ANGST

– Доброе утро, солнышко. Его улыбка – не улыбка, а болезненный оскал, судорога от прогорклого копеечного кофе. Не согревает, но, как и положено раскаленному добела карлику, незримо истязает кожу ультрафиолетом. Я всё равно целую его в сальную макушку, не боясь обжечься. О работе мы не говорим, если говорим вообще. Не ходим на свидания ни с кем, кроме подозреваемых и свидетелей. Гуляли друг с другом то ли пару месяцев назад, то ли пару лет. Цветы я вижу только на похоронах и в проплывающих мимо кинемы витринах, но… Я, кажется, не в состоянии уйти. Как приходит к нам черная тощая кошечка, с которой Жан часами сидит у подоконника, так возвращаюсь в эту квартиру и я, каждый раз открывая дверь с молитвой: я не хочу снимать с люстры тело. А если придётся, я хочу успеть вдохнуть кислород обратно в лёгкие и заставить сердце биться, даже если придётся сломать пару рёбер. Мы не пара и даже не сожители. Гражданский брак – что-то из Граада или времен до диско, а в Ревашоле это называется симбиоз; работающий автономно аппарат жизнеобеспечения. Я беззвучно рыдаю, обнимая его колени и с силой, до слышимого скрипа грудины, толкаюсь макушкой в живот. Он откуда-то сверху, словно вдруг вынырнувший обратно из Серости Харнанкур, роняет голову, чтоб вдохнуть мои по-дешевому сладкие духи и подтаять на плече. Мы лежим то на полу, то на диване, как выброшенные на берег ошмётки китов. Пахнет гнильцой, но, на удивление, это не мы гниём заживо, а просто не вымыть ни из волос, ни из кожи, ни из одежды трупную вонь. Работа стала нашей жизнью, заменила еë, как заменяет никотин детишкам сладости. Смерти больше не нужна замануха в виде цветных фантиков и сахарной оболочки. Мы и так еë хотим: горькой, дерущей горло и лёгкие, грязной как пьяный секс, тающей на языке маркой. – Я люблю его, – хрипит Жан и сворачивается на полу в комок. Котята той самой чёрной кошечки вразвалочку бегут к нему и пищат, без конца пищат, липнут, тупо тычутся мордочками в спину, бедра, руки. Он выглядит как труп, пожираемый гигантскими муравьями. Я обнимаю его плечи и запускаю вглубь кокона руки, чтоб найти его ладони, чтоб спутать пальцы и превратиться в один большой ком из отчаяния, тоски, боли и котят. – Я знаю. Это нормально. Это хорошо. Любить – это хорошо. Его грудь вздрагивает – он набирает воздух, хочет на меня рявкнуть, но боится спугнуть котят, поэтому только выкручивает мои пальцы до боли. – Пиздёж. Так нельзя. Я слышу: “Я ненавижу тебя, ненавижу себя, как ты могла позволить мне тебя разлюбить, а полюбить его”. И мне наконец-то… так хорошо. Он больше меня не любит. Ему больше не больно, когда больно мне. Он больше не ловит волну – не бросается сломя голову в ледяной шторм моих мыслей, воспоминаний, истерик. Мы на разных берегах. Он на том, где есть спасатели, если что. Те, которые сами умеют плавать и знают, на кого первым делом надевать противогаз. – Можно, Жан. Я глажу его против роста волос, как пса, и целую плечо, висок, руку, переплетенную с моей. И у меня заходится сердце, щемит в груди от нежности, радости и боли, когда я вспоминаю в сотый раз как в первый тот день. Тот вечер. Тот взгляд лейтенанта Кацураги и робкую полуулыбку Жана. Касание сквозь перчатки. Одна на двоих сигарета – как поцелуй, реанимация "рот в рот". Завтра, когда он уйдёт на работу, я покормлю кошку, котят, а потом поеду куда-нибудь. Какой поезд будет первым, туда и поеду. В конце концов, я не хочу, чтоб ему пришлось снимать с люстры тело. Всегда легче, когда это делают те, для кого это стало рутинной работой. По себе знаю, насколько им это всë с годами становится безразлично.