Полюбить ошибаться

***

      Фуго сложный. До невозможности умный, почти что гениальный, но всё ещё жутко сложный. Он и сам это понимал. Понимал, что с момента их встречи что-то необъятно омерзительное и уродливое ютилось в нём. Это не смывалось никакими дорогими скрабами, не пропадало вместе с ороговевшими частичками кожи и не отдиралось вместе с кровавыми корочками. Это другое. Возможно, из-за этого он был таким вспыльчивым? — Не трогай меня, блять. — Фуго отворачивает лицо, продолжая с силой сжимать запястье Наранчи. Не всегда слова значат то же, что и действия. Он был сложным для понимания, для дружбы, для близких отношений. Невозможным, как попытки понять высшую математику умственно отсталым первоклассником.       Но Наранча старается. Наранча старается понять, искренне, до нервного хруста пальцами и боли на сжатых чужими руками гематомах. Наранче порой кажется, что Паннакотта похож на орех. Он не знает, откуда в его голове вообще появилось такое сравнение, но полагает, что оно очень правильное. Фуго и орехи почти анто...синонимы? Не столь важно. Сложно понять, что чувствует орех. Фуго же понять ещё труднее, порой кажется, что единственная базовая эмоция у него — раздражение. И орехи, и Паннакотта умело доставляли Гирге боль. Орехи физическую — Паннакотта сам мог прочувствовать языком эти неровно-режущие сколы на зубах. Фуго же доставлял иную боль. Наранче хотелось залезть ему под кожу, продираться через взъерошенные клочки нервов, просто чтобы обоим было не так сложно и больно. Фуго было больно любить. — Башку себе разбей, мудила. Может допрёт, что как еблан себя ведёшь, — Наранча огрызается, рукой зарывается Фуго в волосы и с какой-то яростной нежностью наклоняет его голову к себе, — воняешь. — Целует, вдыхая приятное сочетание запахов чистоты и мускуса. Наранча играет по его правилам.       Фуго не хочет любить никого. Любовь — попытка убежать от неопределённости существования. Это злонамеренная выдумка, выворачивающая органы наружу, из-за неё хочется убивать. То ли медленно и последовательно себя, то ли одним метким ударом объект любви. Любовь заставляет его разрываться на части, задумчиво смотреть вдаль и не смотреть на Наранчу. Не смотреть, не пялиться, не лицезреть черты его лица с большими красивыми глазами, веснушками и улыбкой с ямочками. Фуго чувствует, как его внутренний адронный коллайдер находит какую-то новую частицу атома, когда проникает языком в чужой рот, будто пытаясь добраться до самой сути Наранчи Гирги. Его накрывает какой-то кризис восприятия этого мира. Отстраняясь, замечает насмешливый взгляд. Нельзя не смотреть. — Не трогай меня. — Фуго резко пытается вырваться, сам при этом цепляется за майку Наранчи, как за оплот спасения. — Нельзя. Я бы рекомендовал тебе отъебаться от меня как можно скорее. — Нервно расцеловывает плечи, проходясь по каждой неровности на коже. Останавливается, смотря куда угодно, только не в фиолетовые глаза напротив, — ты ебаный дурак, Наранча. Нельзя так, нельзя. Нельзя так ошибаться. — Можно. Non sei un bugiardo. — Вдох. Фуго может говорить что угодно, Наранча не поверит ни единому его слову. Но он поверит витиеватому сердечку, которое языком Фуго выводил на его грудной клетке. Он поверит его сбитому дыханию, дрожащим холодным пальцам, скользящим по торсу. Поверит закрытым глазам и катящейся по щеке слезе. — Ты опять ошибаешься. — Паннакотта тяжело выдыхает, открывая глаза. – Ударение на другой слог, обмудок.       И Наранча ошибётся. Обязательно специально допустит ошибки, и еще не раз. Просто, чтобы понять. Просто, чтобы орехи не так сильно ранили полость его рта. Просто, чтобы Фуго Паннакотта полюбил любовь.