Wounds

Она всегда знала, что не нужна ему. Руки чуть потряхивает, пока она пытается залатать собственное плечо. Бесполезно — достаточно сконцентрировать чакру не получается. Дрожь, сосредоточившаяся в кончиках пальцев, пробегающая импульсом молний в коленях, не прекращается. С того момента, как он ушёл, не прекращается. Ей вовсе не нужно обманывать себя, надежды и иллюзии остались далеко в прошлом. Всё оказалось проще, чем самый простой контроль чакры для использования медицинских техник: Саске не нужен никто. Сакура в очередной раз проглатывает этот факт вместе со скопившейся во рту вязкой слюной, пропускает его по саднящему горлу. Плотно сжимает веки, так, чтобы под глазами вспышкой замерцали яркие цвета. Она хочет увидеть что-то, кроме бесконечно прокручивающихся повторяющихся картинок. Что-то, кроме острых и холодных чёрных глаз на идеальном белом. Пока зажимает одной ладонью другую в попытках унять дрожь, думает, что почти свыклась с мыслью, что больше не сможет увидеть его. Почти приняла это. Знаешь, как это сложно? Принять тебя. Зелёный свет загорается и гаснет, так и не излечивая раны. Сакура помнит, как издалека услышала до боли знакомый звук на поле боя. Отголосок щебета электрического разряда, заставивший глаза расшириться в неверии. Она так и застыла в незаконченном движении тогда, с кунаем, остановившимся в воздухе. В неё впились взволнованные взгляды напарников, которым в итоге пришлось завершать удар за неё. — Сакура-сан? — Спросил один из них. У него плечо подбито, а значит ей придётся это исправить, прежде чем уйти. Она, наконец, делает вдох, осознавая, что совсем не дышала до этого. На задворках разума эхом щебечет Чидори. На периферии зрения с оглушительным звуком взрываются печати. Сакура даже вздрагивает в этот момент будто с непривычки, будто яркие вспышки, кровь и убийства ещё не стали чем-то обыденным. Она отсеивается от своей команды сразу после окончания битвы, после наспех залатанного чужого плеча. Адреналин в крови поднимает совсем не послевкусие боя. Кроны деревьев проносятся перед глазами с бешеной скоростью. Кора отлетает от каждого соприкосновения её ног с попадающимися на пути ветками. Где-то там. Совсем близко. Сакура слышала его в этом направлении. Если повезёт, удастся застать Саске. Если повезёт, ей не показалось. Когда Сакура видит его, то думает, что ей не везёт на самом деле. Это последнее, о чём она успевает подумать, прежде чем встретиться со смертоносным красным в его взгляде. Это не гендзюцу и не сон. Саске перед ней настоящий. Безмолвно смотрит на неё, развернув голову через плечо. Чёрные пряди резко рассекают бледную кожу у лица, которую всегда так хотелось потрогать. Должно быть, на щеках она совсем нежная. Отвести взгляд в целях собственной безопасности ей сейчас не под силу. В его руках катана, испачканная кровью, а у него самого точно рана где-то в районе левого бока — белая ткань его рубахи в этом месте побагровела. Всё вокруг останавливается, пока они так и смотрят друг на друга молча. Сакура боится шелохнуться, попасть в гендзюцу или оказаться насаженной на крепко сжатую в стальной хватке катану. Он перед ней, как и всегда, величественный. Заставляющий преклоняться перед своей силой только лишь смотря. Если достаточно приглядеться, в нём можно рассмотреть того родного маленького Саске из Академии. Сказать хоть что-то сейчас абсолютно не представляется возможным, и Саске, на удивление, заговаривает первым: — Сакура, — как холодным лезвием куная по горлу. Так тихо вокруг, что становится страшно. Кажется, что его ненормальная, искажённая чакра погружает пространство в вакуум и отравляет его своей тьмой. Он огибает лужу крови, натёкшую от сваленных грудой мёртвых тел под его ногами, и движется к ней. Лезвие катаны озаряется голубыми разрядами и начинает шипеть, когда приближается. Что, он так просто убьёт её? Сакура пытается заставить себя вытащить хотя бы один кунай из кобуры, но не успевает. Всё происходит слишком быстро: вот её шею уже холодит пронизанная молниями сталь, а электрический разряд раскатывается по всему телу. Она мысленно просчитывает возможные варианты заживления раны, которая может возникнуть, если Саске поведёт рукой чуть влево. Не замечает, как по щекам скатывается несколько слезинок. — С-Саске… Красные глаза напротив почти матовые, абсолютно безжизненные. Такие далёкие, что даже на самом их дне, кажется, не получится отыскать даже частичку тепла. Но Сакура знает, что оно там есть. Истерзанное, умерщвлённое, задавленное, жившее когда-то, но окончательно выгоревшее сейчас. Она знает: ей больно, но ему больнее. Она поняла это, повзрослев. — Где Наруто? — Тихо и леденяще ровно. Его голос застревает глубоко в ушах. Сакура рассматривает лицо Саске пока может, пока он находится к ней так близко, в то время, как электрические вспышки рассекают её кожу над ключицей. В шарингане с застывшими запятыми отражаются дикие огни, отсветы молний делают и без того бесцветную кожу ещё более прозрачной. Тонкие бескровные губы сжаты и недвижимы, вблизи видно, что они слегка обветренны. Багровое пятно на боку продолжает разрастаться. Саске давит катаной сильнее, видимо, неудовлетворённый молчанием в ответ на свой вопрос. Сакура качает головой, а после размыкает губы: — В деревне. — Унять дрожь в голосе, как и во всём теле не получается. Электрический холод продолжает рассекать шею. — Что ты здесь делаешь? Сакура пытается собраться и подхватить кунай, но видит, как красные зрачки опускаются вниз и считывают её движение. — Миссия. — проговаривает медленно и тихо, сжимая бесполезный кунай в ладони. Оглушительный щебет прекращает бить по ушам, а на месте холода теперь растекается тепло — кровь — и Сакура пятится назад, падает вниз, приседает и зажимает рану, а когда снова смотрит, то видит перед собой не до боли родное лицо, а спину. Снова. — Уходи. — Последнее, что Саске говорит ей, даже не обернувшись. Катана одним изящным ловким движением складывается в ножны за поясом. Костяшки пальцев сжимаются в кулаки, трещат и хрустят от напряжения. Сакура поднимается на ноги, пошатываясь. — У тебя, — получается отчаянно, — у тебя кровь, давай я… Вылечу тебя. Затяну раны. Заберу всю твою боль, хоть и знаю, что не выдержу даже малой её части. Саске всё же останавливается и оборачивается. В этот момент внутри всё скручивается в один комок горечи, а слёзы предательски усиливаются. Сакура быстро утирает их грубым движением, зная, что они ему не нравятся, и говорит уже твёрже: — Я могу помочь. — Он смотрит через плечо теперь уже чёрными глазами абсолютно пусто. — Мне больше ничего не нужно. Саске медленно оборачивается, будто секундно сомневается, а Сакура в этот момент не может поверить в происходящее. Неужели и правда сейчас не уйдёт? Неужели доверится? И тут становится видно: одной рукой он зажимает бок. Аккуратно и ненавязчиво, так, чтобы не обнажать, что ему приходится терпеть боль. Лицо остаётся полностью невозмутимым, теперь даже лишённым прежней угрозы. Просто холодным и пустым. Его молчание Сакура расценивает как знак, чтобы вмиг сократить расстояние между ними. Делает это все ещё не веря, все ещё опасаясь, что её тело вмиг может оказаться раздроблено твёрдым ударом. Пятно разрослось ещё больше, и теперь стало заметно, что ткань под напряжёнными бледными пальцами изорвана. Бой был серьёзнее, чем показалось изначально. Взгляд мечется по груде тел, выискивая того, кто смог ранить Саске, но их слишком много, поэтому опознать его не получается — может быть, этот шиноби смог уйти. Среди трупов мелькает протектор со знаком листа. Сакура снова утирает слёзы, делает глубокий вдох, который получается слишком надрывным, направляет чакру в пальцы и шагает ещё ближе. Саске медленно убирает руку и откидывает рукав с плеча. Теперь ей нельзя смотреть в его лицо ни в коем случае, чтобы не потерять концентрацию. Чтобы не потерять секундный момент этой крупицы близости, который до сих пор кажется нереальным, невесомым, практически хрустальным. Её руки дрожат, и она злится на себя, но повреждённые ткани восстанавливает ровно. Ранение и правда пугающе тяжёлое, с таким, должно быть, сложно даже просто стоять на ногах. Но Саске стоит, и даже не пропускает ни одного лишнего вздоха, пока она лечит его. Сакура старается, отдаёт всё, что может, окутывая теплом своей чакры его кожу, но в какой-то момент чувствует, как её руку резко отстраняют. Саске натягивает рукав обратно и запахивает белую ткань. Всё происходит так быстро, что она даже не успевает погасить зелёный свет. — Достаточно, — говорит, еле размыкая губы, и отступает назад. Сакура поднимает взгляд, чтобы в последний раз всмотреться в его черты, старается запомнить каждую деталь, зная, что будет прокручивать этот момент в голове ещё множество раз после его ухода. Хочет сказать, что она ещё не закончила лечение, что она может полностью избавить его от боли — но слова проглатываются. Сакура понимает: ему это не нужно. А ей это не под силу, как бы она не пыталась. Последний взгляд в невыносимо красивое лицо, последний пойманный взмах его чёрных ресниц, и вот, его фигура растворяется в пространстве. Исчезает так легко и быстро, что кажется, его и вовсе здесь не было. Только отголоски ядовитой чакры в воздухе, запах крови и электрические импульсы в кончиках пальцев говорят об обратном. Убеждают Сакуру в том, что это была не иллюзия, что она это не придумала, как обычно делает. Сакура не знает: растворилось ли его причиняющее боль «спасибо» в воздухе на самом деле. Губы тихо шепчут в пустоту что-то похожее на просьбы не оставлять её. Что-то похожее на сухое, безответное «вернись». Сакура заставляет себя пойти прочь с пустыря, заваленного мёртвыми телами. Своё плечо она залечит потом.