Собутыльники

Зимы в Снежной холодны и суровы. Сердце Предвестницы сковано льдами столь же непробиваемыми, как стены Заполярного дворца. Они кажутся хрустальными в своём изяществе, но едва ли кто-то рискнёт пробраться внутрь без разрешения - слишком высокую цену придётся заплатить. Скарамучче плевать на то, чем он может поплатиться. Легче сказать, на что ему не плевать - дразнится, грубит, откровенно унижает, влезает в самую душу. Синьоре хочется его придушить, разбить кукольную голову о стены дворца, заткнуть поток поддразниваний - нет, оскорблений, - льющийся с идеальной формы губ. Осколок божественного, брошенный ребёнок Архонта - он вызывает в ней ненависть столь же сильную, что и вся семёрка - кроме, разумеется, Её Величества. - Безмозглая, ни на что не способная кукла. - Ты завидуешь, что я выше тебя рангом, старая стерва. - Было бы чему завидовать, сопляк. Повтори это, смотря на меня сверху вниз. Скарамучча криво улыбается, и Розалине до отвратительного хочется стереть его улыбку хорошей пощёчиной. Каждый раз, как он доводит её до белого каления - в прямом смысле, - её пылающие руки смыкаются на его холодной шее, и Предвестник даже не задумывается, не расплавится ли под ней фарфоровая кожа. - Я ненавижу тебя! Я ненавижу вас всех, грязные крысы! - голос Синьоры хрипит, срываясь и отражаясь эхом от стен. - Вам всем плевать на людские жизни! Ты даже не человек, я ненавижу тебя, ненавижу! Скарамучча усмехается. Пустой взгляд встречается с полным горечи. - Я тоже... себя ненавижу. Розалина замирает на мгновение, меняется в лице только на секунду, пока сквозь маску гнева пробивается растерянность. Она отшвыривает его словно ненужную куклу; Скарамучча с металлическим стуком приземляется на обледеневший пол. "Идиот", - цедит Синьора сквозь зубы, уходит, стуча каблуками и не оборачиваясь. *** Зимы в Снежной холодны и суровы. Внутри божественной куклы настоящего сердца нет - греть нечему. Пылающее сердце ведьмы не греет - сжигает изнутри. Скарамучча опрокидывает очередной стакан, любуясь гранями на лунном свету. Синьора не церемонится, откупоривая новую бутылку огненной воды и прикладываясь к ней же. - Сгоришь ведь. - Пока ещё не сгорела. Вокруг летают огненные бабочки. Скарамучча смахивает одну с лица, особенно назойливую. Хочется её раздавить, но что-то сдерживает. Синьора наблюдает за её полётом, не фокусируясь ни на чём. - Никогда не думала, что буду пить в компании живой куклы. - Чего привязалась, не пойму? - огрызается Скарамучча. - На себя посмотри, огонь да противные насекомые. Розалина издаёт смешок и делает очередной глоток. - Так... было нужно. Предвестник лишь хмыкает, выражая что-то между презрением и согласием. Синьора успела излить ему всю подноготную; несмотря на ворчание и редкие ремарки "это было глупо", Скарамучча зачем-то слушал. Слушал и запоминал. С ней хоть о чём-то можно было поговорить. Чайльд был взбалмошным ребёнком - Синьора называла так и его самого, но получала в ответ целый список "это другое", сопровождаемый оскорблениями. Арлекино была слишком маленькой, Коломбина - слишком странной, об остальных и говорить не приходилось. Обменявшись взаимными "идиот" и "идиотка", они с Синьорой каждый раз обнаруживали себя в её комнате, изничтожающими её запасы алкоголя. - Это Ростам мне дарил, - Розалина извлекает из шкафа бутылку с выцветшей мондштадтской вязью, задумчиво её рассматривая. - Пятьсот лет назад? Ты дура, что ли, такое пить? - Скарамучча кривится, но будто бы искренне удивлён. - Без разницы уже, - Синьора откупоривает бутылку, но Предвестник вырывает её из рук. - Дура, чёрт возьми, - он ставит её на место и захлопывает шкаф; дверцы жалобно скрипят. - На кой тебе вообще этот хлам? Ему сто лет в обед... нет, уже пятьсот. Чёртовы снежнянские поговорки. Он давно умер, понимаешь? Умер. Вот и всё, на этом надо закончить, а ты сидишь с... Скарамучча обрывает сам себя, замечая, как по щекам Розалины скатываются слёзы. Он никогда не видел, чтобы она плакала - даже когда её полуживую доставали из битвы, даже когда она изливала эти абсолютно никому не нужные - а ему и подавно - чувства, запивая их огненной водой. Сейчас же... он попросту растерян. Пустой взгляд сверлит его, ничего не значащий, ничего не чувствующий. - Умер. Едва слышимый шёпот слетает с бордовых губ. - Да, он... давно умер. Скарамучча не знает, что делают люди, когда видят кого-то плачущим. Несуществующее сердце заставляет его шагнуть ближе и неловко обвить фарфоровые руки вокруг её талии. - Ну, ты... прекращай, а. Не знаю, что там нужно говорить, но прекращай. Мне не нравится, когда ты плачешь. На губах Синьоры появляется слабая улыбка. - Дурачок, - едва слышно проговаривает она, прикрывая глаза. - Я вообще-то тебе помочь пытаюсь, а ты начинаешь, - Скарамучча ворчит, но на удивление беззлобно. Руки в бархатных перчатках скользят по его плечам. - Спасибо. Короткая тихая благодарность отчего-то заставляет его прижать её крепче к себе. Он вдыхает запах горящего дерева и роз, думая о том, как неосознанно привык к нему за десятки лет. - Но ты всё равно дура такое вытворять. - Ну а ты всё ещё дурачок. Синьора мягко улыбается.