Манюня

      В нем чувства бурлят, как в котле старой ведьмы, он зол как никогда: на себя, рожу автоматную, зол; на брата зол, что под горячую руку попал; на пацанов зол, что отпор дать не смогли; на Дом Быт этот сраный зол, что обманули, унизили. На весь мир зол. Понимает, что вины пацанов в ситуации нет, но он же не может по-другому, принять свою неправоту, как есть, а может лишь искать себе оправдания. Он же Владимир Кириллович Суворов.       Понимает он, что виноват, что не справился с группировкой, но не принимает оплошности, не привык. Поэтому сам не осознает в каком направлении и зачем на ватных ногах несется. Желание одно – отыграться. Это он любит больше всего на свете, показывать, что прав, что справляется, что не делает никогда никаких проступков. Потому и заходит в «Снежинку», полный уверенности, что все приклонят перед ним, Суворовым, колени.         И влетает уверенно, и говорит вроде бы, тоже, но чувствует же, скотина, что все идет не по плану. Чувствует, что план его гениальный по швам трещит, когда Желтый ему в лицо скалится. Чувствует, что злость еще сильнее накрывает. И в глаза его смотрит, ужасно похожие на глаза любимой женщины. Мельком о Наташеньке вспоминает, о глазах ее прекрасных, о улыбке смущенной. На мгновение понимает, что урвал чью-то мечту. Хоть где-то он оказался первым.         Сжимает кулаки, когда Желтый на уступки не идет. Слюной готов брюзжать, видя, как он уверенно ему в глаза смотрит, как смеется, с дерьмом его сравнивая. И даже когда лежит на полу не перестает авторитетом своим на него давить. Желтый все знает, понимает, что последние минуты свои доживает. И ему тоже, на удивление, есть кого вспоминать. В сердцах с пацанами прощается, не зря, думает, Цыгану заранее рассказал о том, что умирать готов и наказ дал, чтобы о Маньке его позаботились, не хочется ему ее одну оставлять, но и он по-другому не может.   – «Прости меня» говори. – бросает Суворов, руки его подрагивают. Жаждет его нутро победы и абсолютно ему неважно какой ценой.   – Пошел ты . – отвечает и животный азарт в глазах во всей красе демонстрирует, позлить его хочется. Напоследок, как говорится. - Что, Адидас, загнулся, м?  Думаешь, отыграешься? Улица такого не одобряет. – Говори. Говори. – повторяет и, вот-вот, слюной все-таки брызнет. Дуло пистолета на него направляет, запугивает. А ему все равно, смотрит на него оппонент как умалишенный, головой вертит в отрицательном жесте.   – Ну, давай. Давай-давай. Стреляй. – так просто, будто никто его больше не ждет, будто никто и вовсе не ждал и не будет. Сказал уверенно, будто и терять ему теперь нечего и некого, а Вову это еще больше заводит, рукой дергает, но пулю не пускает. – Давай, ссыкло. Стреляй. – выплевывает ядовито, а для Вовы это – как для быка тряпка.        Выстрел.       Окутывает его звенящая тишина. Видит Суворов перед собой его тело и только сейчас начинает осознавать, что убил человека. Плевать, что гада редкостного завалил, но он же тоже человеком был. И руки трясутся не от злости, а от страха, и только сейчас он вспоминает зачем пришел сюда, за кем.         Оборачивается медленно, боязливо. Видит девочку потрепанную, от страха сжавшуюся в комок и подлетает к ней пулей, смотрит в нутро ее, а в голове брат радостно ее называет Гулей. Гулей Суворовой. Понимает, что нет больше Гули, тем более, Суворовой. И отмечает категорично, что никогда бы она не стала частью их семьи, совсем не та порода.   – Поехали домой, сестренка. – нежно говорит, обманчиво, чтобы поверила, что ничего с ней больше не случится, чтобы поверила, что и не было ничего.          Гуле хочется верить. Ноги ватные ее совсем не держат, и она позволяет Вове себя донести до машины, сама молится про себя, чтобы скорее дома оказаться, к матери прижаться и все забыть. Хочется к Марату в объятия, но знает прекрасно – теперь нельзя. Раньше нужно было и обниматься, и целоваться. И думать о будущем тоже стоило раньше. – Домой. – шепчет тихонечко, голоса своего не слышит и не смотрит на того, кому говорит. Адидас кивает, но едет далеко не к большой панельке, где живут Ахмеровы. Какое-то животное внутри него потешается над бедной девочкой, а он и не спешит его прогонять, не спешит приструнить.         Едет он к пацанам, хочется ему похвастаться победой над Дом Бытом, хочется ему и Гулю показать брату, чтобы дурак малолетний сразу все понял. И бедная все понимает, плакать начинает все также тихонечко, чтобы он не заметил. А он замечает, животное внутри него кормится, облизывается. Принимает он, где-то глубоко в душе, что ему девочку жалко, но кому легко в такое-то время?        Думает больше о Наташеньке, когда дверь машины открывает и бедняжку за собой волочит. Думает о себе, когда ее усаживает рядом с Маратом, когда говорит о том, как Желтого застрелил. Королями Казани их объявляет, вторит надписям на гаражах – «УКК» теперь точно реальность. Плюхается грузно, командует аптечку ему принести и наблюдает, как братишка к грязнушке прижимается, спрашивает, трогает любя. Скалится. Не быть ей никогда Суворовой, но попытка была хорошей.   – А че было-то? – спрашивает Турбо в очередной раз, теперь больше о Дом Быте. Нравится это Вове, но он лишь головой мотает в сторону, мол, потом разговор будет. А он будет, обязательно будет, но не с ним и не при нем. Все само собой разойдется.       И расходится же! С его ладони песок сыпется быстро, а он наблюдает со стороны, как слушок с одной головы на другую прыгает, вслушивается, как Алена из уст в уста передает «проверенную и достоверную информацию» и закуривает блаженно. Больше это не его проблемы, да и таковым никогда не являлось. Маратке простым языком объясняет, что было и что их двоих ждет, диву дается упертости брата, но это не его проблемы. Будь, что будет.

***

      Когда Наташа предлагает съездить к ее родне, он, не задумываясь, соглашается. Бросает ей также невзначай о том, что заберет с собой в Абхазию и улыбается, как мальчишка, когда та, светясь от счастья, кивает ему и целует. Что может случится? Рядом с ним любимая женщина, кажется ему, когда она нежно носом по шее проводит, что не было никогда прошедших событий. Верит он в «них»: что и свадьба будет, и детки. Приезжают они только ближе к ночи, но тетя Нина все равно встречает их, поскорее предлагая зайти в натопленный дом. Отмечает, что тетке он нравится и сам себе улыбается, Наташу целуя в макушку. Повод для встречи хоть и грустный, но Нина лепечет-лепечет о том, как давно не виделись, как скучала, как рада приезду и жениху. Наташу его она целует по-семейному в обе щеки, лоб и уголки губ. И к нему тянется, а он, джентльмен автоматный, сам подставляется.   – Где он? – шепчет его Наташенька, обувь снимая и надевая валенки.   – В сенях. – шепчет в ответ и ждет, пока гости снимут верхнюю одежду. Вова осматривается, детали зачем-то про себя отмечает: совершенно обычный, даже в какой-то степени уютный дом, нет в нем ничего особенного, он такой же, как и все остальные в этой деревне. Настолько в себя уходит, что и не замечает, когда оказывается напротив открытого гроба, над которым девушка, в слезах утопая, содрогается в трауре.         Наташа подрывается с места к ней, опускается на колени, руками ноги ее обхватывает, головой прижимается, умоляюще. А у той плечи дрожат, ладонью сжимает холодную руку в гробу, а второй по волосам его Наташеньки проходится, успокаивающе.   – Манюнь. – зовет ее золовка, а та как в трансе все гладит-гладит, еле-еле губами шевеля, шепчет ее имя в ответ.  – Манюнь, что же будет? – она лишь глаза закрывает, слезами разбрасывается. Не знает она ничего, не понимает, как ей теперь жить, крепче руку его сжимает, думая согреет, желая почувствовать, как он сожмет ее в ответ.         А Наташенька все говорит что-то, руками гладит, носом также шмыгает, а Вова на гроб смотрит, глаз не сводит, представляется в голове, что покойник глаза откроет, пистолет достанет и также безжалостно, как и он его, застрелит. Но тело синее не двигается, ни малейшего звука не издает. В сени заходит тетя Нина, рукой рот прикрывает, глаза жмурит от картины душераздирающей, и также спешит к ним, гладит обеих, но первую сильнее к груди прижимает, плачет навзрыд вместе с ними. А Вове смотреть неприятно. Уйти хочется, да держит что-то. Было в той картине что-то красивое, заставляло это что-то сердце в пятки убегать и возвращаться на место.  – Машенька, хорошая. Миленькая моя, дорогая. Не реви. Пожалей себя, деточка моя. –приговаривает, а та вырывается, задыхается, головой в разные стороны крутит. Ясно дает понять, что не сдвинется, не уйдет никуда, и чуть ли в гроб к нему не ложится, обоими руками лицо его обхватывает, заглядывает. На грудь к нему ложится и чуть ли не кричит, голос до хрипоты срывая.         А он стоит и глаз отвести не смеет, горевала бы о нем также Наташенька? Представляет он ее в трауре и слезах, и сердце сжимается. Нехорошо получается, но делать-то нечего. Не знал он, что у подонка этого жена есть, а если бы знал, то что? Все равно бы пулю ему в сердце пустил.   – Манюня. – зовет ее Наташенька, вставая с колен, и вместе с теткой пытается ее от него отвести. А она зовет его, умоляюще, жалобно зовет, хватается за него мертвой хваткой и с места не двигается, давится уже слезами громко и муторно, когда все-таки на полу оказывается, за края гроба его держась.   – Что ты, моя хорошая...– приговаривает Нина, охая, за сердце хватаясь и поворачиваясь быстро к иконам, молясь и крестясь. – О себе подумай, дура, ой, что творишь! – не боясь высказываний, сквернословит она перед ликом Богородицы, поднимает ее вместе с Наташкой, а она ни в какую: ничего и никого не видит перед собой, не осознает; ног не чувствует и не понимает, что от нее хотят.   – Манюнь, прекрати, успокойся, ты ему не поможешь, ни лучше не сделаешь, ни хуже! - ругается громко Наташа, сильнее ее потягивая на себя.         И у Вовы сердце останавливается, когда ее к нему лицом поворачивают. На мгновение ее с Гулей сравнивает, отмечает, что выглядит она хуже, что мучается она больше. И хочется ему отчего-то улыбнуться ей, но он стоит, не двигаясь, не дыша, в глаза ее пустые смотрит, на нее всю смотрит – израненную и измученную. И взгляд ниже опускает на живот круглый и понимает, идиот, что наделал. По-настоящему понимает только сейчас, когда ее женщины уводят из сеней и он остается один на один к нему. Душно. Что ж ты не сказал, Желтый, что у тебя жена ребенка ждет? Чего сам не сопротивлялся?         Отвлекает его прикосновение Наташкиной руки к плечу. Она к нему прижимается и вздыхает, а он ее ладонь в своей сжимает, пока тетка вновь в сени не заходит, извиняясь за невестку. Подходит к гробу и смотрит на сына, рукой ему волосы приглаживает.   – Что ж ты нас оставил? – спрашивает в пустоту, пока Наташа к ней не присоединяется, костюм его осматривает, складки норовясь расправить.   – Все равно скомкает. – бросает женщина небрежно, но без злого умысла.   – В свадебном костюме хоронить будем. – прикрывает глаза Наташа, констатируя этот факт для себя одной, и проходится ладонью по дорогой ткани. – Помню, как в Москву за ним ездили всей семьей, а Маньку оставили. А потом, наоборот, его оставили, когда за ее платьем ездили... Как она без тебя будет? – обращается к нему, а потом голову в сторону любимого поворачивает, который до сих пор стоит в дверях. И он понимает без слов, садится на стул и руки в замок сжимает, иконы осматривая. Помолиться бы, да за такого, как он, не хочется. Слушает молча бабьи разговоры.   – Хорошим был. Помогал, даже когда не просили, приезжал с Машей часто, то калитку, то баню починит, и она помогала, то на огороде, то с ним с калиткой. Какая любовь у них была... Душа в душу столько лет жили, ни разу не ссорились. Детей хотели, а оно вон как получилось. – говорит Нина специально Суворову, а ему слушать не хочется, выйти хочется, не заходить больше. Наташу хочется забрать и прямо так налегке увезти в Абхазию, но не может, из уважения и любви к ней одной слушает.   – А как счастлив был, когда Маня забеременела. Пришел ко мне в больницу с цветами, говорит: представляешь, Ната, я самый счастливый человек на земле в третий раз! В первый – когда ты родилась и я тебя крохотную на руки взял, во второй – когда на Машке женился, а третий сейчас, когда у нас с ней ребенок будет. – носом шмыгая, вспоминает она, опускаясь на стул, на котором до этого сидела его жена.  – Хорошо, что приехали. Она двое суток, не вставая, сидела здесь и слезы лила, никого не слышала, о ребенке не думает совсем. А что с ней было, когда это случилось, я сама, думала, в могилу отправлюсь. Колька ее привез всю белую, будто мертвую, не реагировала ни на что, имя его повторяла, не останавливаясь. Никому не разрешала к нему подходить сутки, меня прогоняла. Сама его обмыла и одела, сказала, за ним пойдет, в гроб к нему ляжет. Дура. – вновь к иконам поворачивается, креститься, краткую молитву проговаривает и поклон быстрый делает, чтобы спокойнее на душе стало. Но знают все, что не поможет.  – Бедная...        Ну не мог он больше этого вынести. Встал со стула, взглядом окинул комнату и вышел, ни на что не обращая внимания, сапоги свои быстро надел, куртку накинул на ходу и полной грудью вздохнул, как на улице оказался. Плюхнулся на скамейку у дома и глаза прикрыл, все переваривая. Как Наташке в глаза смотреть? Как жить-то дальше? Это он, Суворов, ребенка оставил сиротой, а девушку вдовой. Это он видак сказал спереть и это он не умеет проигрывать.         Снег захрустел под чьими-то шагами, Вова дернулся, испугавшись, и взгляд в темноту устремил. Сердце удар, как на наковальне, пробило, когда он Машу увидел, как тень темную и еле заметную, в одном только траурном платье в дикий мороз. Она маленькими шажками шла со стороны бани с охапкой дров, их к себе прижимая. Остановилась рядом с ним и пустым взглядом его вновь одарила. Плечом дернула легонько, чтобы дверь открыл, и он открыл, помог ей в дом зайти, дрова к печке положил сам. А она на улице стоит, на фонарь одинокий глядит, и не чувствует совершенно мороза, стоит и будто бы нежится, словно не зима, а лето на дворе.   – Дрова наколоть надо, топить нечем. У нас больше некому. У меня сил не хватит.  – говорит хрипло, на него смотря, а тот кивает, не думая. Не колол он до этого дров особо, но как отказать? Все-таки, он виноват. И выходит из дому, куртку свою снимает и на ее плечи накидывает, чуть сжимая, видит, как она глаза прикрывает и слеза одинокая по щеке катится, и борется с желанием обнять ее по-семейному, и сесть в машину, уехать далеко-далеко от них всех.        Маша кивает обессилено, поворачивается и идет в сторону бани, где полена лежат. Смотрит, как он пытается казаться мужчиной и о Вадюше своем вспоминает, сравнивая. Куртку на плечах чувствует, как груз, но снять не торопится. Вещь же чужая. Пытается Вова не упасть лицом в грязь, когда полено пополам рубит, от взгляда ее убежать хочется, скрыться. Будто знает она многое, страх необъяснимый с ней рядом вьется и к нему тянется. И рука в воздухе виснет, когда она его по имени называет.   – Легче стало? – спрашивает его, а он сразу все понимает. Понимает, но все равно в дурочка играет, смотрит на нее, ждет, что дальше скажет. На его удивление, она продолжает спокойно и даже не душит его своим взглядом страдальным.   – Не бойся, я, как ты, стрелять не умею. – говорит, словно шутит, играется с ним, а сама, голову отвернув, слезы роняет. – Знаю я все.   – И кто сказал? – спрашивает, топор в сторону отбрасывая.   – Он и сказал.   – Ты со мной не шути. Что сделаешь за муженька своего? Стрелять не умеешь, топором зарубишь? Или ночью подушкой задушишь? – Я Наташе того не желаю, но то неизбежно. В Бога веришь? За все отвечать придется, не передо мной или собой, а перед тем, кто выше нас всех стоит, кому понятия ваши неведомы. – голос ее в тишине темной эхом отзывается в голове, и его это злит, не понимает он ничего.   – Проклинаешь меня? – лыбу давит, рожа автоматная, и в кармане джинс нащупывает сигареты.   – А ты и так, сам себя проклял. В Афгане, когда товарища предал.         Сигарета из рта выпадает и теряется в белом снегу, как и она, теряя сознание, чуть не ударяясь головой, в сугроб падает. Смотрит он на нее и поверить не может, что она знает. Никто не знает, как он в Афгане воевал, все, кто там, кроме него самого, в могиле. Животное в нем смеется, припоминает ему, как все было, а его гнев охватывает мгновенно. Хочется ее зарубить, чтобы поскорее к мужу отправить, но дергает себя от мыслей этих. Нет, он не убийца.   – Вова! –кричит ему Наташа, когда видит, как он на руках Машу несет без чувств. Понимает, что случилось и кивает, помогая ему ее донести. Целует его благодарно, когда спать ее смогли уложить и везде свет потушили. Прижимается к нему и грудь целует, поглаживая, как любит говорит, а он ее одной рукой к себе прижимает и думает.   – Странная она, ваша Маша.   – Почему это?   – Заговорила со мной, пока я дрова колол, да о том, о чем никто не знает.   – О чем?   – О том, как в Афгане служил. – хочется ей рассказать, но не может, вокруг да около походить хочет.  Да и знает он прекрасно, что никогда и ни кому не расскажет, тоже все с собой в могилу унесет. – Такое бывает. Она травы собирает, свечи жжет. Людям, у кого что случилось, помогает и никого не оставляет. Бывает скажет кому-то что-то и то обязательно случается. Она мне давным-давно сказала, когда я тебя встречу.   – Да ну? – ухмыляется Суворов и глаза на любимую косит, а та распаляется, приподнимается и в глаза ему смотрит серьезно, копной блондинистых волос раскидывается. – Зуб даю! Это на свадьбе их было, я тогда сидела рядом с ними за столом, понюхала стопку первый раз в жизни. Пока старшие танцевали, расплакалась, что я некрасивая и никто меня замуж не возьмет. А Маня меня утешала с Вадимом. Мне тогда лет 13 было, если не меньше. Она сказала, что я медсестрой буду и встречу своего суженого в больнице, я тогда еще больше разревелась, потому что не хотела медсестрой быть, как наша баба Люда, а потом я от мамы подзатыльник получила, потому что баба Люда ее подруга закадычная. Правда, сказала она еще, что сложно с ним будет. – улыбнулась Наташа и потянулась к нему за поцелуем, а он на нее навалился всем весом, в глаза заглядывая.   – Неужели сложно со мной?  – Представить себе, Суворов, не можешь насколько! 

***

      Утром Машу нашли в сенях и снова она сидела с ним, сжимая в руках ткань его свадебного костюма. Тетя Нина, вместе с ними зашедшая в комнату, покачала головой и стала ее будить. У Вовы предчувствие было нехорошее, но мысли об этом отходили на задний план, когда рядом стояла его Наташенька и держала его за руку. Сегодня же они уедут и он навсегда об этом забудет.         Маша до прихода батюшки была молчаливой, ни крошки в рот не взяла, как бы ее не уговаривали, как бы Наташа не пыталась запихнуть в нее хоть кусочек, переживая за ребенка. Она лишь воды выпила и села рядом с ним, на иконы смотря. Песню завыла, никому неизвестную. Людей встречала слабым кивком, а пацанов, всех, кроме Цыгана, рукопожатием, пусть и не принято так, возражать никто не смел. Цыган сам не удержался и обнял ее, быстро-быстро, как будто она была раскаленной сталью. Как никак, друг другу они не чужие.        Не мог Вова там находиться. Чувствовал атмосферу и в пламя свечи смотрел, боясь все увидеть там. Задувая ее, посочувствовал ему, в самом деле, с ребенком поздравил, хоть и глупо. Видел, как Наташа с Ниной Машу под руки несли до буханки, но уже не чувствовал ничего, отпустило. Сидел рядом с Наташенькой, прижавшейся к его плечу, а перед ним Маша, смотрящая сквозь него в пустоту. Она все также была молчаливой и не обращала внимания на разговоры и вопросы со стороны. Она сидела, не двигаясь, слившись с обстановкой.         Вова думает, что получил от Цыгана заслуженно, но обидно ему до жути, что Наташа его и слушать не стала, ушла без него, взяв под локоть Машу. И слава богу, что он не пошел за ней. Все, должно быть, знают. Ждет смиренно у автобуса и скуривает пачку сигарет. Не нравится ему здесь совсем. С водителем говорит о ерунде, лишь бы отвлечься от наводящих мыслей. Спросил он у нее сегодня, о том, что та ему сказала у бани. А она не помнит, плечами повела, не сказала. Ни слова за сегодня не сказала, за исключением молитвы. Не виноват он. Не виноват.   – Ты только держись. – просит Наташа, когда они походят к месту.         Не может Маша смотреть, как его под землю опускают, не может себя осилить и бросить к нему горстку земли. Надеется, что он сейчас глаза откроет, увидит, что хоронят его живого, а потом ее обнимет, скажет, как любит, как ребенка любит и ждет. Отсчитывает в голове секунды, а губами имя его шепчет. Подходит к яме под руку с золовкой и наклоняется, чтобы горстку набрать, так и встает на колени, головой машет в сторону, чтобы не мешали. Руками по земле рыщет, время специально оттягивая.       Слишком мало она на него смотрела, боится, что как под землей его скроют, так она о нем сразу же забудет. Бросает три горстки земли и носом шмыгает, слышит, как другие бросают, как говорят слова сожаления и выть хочется от безысходности. Она его больше не увидит, никогда больше не сможет к нему прикоснуться, никогда больше не услышит его любимое и самое нежное «Манюнь». Не будет она больше ждать его дома, не будет больше с утра его собирать на работу или на встречи с пацанами, самих пацанов тоже больше не будет. Не будут они больше собираться в «Снежинке», празднуя чей-то праздник. Она будет учиться жить без него. И, честно говоря, она не понимает как. Понимает, что эгоистка и с ней есть память о нем и их любви, и сейчас эта память пинается внутри нее, разделяя с ней общее горе. Все теперь будет по-другому. Без него будет. Ужасно будет, она знает. Понимает, что навряд ли одна справится, но у кого помощи просить? Они остались вдвоем – она и их ребенок.         Слезы беззвучно падают на снег под ноги, когда его гроб закапывают и устанавливают деревянный крест. Помнит она прекрасно, что разговор был давным-давно перед свадьбой, и что сказал он, чтобы в случае чего хоронили его только под крестом, чтобы тяжело не было под камнем. Тогда они оба смеялись, он получил слабый подзатыльник от нее, а она от него поцелуй. И помнит, что тогда же и начали планы строить. И планы-то осуществились, все, кроме одного, самого главного – умереть в один день и в старости. Сегодня-завтра она уедет в Казань, а с Казани во Владивосток, к себе на родину, в его любимый город, где они пару лет назад купили трехкомнатную квартиру.         Дрожит, когда Наташа к ней прижимается, также слезы роняя. Помнит, как они с ней маленькой играли, как втроем на кухне сидели и чай пили с пирогами, как со школы за ней приходили и та с гордостью говорила, что они ее родители, а потом от настоящих по ушам получала. Обнимает ее, волосы поглаживая, когда она всхлипывает, песни траурные от старушек услышав, отмечает для себя Маша, что Наташа уже совсем взрослая. И улыбается слабо, вспоминая, как Вадим ее ухажёров отпугивал, как принять не мог, что она уже выросла и на дискотеки не хотел отпускать.         На колени падает, когда все расходятся, лицом к земле прижимается, пропуская ее сквозь пальцы. Наташу просит с ней побыть немного, как самого дорого человека, и та соглашается, садится на скамеечку аккуратную, в небо взгляд устремляет. Они остались втроем, как в старые-добрые.   – А помнишь, как вы со мной в Москву ездили, в зоопарк? – начинает Наташа, слезы утирая ладонями.  – Помню. – отвечает Маша и пальчиками трогает цветы, думает, что в следующий раз посадит его ромашки любимые. – Ты тогда жирафа испугалась и тебя Вадюша на спине нес, чтобы ты также всех видела свысока.   – Вы меня тогда еще потеряли.   – Не было такого.   – Было-было, я мороженного захотела, а вы друг другом так увлечены были, что Вадим мне сказал дойти самой. А потом вы меня искали.   – Не помню такого. – улыбнулась Маша, что-то да припоминая.   – Было-было. Он всегда с нами будет, Манюнь. Он же нам обещал, что присматривать будет откуда угодно, помнишь? Когда руку сломал и в больнице лежал, а ты так испугалась, что подумала, что он при смерти. – вспоминала Наташа.  – Помню. Ты тогда так плакала, верещала на всю больницу, чтобы его домой отпустили, и он с тобой про Тимура и его команду почитал.  – Ну отпустили же.   – Отпустили...       Они замолчали, слушая говор пролетающих ворон. Каждая думала о своем, но все это было связано только с ним. Обе прокручивали жизнь с ним и думали, какой она будет без него.   – Вставай. – скомандовала Наташа.  – Я еще немного полежу с ним. Мне кажется, я сердцем его под землей слышу, и малыш слышит, пинается несильно, когда я о нем думаю.   – Я верю. Но небезопасно это, ты ничего не ешь, на улицу выходишь раздетая. О себе не думаешь, о ребенке подумай. Вы его так любите, ждете. Вставай. Вставай, кому говорю! Съешь что-нибудь. – просит она, прижимая ее к себе, сидя на скамейке, а сама вдаль смотрит. И улыбается, когда слышит, как фантик конфеты разворачивается.   – А почему места так много? – спрашивает она, подавая ей пятую конфету.  – Для меня одно место рядом с ним. Мы с ним хотели так, в один день, ты же знаешь. Он сам место это выбрал, сказал, красивое, потому что три березы стояли, но их срубили давно.   – Ты только не вздумай. И без берез здесь красиво, хорошее место.  – Не вздумаю. Надо жить дальше. Но мне здесь не нравится, далеко очень, добираться трудно будет.   – Далеко? Мы же...Манюнь...Куда же ты собралась? - раскрыв от удивления и осознания глаза, прощебетала золовка, чуть уголками губ улыбаясь. – Во Владивосток. Не знаю, как тете Нине сказать, со мной она не поедет. Мы хотели туда перебраться насовсем годика через два-три, когда малыш подрастет, а похоронили бы нас здесь, на его земле. Теперь...   – Ну-ну, тише. Будете приезжать на праздники, как и мы с Вовой, мы с ним в Абхазию собираемся, представляешь? Будем ездить друг к другу, как на курорты. Все хорошо будет, вот увидишь.   – Знаю, Наташенька, знаю. Мы справимся. – и поцеловала ее в макушку.  Они постараются.

***

– Обязательно позвоните, как приедете, слышите? И варенье лучше сразу отройте, с чаем попейте с дороги. Наташенька, я тебя очень прошу, не забывай о нас, ладно? Пиши, звони. Не пропадай, хорошо? – говорит Маша, держа ее за руки, а после обнимает. – Звони обязательно.  Ты у меня одна осталась самая близкая. – Не плачь только больше. Ты свое выстрадала, мы обязательно позвоним, как приедем, обязательно варенье откроем, да, Вов? – он кивнул и выкинул окурок в сторону. Не привык он к такому, да и на Машу смотреть не может, хоть и понял, что она не помнит, какой черт за нее говорил о его службе в Афгане.         Наташа села в машину и сразу же поцеловала Вову. Она любит его и готова простить ему все. Тем более, Маша, узнав все, лишь кивнула и благословила их союз. Ей жаль и очень стыдно, но ничего с собой поделать не может – без него жизни не видит, как и он без нее.   – Поехали? – спрашивает он.  – Поехали.   – Потом сразу в Гагры.   – В Гагры.  

***

– Мама, когда мы приедем? – спрашивает мальчик, сжимая в руках солдатиков.  – Да, мам! Долго нам еще ехать? – подхватывает второй.   – Скоро. – отвечает Маша и сворачивает на повороте, постепенно набирая скорость. Они немного опаздывают.   – Отдай, это мое! – верещит один, когда замечает, что брат под шумок забирает его игрушки себе.   – Так, не кричать, не драться. Степа. Женя, играйте вместе, иначе я вас оставлю здесь, а сама уеду.   – Но ты же не оставишь...– испуганно тянет Степа, отдавая все, что взял. – Я тоже хочу в солдатиков.  – Конечно не оставит! – поддакивает Женя. – Я тебе дам только одного, не потеряй, как в прошлый раз!         Маша улыбается, наблюдая за сыновьями, в очередной раз подмечая какие же они разные. Краем глаза смотрит на соседнее сидение и моргает, смахивая подступившие слезинки. Представляет его, любимого, сидящего рядом и говорящего о том, что они скоро приедут. Сколько лет прошло, а у нее так и не получилось его отпустить, свыкнуться с мыслю, что его нет. Она говорит с ним по вечерам, иногда ставит четыре кружки на стол и пьет из двух. Мальчикам рассказывает о нем часто, фотографии показывает, даже некоторые видео со свадьбы в семидесятом году и не только. Но они маленькие, многого еще не понимают, за то знают, что папа у них есть и он лучший из лучших. Похожи они на него сильнее, чем на нее, поэтому любит она их фотографировать, ставит их фотографии рядом с его и любуется. Целует на ночь за них двоих и сама играет в их жизни роль и мамы, и папы. Что-что, а характер у нее закалился, сама она очень поменялась.         Как и ожидалось, Дом Быт распался. На руках Манюни Желтухиной, помимо двоих младенцев, оказалось дело мужа, его конкуренты и партнеры; пацаны, не знающие, как действовать дальше; а также Наташа Суворова и ее деверь с семьей. Вову Суворова посадили за убийство Вадима сразу после рождения ее детей и их росписи. Наташа на коленях стояла, в очередной раз вымаливала у нее прощение за Вову, и вымолила Маша у прокурора только 5 лет с особым трудом. Пригласила Наташу и ее новую семью во Владивосток, помогла Кириллу Суворову с лечением, там же дала Марату возможность получить образование. Пыталась налаживать бизнес и прогорала раз за разом, не зная всех тонкостей. Расширив его дело и начав новое, конечно же, не без помощи еще оставшихся связей отца семейства. Года суровые, но они держались и держатся вместе до сих пор.   – Мама, ну, мы скоро? Я есть хочу! – закапризничал Женя.  – Ты не наелся? Скоро уже приедем.   – Но ты это уже говорила!   – И скажу еще раз. Не капризничай, возьмите по конфете, чтобы не сбивать аппетит.         Сейчас они едут домой. Поводов для этого немало: Суворов отбыл срок, Марат собрался жениться на давней подруге Гуле, которая вместе с ним училась во Владивостоке после года разлуки из-за родни, увезшей ее в Крым после тех страшных событий, открытие нового дела в Казани, скоро день рождение мальчишек и хотелось отпраздновать его в кругу семьи.         Самая главная причина их приезда – сегодня у них с Вадимом годовщина – 18 лет со дня свадьбы и 25 лет с их первой встречи. Она всегда удивлялась, как так получилось случайно – и встретились, и поженились в один день с разницей в 7 лет. А он отвечал, целуя, что это судьба.         От воспоминаний отвлек радостный голос мальчишек, говорящий о том, что они, наконец-то, приехали. Она совсем не заметила, поэтому, шикнув на них, улыбнулась, говоря выходить из машины и тихонечко постучать в дверь. Мальчики кивнули на цыпочках подкрались к двери, пока она доставала сумки с гостинцами. Хотели было постучаться, как дверь открылась и на пороге их с визгом встречала Наташа, испугав Степу до слез, на крики и плач сначала вышел Вова, за ним Марат с Гулей, а следом Диляра с Кириллом и тетя Нина. Дом они расширили, добавив к нему пристройку для Марата и Гули, потому что жить на даче у родителей им обоим не хотелось.   – Степка, ну ты чего сразу в слезы-то? – удивленно-взволнованно спросила Наташа, опускаясь на корточки.   – Он всегда такой плаксивый. – вымолвил Женя, обнимая ее за голову.   – Я не плакса. – возразил Степа и для уверенности шмыгнул носом.         Наташа улыбнулась и обняла обоих, немного их приподнимая. Марат с Гулей подошли к машине и помогли Маше достать остальные сумки.   – И куда столько? – спросил Марат, поднимая две сумки разом.   – Радуйся, идиот, если тебе хоть что-то перепадет! – возмутилась Гуля, отвесив ему подзатыльник.   – Идиотом он будет, если сейчас надорвёт свою спину. – улыбнулась Желтухина и обняла Ахмерову, прижимая ее к себе, как дочку. – Ты так похорошела, Гуленька, как же мы давно не виделись.  – любила Маша Гулю, как и она ее, сердечно они друг друга любили, и слезы девочка лила страшные, когда поняла, что из-за нее Вадима убили, но все это в прошлом. Гуля ей благодарна, как матери, что приютила, с любимым дала возможность вместе быть. – Девчат, долго будете тут муси-пуси устраивать? – состроил рожу Марат и забрал остальные сумки. – Клоун. – вздохнула Ахмерова, наблюдая за женихом.  – Повезло тебе, Гуля. С ним твоя семейная жизнь будет полна сюрпризов.   – Я уже от них настрадалась!   – Вот-вот, а это только начало, Гуленька! – крикнул Марат, отнеся сумки в дом и направляясь обратно к ним.   – Давно не виделись, Королева! Пацаны-то как выросли! – игриво заключил Марат и налетел на Машу с объятьями.   – Да, и не говори, сама не заметила. И прекращай прозвищами своими раскидываться.   – Молчу, Королева!   –Иди уже, Суворов.         Маша закрыла багажник и заблокировала машину, посмотрела на крыльцо и улыбнулась, махая рукой всем остальным. С Кириллом Суворовым простым кивком головы не обошлось, он пожал ей руку, сказав, что нужно обсудить их совместную точку в Казани, на что Диляра недовольно скосила глаза, мол, ни секунды без работы. С Дилярой поцеловалась в обе щеки, ответно улыбаясь и обмениваясь комплементами. Наташа налетела похуже Марата, долго не выпускала сестру из своих объятий, а она и не была против, наоборот, сильнее к ней прижималась, шепча как скучала. Со свекровью три раза поцеловались в обе щеки и чуть подольше тетя Нина остановила губы на ее лбу, проговаривая, как давно ее не видела. Хотя прошло полгода с их последнего приезда, то мальчики заболеют, то машина в ремонте, то в работе завал.   – Здравствуй. – кивает Маша, когда доходит до Вовы, он кивает, закуривая сигарету. Совсем не изменился, за исключением прически, даже усы остались на месте.  – Здравствуй. – щурится он, дым выдыхая. – Манюнь, пойдемте скорее в дом, сейчас все остынет! – спохватилась Наташа, зазывая всех в дом.  – Поговорить надо. – бросает Суворов и смотрит на ее сыновей.   – Значит, поговорим. – кивает она и зовет мальчиков в дом.         И они говорят вечером, устроив шашлыки. По радио играет музыка, мальчики резвятся на огороде, Марат и Айгуль играются с ними же, громко смеются и визжат. Диляра рядом с Наташей и Ниной листают Бурду, а последняя сравнивает моду 94 с модой ее родного сорокового. Вова с отцом стоят у мангала, о чем-то переговариваясь. Маша сидит на скамейке и видит абсолютно всех, ладошку положив чуть подальше от себя, глаза закрывает и улыбается, тепло его чувствует и вздыхает. Глаза открывает, когда Вова подходит, но не садится рядом, а на колени встает перед ней.  – Вов? Ты чего...        И начинает Вова извиняться, как никогда не извинялся, чуть ли не плачет бывший Адидас, прощение пытаясь вымолить. А она смотрит на него удивленно, просит встать, но он не слушает. Все рассказывает: как товарища в Афгане сдал, как с животным внутри себя боролся долгие годы, как животное это заставляло его думать и действовать не по-людски, за Наташу извинялся, за родителей, долго душу изливал из-за брата и невестки его, что незаслуженно думал «не их порода», что сам ей жизнь испортил, как посодействовал издевательствам. В глаза ей не смотрел – стыдно было. На коленях стоя извиняться не стыдно, ошибки свои признавать не стыдно. Стыдно и страшно, что может его не принять.   – С колен поднимись, неудобно же... – просит третий раз Желтухина по плечу его дергая. – Суворов! – ругается она, со скамейки поднимаясь, а он ее за ноги обнимает, к ним прижимаясь.  – Прости меня, говорю! За все прости.         Маша, губы поджимая, глаза жмурит, изо всех сил стараясь не плакать. Не ожидала она таких откровений. Простила она его давно, когда Наташа также перед ней стояла и, рыдая, за него просила. Из церкви не выходила столько времени, грехи свои, любимого и его вымаливала. Груз с души сбросила, когда поняла, что не злится больше и не ненавидит. Вадим сам ей говорил – прощай, что бы тебе не сделали, с камнем на сердце не живи. И во снах он ей приходит и просит не думать, говоря, что сам их благословляет. Вова исповедуется ей, за все свои проступки отвечает, ибо понял он за пять лет свое существо и понял, что не так делалось в его жизни. Просит прощение долго-долго за то, что выстрелил, за то, что ее вдовой сделал, а детей сиротами, за то, что пять лет назад думал ее в снегу оставить, когда она без чувств в сугроб свалилась. Благодарил ее пламенно за то, что семью ее не оставила в беде, что против их союза не пошла, что Марату с Гулей помогла сойтись, а ему с ними помириться. За то, что сидел он лишь 5 лет, а не 20, как ему обещали. За все благодарил и за все извинялся.  –Прощаю. – шепчет она, вытирая слезы. – Простила еще пять лет назад, Вова. Вставай, дорогой, пока жена не приревновала.   – Сыновья у тебя хорошие. – говорит он, когда она по-семейному обнимает.   – Знаю. В церковь со мной сходи завтра. – говорит, как командует, и Суворов не смеет перечить.       Он все сделает, лишь бы не стыдно было с ней находится рядом. Он в ней теперь самого Бога видит и хочется ему самому в его святыню сходить, где точно он сможет груз с души страшный сбросить, как и она когда-то.       Не знал Суворов, когда в главу Дом Быта стрелял, что было тому, что терять, что ждали его и по сей день ждут. Подумать не мог, что через пять лет на коленях перед ней стоять будет, прощение вымаливая.