибнуть еще несколько часов назад, если бы не ведьмачье предчувствие и определенное стечение обстоятельств. И не было бы больше ни противного графа Юлиана, ни его барда Лютика, вообще никого. И от этого  окружающий мир вдруг на секунду кажется настолько ненастоящим, что Геральта почти перестают тревожить последствия собственных действий. Он берет Лютика за запястье и, пока тот глядит на него растерянно, тянет к себе на колени, смотрит, молчаливо спрашивая разрешения, и практически надеясь на отказ. В конце концов, Лютик и правда устал после очередной бессонной ночи, а Геральт искренне полагает, что всему должно быть свое время. Но даже в темноте зимнего утра видно, как у Лютика изумленно и радостно расширяются глаза, а потом он выдыхает, как в омут прыгает, и первый накрывает губы Геральта своими, целует жадно и торопливо, как будто действительно боится упустить момент, и от этой его привычной отчаянной поспешности вдруг становится очень хорошо и легко. — Тише ты, — бормочет он, когда Лютик отрывается от него и порывисто вздыхает, облизывая губы. — Я здесь. Лютик в ответ ухмыляется, откидывает со лба растрепанную челку и удобнее устраивается у него на коленях. — Ну вдруг ты передумаешь. Геральт снимает перчатки, затыкает за пояс и проводит большим пальцем по щеке Лютика, где осталась царапина после падения с лошади. Его поражает эта перемена, когда за несколько мгновений недовольный граф снова становится Лютиком — неуемным, беспокойным и наоборот очень довольным, как после особенно удачных выступлений. Когда его любят и знают его песни, и под вечер он возвращается в пыльную комнату возбужденный и радостный, а потом долго не может успокоиться и заснуть, несмотря на усталость с дороги. Геральт не раз размышлял, как было бы хорошо трахнуть его в такой момент, а сейчас именно этим знакомым взглядом тот и смотрит на Геральта, беспокойно ерзает у него на коленях, и Геральт запускает руку в его волосы, вынуждая наклониться к себе, проникает языком в его рот, чувствуя, как у Лютика сразу ускоряется пульс. — Жаль, что у тебя сейчас не твои глаза, — бормочет ему Лютик. — Ты еще жаловаться будешь? — Геральт прикусывает его многострадальную нижнюю губу и лезет под куртку, резким движением притягивая еще ближе к себе. — Нет, жаловаться точно не буду! — Он хмыкает, наклоняется к шее Геральта и ведет горячим языком по шраму, который, кажется, уже в прошлой жизни оставила ему стрыга. — Давно хотел так сделать. Геральт откидывает голову, упираясь макушкой в деревянную стену каморки, пока Лютик целует кожу на его шее, вылизывает старый шрам, так что член тут же наливается кровью, и Лютик, сидящий у него на коленях, снова беспокойно ерзает, очевидно ощутив, что происходит. Геральт носом зарывается в его волосы, и от Лютика пахнет морозным воздухом, дымом фонаря и возбуждением, и Геральт с силой стискивает его плечо и прижимает к себе. — Синяки останутся, — предупреждает он, и Лютик на мгновение отрывается от него, смотрит чуть растерянно, а потом самодовольно улыбается. — А как же иначе. — Он часто дышит, слова вырываются в холодный воздух облачками пара. — Я бы так и хотел. Геральт снова тянет его к себе, прикусывает за шею, чувствуя, как ладони Лютика оказываются у него на спине и ногти царапают ткань рубашки. — Иногда я представлял себе, как ты трахаешь меня после охоты, — вдруг шепотом признается Лютик и смотрит на Геральта, нахально и с вызовом, как будто ждет его реакции.  Геральту наконец удается пробраться под его рубашку, где он аккуратно проводит рукой по его спине, и кожа под его ладонью тут же покрывается мурашками от холодного прикосновения. — А я представлял себе, как мог бы трахнуть тебя после выступления, — говорит он, потому что в эту игру могут играть двое, и он не сомневается, что Лютику понравится сама мысль, что Геральт вообще обдумывал нечто подобное.  — Ты еще дразнишь меня? — бормочет Лютик и поднимается с колен Геральта, развязывает шнуровку плаща и кидает его куда-то в пыльный угол, снимает куртку, оставаясь в одной рубашке. Это взаимное признание повисает между ними, раззадоривая обоих, и Геральт снова берет его за руку и тянет к себе. — Не замерзни только. — Я очень постараюсь, — обещает Лютик, и не совсем понятно, о чем именно идет речь. — Поднимайся. Хочу твой член. — Вот так грубо? — хмыкает Геральт, встает с жесткой скамьи, и Лютик тут же тянется к завязкам на его штанах, видимо, решив заботу об одежде полностью взять на себя.  — Ну дальше я обойдусь без грубостей. Когда губы Лютика касаются головки и опускаются ниже, у Геральта не выходит сдержать стон, пожалуй, слишком громкий, и он закусывает палец левой руки, а правой с силой сжимает плечо Лютика, и уж там точно останутся синяки.  — Зараза, — шепчет Геральт, когда чувствует на члене язык Лютика, горячий и влажный, и запах возбуждения наполняет их тесную каморку и смешивается с запахом удовольствия, потому что Лютик точно ужасно доволен и собой, и всем происходящим, и шепот Геральта явно его только распаляет.  — Тебе придется остановиться, — выдыхает Геральт, когда движения языка и теплые губы практически доводят его до разрядки. Он тоже скидывает плащ, разом ставший совершенно бесполезным посреди холодного помещения. У него есть пузырек масла в кармане куртки, и сейчас он уже не взялся бы сказать, на какое именно развитие событий рассчитывал нынешней ночью, когда брал его с собой. Лютик поднимается на ноги, издает удивленный возглас, увидев пузырек в руках Геральта, вытирает губы и довольно ухмыляется. — Ну наконец-то ты его хоть раз используешь по назначению. Геральт выливает масло себе на руку, пока Лютик возится с завязками на собственных штанах. Он чуть вздрагивает от прикосновения Геральта, когда тот ведет ладонью в холодном масле по обнаженной коже.  — Расслабься, — шепчет Геральт ему на ухо, прижимает к себе, заставляя чуть прогнуться в пояснице, и аккуратно вставляет палец. Лютик дышит шумно и часто, когда Геральт добавляет второй. Лютик, его Лютик, податливый, гибкий, ужасно нетерпеливый, который еще утром изображал высокомерного графа, который несколько дней назад как будто отказался с ним разговаривать. — Я теперь не смогу не думать обо всем этом, когда буду видеть Юлиана, — бормочет Геральт, кусает его плечо, показавшееся из-под развязанного ворота рубашки и слизывает каплю пота, стекающую по виску Лютика. — Геральт, — требовательно бормочет тот и ведет бедрами, и пахнет в этот момент возбужденно и сладко. Геральт видит, как он закусывает рассеченную губу, и чувствует, как глубже насаживается на его пальцы, ногтями с силой впиваясь ему в спину, и в этот момент Геральт ужасно жалеет, что сам не успел избавиться от рубашки. Он добавляет третий палец, неторопливо и аккуратно, стараясь перебороть и собственное нетерпение, и нетерпение Лютика. — Давай уже… — Тише ты. — Свободной рукой он прижимает Лютика к себе, гладит худую спину, снова целует и замирает, слушая, как быстро стучит его сердце. — Ты напряжен. — Конечно, блядь, я напряжен, я столько ждал этого. — Лютик вздыхает, и Геральт обхватывает его член свободной рукой, проводит грубо, заставляя застонать ужасно непристойно и надеясь, что никто сейчас не пойдет мимо конюшни, а потом аккуратно разводит пальцы и чуть поворачивает. Лютик резко выдыхает. — Трахнуть вас, Ваше Виконтство? — Давай уже! — повторяет Лютик, и Геральт кивает. Он укладывает Лютика на сено, сваленное в углу, сам наваливается сверху и входит, надеясь не кончить от одних его стонов и влажного тепла внутри, от того, как Лютикрвано и часто дышит, как повторяет его имя.  Он начинает двигаться. Медленно, глубоко и уверенно, пока его член не погружается в Лютика по самые яйца. У того капелька пота стекает по ключице и русая челка растрепалась и налипла на лоб. Геральт обхватывает рукой член Лютика и начинает дрочить в такт собственным движениям. Его большой палец скользит по розовой влажной головке, пока Лютик не вскрикивает, и его сперма выливается на ладонь Геральта, и сам он увеличивает темп, делает несколько резких движений, кончая, и носом утыкаясь Лютику в плечо.  *** Он просыпается на рассвете и некоторое время лежит, прислушиваясь к глубокому дыханию и неторопливому сердцебиению Лютика и размышляя, как давно они не засыпали хотя бы в одной комнате. — Вставай, — бормочет он и проводит рукой по волосам Лютика, в которых еще с ночи запуталась солома. — Пора. — Не хочу, — капризно произносит тот, но не так капризно, как сказал бы граф Юлиан, а как ныл сам Лютик, когда Геральт раньше вынуждал его покинуть тепло постели в снятой комнате, чтобы на рассвете продолжить Путь. — Люди и так считают, что ты трахаешься с чертом. Не надо усугублять это слухами о том, что еще и с ведьмаком спишь. — Ну и ладно. — Теплое дыхание Лютика щекочет кожу. — Пусть думают что хотят. Никто тут и не знает, что ты ведьмак. — Ты замерзнешь, простудишься и помрешь. — Ты так себе людскую жизнь представляешь, да? Лютик вздыхает, очень недовольно, но все-таки выбирается из-под плаща Геральта, отчего кожа его моментально покрывается мурашками, а сам он хмурится, растрепанный, со следами соломы, отпечатавшейся на щеке, и какой-то особенно красивый в свете занимающегося утра. — Не хочу я никуда уходить, — сообщает он Геральту, встает перед ним во весь рост, чтобы в свете маленького оконца продемонстрировать тому последствия минувшей ночи, и Геральт практически уверен, что часть синяков он должен был набить, когда упал с лошади. На мгновение хочется снова схватить его за руку, вернуть под плащ и трахать все утро. Идея заманчивая, но совершенно неправильная. Лютик начинает натягивать штаны с очень несчастным видом.   — Обычно ты гораздо более довольный по утрам. — Я думал, если однажды ты все-таки со мной переспишь, то это будет где-то на Пути, и потом можно будет спокойно, знаешь, понаслаждаться утром, а не бежать от тебя, как от случайной любовницы. Геральт смотрит на него, запрокидывает голову и смеется совершенно искренне. — Вот у тебя сумасшедшие фантазии, конечно. Никуда не сбегать с утра. Вообще, знаешь, ты сбегаешь так медленно и неохотно, что я начинаю понимать корень проблемы. Лютик кидает в него пригоршню соломы. — Тебе нужно выспаться и позаботиться о своих гостях. А мне надо разобраться с виверной. Но ночью можем делать, что хотим. Лютик широко улыбается. — Ты, когда ехал сюда, думал, что все может так обернуться? — Я, когда ехал сюда, даже не думал, что тебя тут встречу. Но раз уж судьба сводит нас так настойчиво... Лютик, который как раз в этот момент завязывает рубашку, бросает свое занятие и смотрит на Геральта с искренним удивлением: — Как это — ты не думал, что меня тут встретишь? — Откуда мне было знать? — Геральт пожимает плечами. — Не обязательно же каждый Юлиан — это сразу ты. — Но я же тебе говорил… — Да, но большую часть года ты при этом был бардом, а зимой уезжал в Оксенфурт, чтобы и там тоже быть бардом. Ты мне говорил, что ты виконт, но я полагал, это такая выдумка. Для красивой легенды. — Погоди. — Лютик смотрит на него с легким недоверием, как будто все еще подозревает, что Геральт его просто разыгрывает. — Ты же не мог прийти сюда, чтобы просто устроиться на работу? Конюхом. Геральт утвердительно кивает. — И что ты подумал, увидев меня? — Много всего подумал. — Геральт усмехается. — Сейчас уже все и не вспомню. — Но тебя ведь Ждаха сюда отправила! — Да, и сказала, что ты блаженный, поэтому нужно просто выполнять все твои капризы, тогда у нас будет шанс неплохо подзаработать. Лютик открывает рот, как делает, когда возмущен, но не может сразу подобрать нужных слов, чтобы выразить всю глубину своего возмущения. — Вот же старая карга! — Он в сердцах пинает лежащую на полу упряжь. С точки зрения Геральта, мог бы придумать что и поинтересней. — Так ты Ждаху знаешь? — Она тут живет, сколько я себя помню. Не возьмусь утверждать, кто она такая, но она как-то умеет предсказывать погоду. Говорит, на Скеллиге этому научилась. Передает мне весточки с Прохором. — Лютик, все еще возмущенный, сердито смотрит на Геральта. — Сказала, что укрывает у себя ведьмака и маленькую девочку. Я сразу попросил отправить вас в поместье. — Лютик даже за голову хватается. — Я просто только сейчас до конца понял, как все выглядело с твоей точки зрения. — Нормально все выглядело. Иди уже. *** — Сиятельство-то опять встал только к полудню, — доверительно сообщает Геральту садовник, когда днем они встречаются у пруда, и, видимо, Геральт при этом выглядит достаточно расположенным к разговору. — Хм. — У него губа разбита и все запястье в синяках. Сам видел.  — Может, подрался с кем. — Геральт пожимает плечами. — Или с лестницы навернулся. Скользко везде. — Да нет, не такие у него синяки. — Садовник машет рукой. — Да и сам он довольный больно, видно, по блядям ходил. По хорошим блядям. — По хорошим блядям… — задумчиво повторяет за ним Геральт. — Ходил бы почаще, глядишь, и всем бы легче жилось. Он, говорят, вообще раньше нравом подобрее был. Но я не застал. Ладно, что я тебя убалтываю, у тебя полно забот.  Геральт кивает и направляется к полю. Хорошими блядями ведьмаков обычно не называют. Ветер практически замел их следы с минувшей ночи. Он внимательно осматривает место, где на Лютика напал грифон. До леса не так уж далеко, по правую руку поднимаются скалы, к которым он в результате и улетел. Наверняка и гнездо где-то там. Без крушины выманить его будет непросто, да только все водоемы давно сковал лед, так что сам Геральт траву достать не сможет. Разве что в деревне у знахарки найдется. Он возвращается к поместью и идет на кухню, надеясь застать там Цири, но неожиданно находит Лютика в компании Камиллы, которая, судя по всему, ужасно им недовольна. — Ты посмотри, явился. Юлек, ты себя вообще видел? Это все совершенно никуда не годится! Геральт готов поспорить на что угодно, что за свою жизнь она говорила это множество раз, может, слегка меняя интонацию. Она чуть вздрагивает, заслышав шаги Геральта, оборачивается к нему и смотрит сердито. — А ты что вечно подкрадываешься? Кто тебя учил так ходить? Звери дикие? — Она машет рукой, давая понять, что ни от него, ни от Лютика ничего хорошего ждать не приходится. — Хоть ты ему скажи, что он на этих ночных выездах однажды шею себе свернет и будет его песенка спета. — Я это все время говорю. Певали мы эту песню, да устали. — Вот и хорошо. — Камилла одобрительно кивает. — Или не помогай ему с лошадьми. Он сам запрячь никого все равно не сможет. Учился читать да писать, а выучился петь да плясать. — Сможет. — Геральт качает головой. — Просто дольше провозится. — Вы прекратите уже? Камилла, можно мне все-таки чаю? — Подает голос Лютик. — Я сам себе его сделаю, только прекрати ругаться. Камилла качает головой и уходит в комнатку при кухне. Видно, что с ее точки зрения, никакого чая Лютик не заслужил. — Ко мне приходил мельник, — тем временем сообщает он Геральту и пытается улыбнуться, но губа у него все-таки болит, так что выходит кривовато. — Ему нужно как-то устроить дочь. Геральт складывает руки на груди. — Ты сказал ему, что у меня ничего за душой?   — Это не беда. — Лютик садится на лавку и поправляет рукава рубашки — видимо, чтобы избежать еще большего гнева Камиллы. Надо признать, выглядит он и правда потрепано. Геральт представляет себе, как бедолага-мельник приходил утром к побитому Лютику сватать свою дочь за ведьмака, и усмехается. — Видишь ли, ты работаешь в поместье, значит, жалованье у тебя неплохое. Или ты можешь помогать на мельнице. Самому ему там уже тяжеловато, нужен кто-то моложе и сильнее. — А что у меня есть дочь, ты сказал? — Это тоже не беда, он любит детей. И Фиону он видел еще в деревне. Геральт усаживается к нему на скамью. — У него не будет наследников.  Лютик закатывает глаза. — Ну уж как-нибудь появятся. Зимы долгие, заняться нечем. Может, они только не особо будут похожи на тебя. — Скорее всего, на местного графа? А если расскажем ему про мой основной род деятельности, он тоже найдет в этом свои преимущества? — Ты же сам видишь, это безвыходная ситуация, тебе придется жениться. — Тут ты прав, но надо еще подумать. Все-таки жена не гусли: поиграв, на стенку не повесишь. — Откуда ты это все берешь? — Я… — Геральт смотрит Лютику в глаза. — А если ему сказать, что я, может, ненароком полюбил графа местного? — Тогда, — Лютик запинается и краснеет совершенно очаровательно, — я, так уж и быть, еще подумаю, как нам выпутаться из этой ситуации. Тем более, если это у вас взаимно. — Или поутру будешь убегать от моей рассерженной супруги. Или от меня. Зная тебя, невозможно предсказать… — Геральт! Камилла возвращается с подносом и двумя дымящимися чашками, ставит на стол перед ними и снова недовольно смотрит на Лютика: — Если так и дальше будет продолжаться с твоими бесконечными гостями, у нас скоро не только чая не останется, а просто по миру пойдем. Еще и прием этот. — Неправда, всего должно хватить. И реданцы приедут не с пустыми руками, мы договаривались. — Лютик снова криво улыбается. — И привезут тех сладостей, которые тебе нравились. — Посмотрим, — сердито произносит Камилла, но она как будто наконец готова отнестись к Лютику более благосклонно. — Хорошо, если так. Пейте свой чай, а я пойду смотреть, как там дела в погребах. — Что у тебя за прием? — спрашивает Геральт, когда Камилла уходит, все равно оставляя за собой легкий шлейф недовольства. — Тебе вот как будто это хоть немного интересно! Или ты хочешь понять, насколько далеко нужно от него держаться? — Лютик широко зевает и устраивает голову у Геральта на плече, и это не самый мудрый жест с его стороны, но Геральт решает, что за пару минут ничего не должно случиться. — Это традиция такая. Тут, в Леттенхофе. Зимний прием. — Да, я бы воздержался с большим удовольствием. К счастью, конюху там нечего делать.  — Вот зря ты так. Всем будет заниматься Вирт, а у него отменный вкус. — Ты мне потом расскажешь. Ему хочется обнять Лютика и просидеть так, может, где-то до весны. Но вместо этого он поднимается со скамьи, потому что их совместное заседание на кухне и без этого выглядит странно. Лютик смотрит на него разочарованно, но ничего не говорит, потому что и сам все прекрасно понимает. Будто в подтверждение его мыслей кухонная дверь открывается и заходит Цири, которая сначала на секунду застывает на пороге, быстро переводя взгляд с Геральта на Лютика, а затем победоносно произносит: — Ага! — Это не к добру, — хмыкает Геральт. — Фиона, я как раз тебя искал. Поприветствуй графа Юлиана и пойдем, поможешь мне на конюшне. Серая Плотвичка по тебе соскучилась. — Приветствую вас, граф Юлиан! — произносит Цири очень торжественно и даже слегка Лютику кланяется. Вид у нее при этом такой довольный, что становится слегка не по себе. — Помните, вы мне в ночь, когда была буря, говорили, что позвать на ваш зимний прием барда Лютика у вас не получится? А почему? — Фиона… — Ну, — Лютик, явно не готовый к такому повороту разговора, берет со стола свою чашку с чаем и делает глоток, — просто где сейчас его искать посреди зимы? Цири смотрит на него с улыбкой: — Так он зимует в Оксенфурте, папа говорил. Там легко найдете. — Хорошо, — Лютик кивает. — Мы тогда отправим туда весточку, и если так выйдет, что он согласится, то сможет выступить у нас. — Он делает еще глоток чая, явно чтобы только не смотреть на Цири. — Но он может и не согласиться, дорога уж очень непростая. Или Вирт, возможно, уже пригласил другого барда. Или его в Оксенфурте может не оказаться.  — Конечно, его там может не оказаться. — Фиона, пойдем, — строго произносит Геральт и протягивает Цири руку. — Хватит надоедать графу Юлиану. — Я и не надоедаю, я просто пытаюсь разобраться! — Она снова поворачивается к Лютику. — Вы мне песню пели ночью, — она указывает на Геральта, — папа тоже ее пел, раньше. — Она очень известная. — Лютик  в очередной раз безуспешно пытается улыбнуться, и Цири в ответ упирает руки в бока. — Колыбельных вообще не так и много. Я вот всего две знаю. — Вы же вообще не удивились, когда мой отец вернулся ночью после бури и выглядел… ну… — Цири на мгновение задумывается. — Не совсем обычно. И вы нас выгнали с Глашкой из северной башенки, когда мы подслушивали там музыку мертвого поэта. И вы запинаетесь, когда зовете моего отца по имени, я несколько раз слышала и думала, что у вас просто память короткая. И, конечно, никакой Лютик к вам на прием не приедет, разве что вы позовете кого-нибудь похожего, кто сможет просто хорошо изобразить. Она оглядывается на Геральта, потом подходит ближе к Лютику и порывисто обнимает. Лютик смотрит в ответ растерянно, быстро ставит свою чашку обратно на стол и поднимает на Геральта взгляд. — Вы же он и есть, да? Лютик, — шепчет Цири. — Я теперь понимаю, что вы не врали, когда говорили, что вам на меня не все равно. — И что ты будешь делать, если она уже сейчас такая умная? — Лютик обнимает Цири в ответ, вопросительно глядя на Геральта.  — Я в ужасе от всего этого. Цири отпускает Лютика, отходит от него на пару шажков и смотрит, делая вид, что раскаивается. — Простите, что называла вас противным графом Юлианом. Если вы не знали, — уточняет она на всякий случай, — именно так я вас и называла. — И тебе нужно будет продолжить, — говорит Лютик строго, насколько может. — И никому-никому не рассказывать. — Я обещаю держать язык за зубами. — Она переводит взгляд на Геральта. — Так вы помирились? — Да. Пойдем уже. Пока ты тут еще что-нибудь не навыясняла.  *** Они выезжают в деревню втроем. Геральту нужно разыскать крушину и проведать Плотву, Лютику пообщаться со Ждахой, а Цири они берут с собой, чтобы всем было поспокойнее.  Ждаха выглядит очень довольной, когда они показываются у нее на пороге, и еще довольнее, когда Лютик сообщает ей, что она старая карга. — Юлек, ну а ты-то кто? Молодой дурень, как есть, — отвечает она беззлобно и смотрит на Геральта: — А твоя птичка улетела. Может, вернется по весне. — Я проверю. — Ну проверяй. Больно уж ты недоверчивый. — Грифоны — это же не перелетные птицы, однажды он где-то осядет. — Где-то, где будет потеплее. Ждаха находит им всем по занятию на ближайшие несколько часов, потому что гостей-то принимать каждый дурак может, но дела сами себя не сделают, а она для многого уже старовата. Днем они садятся обедать, и Ждаха вопросительно смотрит на Лютика: — Ну ты эту-то свою не принес?  — Нет, — он мотает головой. — Куда же мне ее теперь? Ждаха цокает языком: — Такой несчастный без нее ходишь, сил моих нет. Погоди. — Она хитро смотрит на Лютика и поднимается с лавки. — У меня старая твоя сохранилась. Которую ты бросил. — Я думал, от нее избавились. — Лютик привстает вслед за Ждахой и уходит вглубь избы, откуда возвращается с лютней, которую Геральт у него видит впервые. — Геральт, это моя старая лютня. — Он бережно проводит пальцами по струнам. — Самая первая. — Ты поиграешь? — Цири садится поближе к Геральту. — Конечно! — Лютик кивает. — Надо только настроить. — Ну я же тебе говорила, — обращается Ждаха к Геральту. — А ты рожу кривил и работать у него не хотел. Идеально же, и хлеб, и зрелища. — Твоя правда. ***  Они возвращаются к поместью, когда начинает смеркаться. Смотрится оно удивительно тихим и пустынным, последние гости Лютика уехали еще на рассвете, и, судя по прогнозам Ждахи, в ближайшие несколько дней погода на время отрежет их от окружающего мира. А местные, воспользовавшись отсутствием своего графа, тоже не особенно суетятся и не торопятся выполнять привычные обязанности. Геральт не удивился бы, узнав, что они сейчас в своей любимой каморке борются на руках или играют в гвинт, и он сам был бы не против доделать дела да присоединиться на партию-другую. Цири убегает на кухню, потому что обещала Камилле вернуться к середине дня, но отсутствовала почти до вечера, и Геральт уже тоже собирается направиться к конюшне, когда к ним с Лютиком подбегает Вирт и очень торжественно вручает Лютику письмо. — Вот, милорд, обо всем договорились. Теперь-то прием точно пройдет отлично. Видимо, новости оказываются настолько срочные, что это никак не может подождать, пока Лютик хоть до кабинета доберется. Он застывает у лестницы, ведущей к парадному входу, внимательно всматриваясь в строки на бумаге, а потом Геральт видит, как благостное настроение, с которым они все приехали в поместье, за пару секунд улетучивается с лица Лютика, и это не может не тревожить. Правда, беспокоится он ровно до момента, пока Лютик не произносит одними губами: — Вы позвали Вальдо Маркса? — Да, милорд, настоятельно позвали, несколько раз, и он все-таки согласился. Конечно, сами понимаете, он запросит немалый гонорар и нужно будет хорошо разместить его и весь его ансамбль, но дело того стоит. Геральту приходится приложить невероятное усилие, чтобы сохранить нейтральное выражение лица и сделать вид, что его ужасно интересует садовая ограда. Даже в сумерках видно, как лицо Лютика багровеет. — Разместить? В подвале его размещайте! С крысами! — Милорд! — Вирт укоризненно качает головой. — В подвале нет крыс. — Так запустите! Лютик делает глубокий вдох, комкает письмо и пихает Геральту, как будто даже касаться его не хочет. — А мы можем это все как-то отменить? Скажем, что уже кто-то другой согласился выступать и нам нисколечко не жаль, что так вышло. — Ну как же отменить? — Вирт качает головой. — Дорога дальняя, они наверняка уже выехали. Кстати, эти расходы тоже нужно будет возмещать. И кто же к нам потом согласится приехать, если мы так поступим с самим Вальдо Марксом? — С самим?.. — одними губами вопрошает Лютик. — Если вы беспокоитесь о расходах, то я все сосчитал. Неприятная трата, но не более того. Все-таки зимний прием — древняя традиция, к вам приедут гости, его нельзя проводить абы как. — Но почему из всех вы позвали именно его? — Лютик оборачивается к Геральту, как будто ждет от него поддержки, но тому приходится прикладывать слишком много усилий, чтобы не рассмеяться, так что толку от него никакого. — Из всех! — Потому что он именитый бард с безупречной репутацией. И очень модный. А это важно для создания и поддержания собственной репутации. — Да я спою лучше него! — Лютик делает движение рукой за спину, как будто собирается доказывать свою правоту здесь и сейчас, но это, конечно, невозможно, да и лютни у него с собой нет. — Не сомневаюсь, милорд. — Вирт согласно кивает. — Но выступать все равно будете не вы. Геральт прочищает горло. — Ваше Виконтство, я понимаю, что так не принято, но можно будет хоть одним глазком взглянуть на ваш прием? Раз уж сам Вальдо Маркс… — Конюху там нечего делать! Или ты уже забыл? — Милорд, ну что же вы так резко? — укоризненно произносит Вирт, которого порыв Геральта наоборот явно радует. Возможно, с точки зрения Вирта, он вообще впервые делает хоть что-то правильно. — Мы найдем какой-то способ дать всем небольшую возможность послушать. Все-таки речь идет об искусстве. — Это профанация, а не искусство. — Лютик трет виски. — Ладно. Вирт, сделайте так, чтобы это было мероприятие в масках. Я так хочу. Не хватало еще, чтобы он меня узнал. Точно же скажет что-нибудь. Ох, Юлиан, я же всегда знал, что музыка для тебя — не более чем мимолетное увлечение. — Он смотрит на свои ладони, как будто хочет удостовериться, что на пальцах хотя бы сохранились мозоли от струн.  — Замечательная идея, милорд. *** Геральт зачем-то отправляется наверх вместе с Лютиком, вместо того чтобы сразу уйти в конюшню. Тот поднимается по лестнице и бормочет себе под нос что-то настолько неразборчивое, что даже с ведьмачьим слухом практически ничего нельзя понять. — Ну что ты так разволновался, — примирительно произносит Геральт. — Не может же так быть, что этот Вальдо Маркс поет лучше тебя? Разве это не самое важное? — добавляет он, потому что он уже немало времени провел в компании Цири и должен был у нее хоть чему-то научиться.  Лютик смотрит на него и слегка краснеет, но зато хмуриться перестает.  — Ну да, конечно, ты прав. Безусловно, прав. Но все равно! — Лютик тяжело вздыхает. — Он притащится сюда, и надо будет его размещать со всеми удобствами, а он от всего будет нос воротить. И потом он будет выступать, и все будут слушать. А я… даже не знаю, в чем его встречать, я тут так давно, что понятия не имею, что сейчас в моде! Ну, кроме того, что сейчас в моде Вальдо Маркс. Опять. — К тебе постоянно кто-то приезжает, как ты можешь быть не в курсе? — Но у меня и нет ничего… Да это все, конечно, ерунда. — Лютик машет рукой. — Важно другое… — Что я могу избавить тебя от всей одежды и где-нибудь трахнуть прямо во время этого вашего приема? Пока он будет петь. — Нет… Да! — Лютик смотрит на Геральта, явно представляя себе обрисованную перспективу. Его настроение ощутимо улучшается. — А сейчас? Сейчас можешь? — Ну мы уже почти дошли до твоего кабинета. Почему нет? *** Как и обещала Ждаха, к середине недели поместье накрывает снегопад, который не прекращается много часов.  Ночью они втроем поднимаются на северную башенку, хотя изначально Лютик собирался идти туда вместе с Цири, но Геральту удается напроситься с ними. Он плотно закрывает дверь, а Лютик ставит фонарь к окну и берется за лютню. — Здесь иногда можно недолго побыть самими собой, — тихо говорит он. — Принцессой, ведьмаком и бардом. — Я, чур, буду ведьмаком! — тут же вызывается Цири. — Геральт, можешь быть принцессой. — Спасибо. Просто с ролью барда я точно плохо справлюсь.  Лютик смотрит на них с улыбкой, потом оглядывается на окно, где стоит фонарь.  — Я бы хотел немного изменить традиции тут. Чтобы Леттенхоф стал однажды таким фонарем, сам по себе. Чтобы сюда могли прийти заблудившиеся путники. Особенно в нынешнее время. И мне бы хотелось, чтобы зимний прием был об этом. Мне кажется, раньше как-то так и было, а потом все просто забылось. Геральт смотрит на него и согласно кивает. Они с Цири усаживаются на пол, и Лютик смотрит на них чуть смущенно. — Знаете, я же за последнее время написал много песен, которые вообще никто не слышал. — Пропусти все те, в которых ты на меня злишься, — просит Геральт. — Нет, можешь не переживать, их-то как раз многие слышали. Не смей закатывать глаза, ты это заслужил! — Ну ладно. Может быть. Заслужил. Лютик аккуратно касается струн. — Я спою вам «Песню семерых». Она не моя, и ее никто не слышал, возможно, уже несколько столетий, но она вам понравится. Геральт чувствует, как Цири подсаживается ближе к нему, и обнимает ее за плечи. Он догадывается, что их, скорее всего, ждет очень непростая весна, но по крайней мере у них есть шансы провести зиму вполне неплохо.