Незнание

Звонкий стук по стеклу отозвался в теле мурашками.

      Джед растерянно повернул голову, да так резко, что хруст позвонков щёлкнул о приборную панель, мышцы начало тянуть от боли. Заходящее солнце лениво золотило парковку редакции, из-за чего лицо человека, склонившегося у машины, очерчивалось не сразу. Привычка дёрнула вяло улыбнуться коллеге. В голове саднило желание оставить его там, за окном, переключить передачу и рвануть с территории, обдав Мэта мелким гравием и пылью. Но, пусть формально отпуск Олсена уже и настал, по-настоящему он начнётся лишь с щелчком замка собственной квартиры.              Медленно, с нежеланием, от которого немели пальцы, Джед опустил стекло. Вместе с прохладным осенним воздухом в салон вбежали стойкий аромат одеколона, звуки засыпающих улиц и дым. Мэт затянулся, пока тлеющий фильтр не обжёг фаланги, с хрустом втоптал окурок в землю. Он ухмылялся. За всё время работы здесь Олсен никогда не видел, чтобы эта мерзкая ухмылка слезала с красного лица.       - Ну что, Дже-Ди, долгожданный отдых? Бросаешь друзей, а? Оставляешь на произвол судьбы, хитрый ты говнюк.       Ещё не вышедший из глотки дым превращал и без того низкий голос коллеги в замедленную пластинку. Джед пожал плечами, силясь не дать уголкам губ опуститься в гримасу отвращения.       - Вы и без меня справитесь. Я упахался въёбывать за четверых, так что теперь вам придётся поднять задницы и делать хоть что-нибудь.              Единственное, что могло привлечь в Мэте - это его безразмерная тупость. Или наивность. По закону социума эти слова редко когда не значат одно и то же. Мужчина за окном рвано загоготал, вторя собакам в дальних закоулках улицы, а Олсен всё продолжал улыбаться, поддерживая иллюзию, что это всего лишь шутка.       - Чем займёшься-то, а, Дже-Ди? Поедешь куда-нибудь? К родителям, к девушке?       Тёмный взгляд скользнул от красного лица к приборной панели, ища хоть что-нибудь интересное. Но стрелки показателей ещё не двигались, минуты на встроенном циферблате как будто замерли, насмешливо растягивая бесполезный и противный диалог с не менее бесполезным и противным человеком.       - Да не знаю. Ещё не думал, не до того было, - слова с трудом проворачивались на языке, но мужчина понимал - чем быстрее он отстреляется, тем быстрее избавится от этих прищуренных бесцветных глаз, сверлящих скулу.       - Вот будь я на твоём месте, - напускная важность засквозила в чужом голосе. Джед видит тень тяжёлой руки, ложащейся поверх опущенного стекла, - то поехал бы куда-нибудь в портовые городки, нажрался и перетрахал всех местных девочек. О, ты слышал про туры к побережью? Ловля черепах, дайвинг, бунгало на пляже.       - Нет, - мужчина заметил, как неоновые чёрточки на часах сложились в новую цифру. Быстрее, быстрее.       - Моя мне все мозги этим вынесла. А я не понимаю, на кой хер вообще нужно ловить этих черепах, если всё равно не будешь их есть. О!.. А ты все вещи забрал из офиса? А то я так однажды забыл бумажник, потом в баре застрял, смотрю - нет его.              Олсен кивнул, выдавил смешок и снова взглянул в бесцветные глазки. Забавно, насколько точно белок и радужка могут передать сущность человека. Пресно, пусто, скучно. В голове проплыла мысль о том, насколько удручающе быть “моей” для такого… для этого. Ещё более удручающе - понимать, что своим Мэт навряд ли может назвать что-то, кроме дерьма, пока оно не смылось.       Джед уже видит, как приоткрываются тонкие синеватые губы. И прежде чем услышать просьбу подвезти, прежде чем ответить, что ему совсем в другую сторону (и он даже не хочет знать, где именно живёт коллега), Олсен быстро кивает, улыбается и тянет на себя ремень безопасности.       - Ладно, Мэт, поеду. Найду что-нибудь интересное, чем заняться.       - Вот это правильно, брат, правильно, - коллега лениво выпрямился, постучал пальцами по крыше седана. От этого стука по загривку снова скользнули мурашки. - Главное - делать то, что тебе интересно. То, что любишь. Если бы мне об этом сказали лет 15 назад, я бы может и не работал в этой помойке.              Улыбка с бледного лица сошла в момент, когда Мэт перестал видеть в окне что-то, кроме отражения своей заплывшей рожи. На пассажирском сиденье слабо покачивалась увенчанная сколами и разводами кружка - единственная вещь, которую Олсен брал с собой на работу. Редактор всё ещё помахивал широкой прокуренной ладонью, когда седан в закатной дымке утекал за поворот. Но Джед не смотрел в зеркала.              В квартире было тихо, темно и прохладно. В квартире не было щелчков клавиш, жужжания кондиционера и пиканья принтера. Мэта здесь тоже не было, хотя его низкий голос ещё зудел эхом где-то в барабанных перепонках. Здесь не было и Джеда Олсена.       Дэнни щёлкнул замком. Рухнул плечом в дверь. Уткнулся лбом в холодное дерево. По старым стенам зашелестел медленный усталый выдох.

      ____________________________________

             Вопросы о том, что же нравится Джонсону, что он любит, мало кто задавал. А если задавал, то мужчина наскоро обрамлял свою личность выдуманными вкусами и увлечениями, точно панцирем - для защиты от новых вопросов и попыток копнуть глубже, чем дозволено. Может быть поэтому и сам Дэнни никогда об этом не задумывался.       

Или настолько запутался в том, о чём врал, что уже даже не пытался найти себя в череде чужих документов и историй.

             Мужчина слышит, как запущенный компакт-диск начинает скрипеть. Проигрыватель жалобно попискивает. Дэнни наскоро нажимает кнопку дисковода, пока глянец не треснул. Он так часто слушал эти записи, что пластмасса готова расколоться в пальцах по швам царапин. Футболка - самое удобное, чем можно протереть разводы. Даже если под рукой и был вариант лучше, Джонсон не станет заморачиваться. Проигрыватель снова пищит, проглатывая аккуратно установленный диск. Жужжание, ещё один писк. Приглушённые временем записи ноты начинают течь с динамиков. Дэнни делает громче.       

Bangkok, Oriental setting

And the city don't know that the city is getting

The creme de la creme of the chess world

      Шторы не открывались с тех пор, как Джонсон переехал в эту квартиру. Он не мог сказать, утро сейчас, день, или он пролежал на диване до следующего вечера. Обычно подсказку давал будильник, но этой ночью мужчина без колебаний вытряхнул из него батарейки и кинул пластиковую коробочку на соседнее кресло. Дэнни не любил спать. Его сны - тревожные, рваные, напоминают незнакомый водоём. Никогда не знаешь, провалишься ли ты в тёмную пучину с первого шага, или будешь блуждать по илистому дну вдоль и поперёк, так и не найдя нужную глубину. Но Джонсон любил лежать. Поверх смятого покрывала, прикрыв глаза, вперив дрожащий зрачок в тени комнаты. Иногда мужчина не мог сказать, думал он о чём-то или нет в это время. Может быть наслаждался тишиной и покоем. А может быть настолько углублялся в дебри мыслей, что выбирался из них лишь чтобы сменить положение.       По дороге к плите Дэнни движением ноги загоняет под диван упавшие батарейки, белую маску, смятые шорты. Взгляд падает на валяющийся журнал. Мужчина наклоняет голову, чтобы прочесть название и номер выпуска. The New Black Mask. Джонсон-старший любил этот журнал ещё до смены названия. Он нередко подсовывал в рюкзак Дэнни вырезки из этого бульварного чтива. Истории о приключениях, романтике, сверхъестественных тварях отец игнорировал, поэтому мальчишке доставались отрывки из детективов и криминальных рассказов. Дэнни часто говорили о том, что сюжеты о смерти и несправедливости реальнее прогноза погоды. Шанс того, что ни в одном уголке земного шара не будет дождя, а убийство будет точно, крепчал с взрослением Джонсона. А продажи журнала в штате держались на его месячной подписке.       

Since you’ve been gone

I shut my eyes

And I fantasize

That you’re here with me

Will you ever return?

      Дэнни никак не может привыкнуть к магазинчикам Флориды. В морозильных камерах с первого раза никогда не получается найти замороженный картофель-фри. Местные жители больше любят бананы-плантайны, от которых мужчину откровенно мутит. Однажды по ошибке он купил упаковку. Которая была выброшена на следующий же день вместе с замасленным сотейником. Мягкость, сладость вкупе с обжаркой вызывают лишь рвотные позывы, и Дэнни сомневается, что здесь дело в его навыках готовки. Не говоря уже о сочетании с апельсиновым соком, который здесь обожают - Джонсона доводит до раздражения то, как часто бывают скидки на оранжевые пакеты, и как редко - на его любимую газировку. Кухня штата полна странных ухищрений. Чего стоят отбитые до каши моллюски или крабовые котлеты. Дэнни предпочитает тосты с салями, салатом и сыром. И если честно - живёт в основном на них. А вот рис с кукурузой и курицей - частый гость старого холодильника. Рваный режим питания позволяет растянуть блюдо на несколько дней. А лаймовый пирог, который особенно хорошо готовят в забегаловке на углу, задерживается едва ли на час в тарелке Джонсона. Слабость к сладкому - пожалуй, единственная слабость, которую мужчина готов признать.       Блестящие от золотого масла лоскуты картофеля Дэнни лениво вылавливает вилкой. Босой стопой потирает лодыжку второй ноги, свободной рукой листает телефонный справочник. Книга настолько измучена, что в ней нет ни единой страницы без надрывов, грифельных пометок, пятен и загибов. На тонких листах - история жизни каждого жителя города. Номера телефонов, адреса, почтовые индексы. Джонсон слабо щурится, вглядываясь в цифры и имена. Иногда ему кажется, что очень скоро он будет способен зачитать их наизусть. А сейчас мужчина делает выбор, чей номер редакции придётся вычеркнуть из следующих изданий справочника. Дэнни хочет откусить кусок выловленной картошки, но она оказывается слишком горячей, прижигает маслом губу, и Джонсон, матерясь, роняет её на книгу.              Табло проигрывателя распыляет слабый синий неон в воздухе. Диск стоит на паузе. Вместо него в комнате жужжит телевизор. Через снопы помех на экран вплывает заставка телешоу “Пирамида”. Значит сейчас около десяти вечера. Дэнни закидывает одну ногу на кофейный столик. Десяток картонных стаканчиков из-под кофе жалобно дрогнули. Картофель ещё тёплый, хотя в сочетании на одной тарелке с холодными остатками риса и курицы теряет вкус. Но Джонсону всё равно - рецепторы пережигаются шипением газировки. “Пирамида” - одна из немногих передач, которые могли отвлечь мужчину от мыслей и дел. Участники казались туповатыми, несуразными, неуклюжими. Напоминали Дэнни героев “Улицы Сезам”, которую он смотрел в детстве.       Участники едва приступили к третьей категории вопросов, когда Джонсон вытер пальцы о футболку и щёлкнул на кнопку пульта. Карикатурные лица на экране схлопнулись под весом темноты. Динамики телевизора ещё гудели, по линзе забегали редкие белые точки. Дэнни сидел, откинувшись на подушки, вперив взгляд в потолок. Пока комнату настолько не поглотили тьма и тишина, что мужчина стал слышать своё дыхание.       

Никто не знал Джонсона. Включая его самого. В подростковые годы Дэнни иногда хотелось заявить о себе миру. Хотя бы тому, что ограничивался стенами его дома. Любимые журналы, плакаты с приятными слуху исполнителями, фигурки персонажей, которых хотелось перенести с выпуклых линз к себе в комнату. У Джонсона никогда этого не было. Вместо них - пустые стены, пустые альбомы, выдвижные ящики. И глаза. Забавно, насколько точно белок и радужка могут передать сущность человека. Тёмные, забытые, незнакомые, точно омут. Не знаешь, увидишь ли что-то на дне, или будет лучше бродить вокруг, боясь подойти ближе. И в комнате - ничего. Только справочник, только связки газет в углу, вырезки на пробковой доске, только фотокамера под проигрывателем. У Дэнни есть жизни других. И решение, какие из них станут историей.

Вот что любит Джонсон - красть чужие сюжеты. Чтобы забыть свой. Ведь дешёвый картофель, газировка, журналы и телепередачи слабо походят на сенсацию, которой ему всегда хотелось быть. Хотя бы в пределах своего дома.

      

Мужчина цепляет пальцами телефонный справочник и возвращается в комнату. Он переворачивает диск и запускает проигрыватель.

Oh we're moving, we're falling,

We step into the fire

By the hour of the wolf in a midnight dream

There's no reason to hurry