Хорошая и плохая

Девушка отодвигает ноты в сторону, достав телефон. Мать активно написывает однотипные сообщения. «Мы заберём сразу же после окончания урока, не задерживайся!» — она устала это читать, слышать. Лишена свободы, лишена выбора. Музыка давно стала неотъемлемой частью её жизни, и пока остальные будущие выпускники идут на дополнительные занятия, чтобы сдать государственный тест и экзамены, Йеджи идёт заниматься музыкой. Ты не такая, ты из знати, ты из богатого рода — каждый месяц ей долбят об этом, — все твои родственники занимались и занимаются музыкой, не смей прервать наш главный дар, наш главный талант. Хван задерживается и не стесняется этого. Мать звонит, пишет (угрожает в смс), но она никак на это не реагирует. Сидит около подоконника одна, читает ноты, лежащие на белом пластике. Ждёт звонка. Звон разносится по всему коридору, оповещая об окончании последнего урока в учреждении. Она не реагирует на шум позади. Когда ожидание подойдёт к концу, оно само объявит об этом. Ты — альфа, ты — единственный наследник, ты — продолжение рода. Не смей нас опозорить, не смей забыть о музыке, передавай её своим детям и учи их тому же. Слышит постоянно, каждый день от матери. Сидит она уже где-то выше кадыка. Руки сзади накрывают глаза, громко произнося: — Угадай кто! Йеджи убирает руки с глаз, с улыбкой до ушей поворачивается. Не сдерживается — обнимает. Крепко и не отпускает. Большее в стенах музыкальной академии им не позволено. Выглядят они совсем по разному — как их жизнь свела? Одна, со светлыми волосами и отросшими тёмными корнями, буквально делая собой протест (в корейских школах, академиях и других учебных учреждениях крашеные волосы нельзя, а ей — плевать) устоявшейся красоте, с проколотой бровью, ушами, что все в серёжках, и выглядит как любой уличный житель в штатах. Другая действительно воплощает своим видом звание «музыкант». Музыкант равняется аристократии. Аристократия равняется светлой коже. Бледная как шёлк, кожа гладкая, даже без родинок, с длинными пальцами, как и должны выглядеть кисти пианиста, в деловом костюме. — Меня сегодня опять забирают. Рюджин хнычет, хватая скрипку, что оставила на подоконнике рядом с медленно уходящими в сумку нотами. Хван сама шмыгает красным носом, показывая, что не довольна таким раскладом. Шин никогда не понимала такого контроля. Она была лишена родительского внимания. Её никогда не контролировали, не смотря на то, что она омега (мол, нужно сохранить хорошую репутацию, чтобы потом удачно женить на хорошенькой альфе). — Да блин! — протяжно, с огорчением, отчаянно. — Переводись уже в класс скрипки! Что тебе твоё пианино? На пианино играет каждый, а на скрипке дано лишь особенным! — восклицает. Йеджи кладёт ладони ей на плечи. Успокаивает омегу. Рюджин считала, что скрипка — отдельная часть музыки, она должна стать отдельным искусством. Из всей своей жизни она любила скрипку (и очаровательную пианистку). — Фортепиано, — тихое «что» от блондинки, — я играю на фортепиано, а не на пианино. — Все равно одна хуйня клавишная! Вполне в духе Рюджин. Она обиженно уходит вперёд. Не на Йеджи, не на её выбор в музыкальном инструменте. На её родителей. Они вновь не дают им даже поцеловаться. В академии — нельзя, в один туалет они зайти не могут, а сразу на выходе Хван забирает водитель и либо мать (что чаще всего), либо мама (что любила Рюджин, была не против и даже уговорила водителю довезти её домой, поэтому она приезжала за Йеджи очень редко). Мимолетно хватает из раздевалки кофту в американском стиле, нелепо надевая на одну руку, перекладывая скрипку в другую руку. И уходит. Злая, раздраженная, недовольная. Йеджи выходит через пару минут следом, в привычном для себя пальто. Водитель выходит, открывает ей дверь — все как надо. Девушка снимает сумку с плеча, садится во внутрь, кладя предмет к себе на колени. В зеркало заднего вида замечает недовольный взгляд матери. Следующий диалог она уже успела выучить, будто это домашнее задание на английском. — Где ты так долго была? — как только машина трогается с места, — где ты так долго была? – повторяет более громко, властным тоном, сердито, — Хван Йеджи, не заставляй меня кричать на тебя. — Не запомнила пару нот. Решила доучить в коридоре, чтобы не забыть доучить дома, — холодно отвечает. — Ты целых полтора часа учила пару нот? Там уже не пара нот, Хван Йеджи, — грубым женским голосом, руководящим, доводящим до мурашек, — неужели у тебя начались проблемы с музыкой? Не смей расстраивать меня. Надеюсь, ты и вправду учила ноты, а не общалась с той омегой. Ты ведь помнишь, что идеальный выбор для тебя, это кто-то не менее высокого социального статуса? Это напоминание она слышит каждый раз. «С той омегой» — с Рюджин. Мать не любила её, не воспринимала, она казалась ей сильно некультурной, невежливой, ещё пьющая и курящая. Не такую омегу она ожидала, когда Йеджи пришлось бы сделать свой выбор. Рюджин может плохо повлиять на неё, может заставить бросить музыку, может испортить её идеальную дочь своим убойным характером. Такого мнения она с первого раза, когда увидела Рюджин рядом с Йеджи. И с последнего. По новому закону о запрете свободы — с ней общаться нельзя. Скоро сдача экзаменов, ей скоро девятнадцать. Нужно думать об учёбе, а не об омегах. Нужно думать об учёбе, а не об омегах. Эту фразу Йеджи вспоминает почти каждый вечер. Например сейчас. В тишине полностью потух свет, лишь небольшое свечение от экрана телефона. В доме все спят. Она тоже должна спать. Она не спит — она грешит, как бы это назвали люди их «правильного» слоя населения. — Как можно думать об учёбе, когда омега настолько прекрасна, — шепчет в бреду, пытаясь понять смысл этой фразы. Телефон выпадает из влажной от пота ладони на кровать, она поддаётся бёдрами назад, вжимаясь в кровать, и затыкает рот второй рукой. Пачкается полностью, пачкает свой напряжённый живот. Рюджин действительно плохо влияет на неё. Заставляет забыть о всех делах и бесконечно гнаться за удовольствием, смотря на пошлые фотографии в их чате. Йеджи вытирается и прячет салфетки на самом дне корзины, будто бы их там вовсе нет. Прячет от чужих глаз. Не хочет, чтобы кто-то узнал, не дай боже, чтобы мать узнала, что её идеальная дочь, которую она так хочет женить на богатой омеге, дрочит по ночам на ту плохую омегу. Рюджин любила издеваться над ней, скинуть фотографию с ракурса получше, чтобы тесность в штанах Йеджи появилась вновь. Любила скидывать, когда та на уроках в школе или в музыкальной академии; любила скидывать, когда Йеджи сидела с семьёй или дальними родственниками, чтобы позлить её, ведь уйти даже на эти чёртовы пять минут она не может. Издевалась и вынуждала мучаться — вот чем промышляла Шин Рюджин. Иногда удача вставала на их сторону. Родители Йеджи либо вовсе уезжали из дома, либо просто её не забирали, либо Йеджи забирала мама. — Меня сегодня не забирают, — на этот раз задерживается класс фортепиано, а не скрипки. Теперь дополнительный час в коридоре простояла Рюджин. Кажется, она стояла на зря. Она светилась от счастья, готова была запрыгнуть на Хван от переизбытка положительных эмоций. Наконец-то они могут хотя-бы за руку подержаться спокойно, чтобы их не посчитали странными, чтобы на них не наорали за это. Они идут близко друг к другу, но за руку не держатся. Йеджи никак не может решиться на это действие. Она боялась прикасаться к омеге, для неё Рюджин была маленькой и хрупкой, будто её от одного касания сломать можно, будто у них разница в росте все пятьдесят сантиметров, а не половина головы. Заткнуть Шин Рюджин во время рассказа не просто. Она идёт и болтает, идёт и болтает — этому нет конца. Эмоционально машет руками, бурно рассказывает историю, произошедшую на уроке. — Да как же там, — в раздумиях останавливается. Йеджи не сразу замечает, делает ещё шага два-три, прежде чем остановиться и повернуться. Рюджин тщательно трёт виски, словно ей это поможет вспомнить. Замечает на себе взгляд, который разбавляет растянутая улыбка, — что? Чего ты так на меня смотришь? — Ты красивая, — не убирает улыбку, — и мама написала, что мать уехала в Пусан по работе, и говорит, что можно прийти с тобой. Омега начинает светиться от счастья. — Ну, вот как раз весна, у всех альф разгар гона, не идти же мне домой одной, — подлизывается, обнимая Йеджи одной рукой за талию, — да и тем более, раз у альф разгар гона, то и у меня разгар течки. — У тебя течка? — немного тревожно спрашивает. Рюджин кивает. — Я думала сегодня теплее будет, надо было кофту другую надеть, — прижимается к альфе сильнее, пытаясь согреться. Йеджи пытается переварить информацию о том, что у Рюджин течка, пока Шин продолжает рассказ своей истории со школы. Про течку омег она узнавала лишь из классической литературы и учебника биологии, а течную омегу вовсе никогда не видела. По не приличным местам не ходила, а куда бы она не пришла, омеги постоянно жевали блокаторы, да такие, что от беты не отличить. Подходя к дому Йеджи, Рюджин удивляется как в первый раз. Она до сих пор не может привыкнуть, что её альфа не какая-то брошенка с улицы, а из семьи высших чинов. Их частный дом, наверное, размером с тот многоквартирный, где живёт Рюджин. До сих пор не может привыкнуть, что к Йеджи здесь относятся, как к хрусталю. Не может привыкнуть, что вместо привычной для неё обстановки (пьющая мать, либо спящая мать), здесь слишком много народу. Назвать их слугами неправильно. Многие здесь с самого начала рождения Йеджи и просто являются частью её семьи. Снаружи дом огромен, внутри — ещё сильнее. Комната Хван находится на втором этаже. Рюджин не может к этому привыкнуть, когда у неё вся квартира на втором этаже. Комната Йеджи выглядит где-то на пару миллиардов вон. Только её гардероб выходит на стоимость души Шин. Возможно первое, ради чего омега приходила сюда, это огромная мягкая кровать, на которую она сразу же по приходу забиралась. Йеджи каждый раз ругалась, что в уличной одежде нельзя. Но Рюджин все равно было можно. Каждый раз она валялась звездой, чувствуя, как её спине хорошо. Один из шкафов с одеждой находился напротив кровати, поэтому каждый раз Йеджи переодевалась под голодным взглядом Рюджин. И под её дебильные шутки. Вроде что-то сегодняшней: — Если бы у меня был член, наверное, у меня был бы уже метровый стояк, — и заливается смехом, видя, как смущается Йеджи. Йеджи, выросшая в окружении высокого общества, сильно стесняется слов «член», в значении полового органа, и «стояк», привыкшая считать, что о таком нужно говорить либо шёпотом, либо вообще не говорить. Переодевшись, альфа спускается вниз, к маме, пока Рюджин пластом лежит на её кровати, наслаждаясь. — Как в академии? — не отрываясь от заполнения документов спрашивает женщина. Йеджи кланяется, садясь на соседний стул. Молчит. — Что-то случилось? — Рюджин, — тяжело сглатывает, глазами убегая от взгляда мамы, — у Рюджин течка и я не знаю что делать, — падает головой на стол, закрываясь руками, — я не знаю что делать... — Ну, Йеджи, — гладит рукой по спине, успокаивая, — ты главное кровать не сломай, — из под барикады из рук глухо произносится «мама!», недовольно и смущённо, — Рюджин ведь сама скажет тебе, если ей что-то будет нужно. Не надо брать всю ответственность на себя. — поглаживая прекращаются, когда Йеджи выпрямляется, — Рюджин ведь тоже не маленькая девочка. — В академии все хорошо, я сдала зачёт, — отвечает на первый вопрос. Альфа встаёт, вновь кланяется, задвигает за собой стул и направляется к лестнице на второй этаж. Рюджин не могла подождать её пять минут на такой удобной кровати — уснула, уткнувшись лицом в подушку альфы. Йеджи осторожно ложится рядом, аккуратно приобнимая девушку. Боится разбудить её. Боится прикоснуться к ней. От омеги исходит тепло и манящий сладкий запах, от которого у альфы начинает кружится голова. Действие блокаторов медленно заканчивается. Йеджи не замечает, как начинает прижиматься к ней. Тянется к теплу, к карамели в воздухе. Шин не спала, лишь притворялась. Резко оборачивается, повернув Хван на спину, усаживается сверху. Она тихонько смеётся, руками забирается за футболку и принимается щекотать талию альфы. Та вертится, извивается как змея, пытается перехватить чужие руки, неконтролируемо смеётся. Наигравшись, Рюджин наклоняется вперёд, прикасаясь к чужим губам. Йеджи чувствует что-то странное, будто они собираются целоваться в первый раз. Вкус тинта на губах Шин притягивает сильнее. Альфа не сдерживается, кладёт ладони на голову омеги и впивается в её сладкие губы. Дерзко, напористо, несмотря на нижнее положение хватает инициативу как кислород. Омега двигает бёдрами медленно, трётся о появляющее возбуждение, о его явный силуэт на шортах. Отстраняется, чтобы снять футболку, и припадает с поцелуем назад. Йеджи чувствует тепло её тела не через ткань. В груди что-то забилось немного быстрее, сильнее, а между ног начало неприятно давить. — Рюджин, — тихо шепчет в перерыве от поцелуев, — Рюджин, — поправляет пряди её волос. — Да? — произносит под пеленой возбуждения, как в бреду. — Я не знаю готова ли... — Ты не хочешь меня? — немного расстроенно. — Хочу, просто, — Йеджи пытается найти слова, чтобы оправдаться, — я боюсь сделать тебе больно... Не знаю как правильно выразиться. — Онни, — хнычет, утыкаясь в ключицу Хван, — ты мне нужна как альфа, пожалуйста, — плачущим голосом. Йеджи поглаживает омегу по волосам, успокаивая. Рюджин продолжает ерзать, пытаясь получить как можно больше трения. Йеджи медленно останавливает её, придерживает за бёдра. Шин расстроенно сползает в сторону, обиженно спиной поворачивается к Хван. Любые попытки обняться отпихивает. Руку альфы в третий раз оттолкнуть не удаётся — она сильнее. Насильно обнимает, слышит недовольное фырчание. Вскоре попытки ускользнуть прекращаются.

***

— Нет! — вскрикивает посередине мелодии, заставляет остановиться, — и это ты считаешь хорошей игрой? Нет, Хван Йеджи, это далеко не хорошая рука. Тебе пальцы другие пришить? Уши может? Ты разве не слышишь какую чепуху играешь! Ты даже с метрономом спешишь, — громко кричит. Йеджи морщится от крика, — если в следующий раз сыграешь точно так же, то никуда кроме музыкальной академии ты ходить не будешь. Переведешься на домашнее или дистанционное обучение. Или вообще из дома больше не выйдешь! Хван от злости вскакивает, гневными глазами смотря на мать. Она хочет её ударить, хочет разорвать прямо здесь. Занятия музыкой мучают её изо дня в день. Заниматься только этим она не вытерпит. — Да меня достала эта музыка, — отвечает повышенным тоном, — я не хочу заниматься музыкой сутками! Я человек, понимаешь? Мне восемнадцать, я альфа, понимаешь? Я не хочу целыми днями разучивать ноты и ходить только в школу да в академию! Я хочу как нормальные люди жить. Я трахаться хочу, меня гон уже задолбал. Альфа разворачивается. Под крики матери надевает первую попавшуюся пару обуви, хватает джинсовку с вешалки на двери, и бегом направляется куда подальше из дома. Достаёт из кармана домашних шорт телефон, отправляя Рюджин сообщение. 21:59 — Я ушла из дома. Ты где сейчас? У меня много наличных и хочу их куда-нибудь потратить.

22:04

Я сейчпс в клуукбк. Правдп пьчнавчя. Хочккешт приезадвц ***. —

Девушка вызывает такси, даёт таксисту даже больше, чем должна, выходя у входа в клуб. Просит таксиста подождать, говорит, что в два раза больше заплатит, чем в первый раз, если подвезет ещё раз. Заходит в клуб, сразу замечая свою омегу в самом центре. Около неё, пьяной и на последнем дне течки, трутся какие-то альфы, наглеющие, трогающие её там, где не должны. Йеджи вытаскивает её из толпы за руку, тащит к выходу. Один из парней, кажется, бета, догоняет их. Вполне трезво говорит: — Она с нами пила, обещала деньги за алкашку скинуть, но не скинула. Хван даёт ему в ладонь несколько крупных купюр. Явно больше, чем Рюджин могла напить здесь. С недовольным возгласами усаживает омегу на заднее сидение такси, залезая следом сама. Где точно Шин живёт она не знает, но знает точно, что на самой ближайшей станции метро. Приедут туда, выйдут у метро и Рюджин сама покажет куда идти. Альфа едва дотаскивает Рюджин до квартиры. Внутри никого не оказывается. Она укладывает Шин на кровать в дальней комнате, узнавая комнату омеги по обоями и мебели, которые так часто мелькали в видео звонках, на фотографиях. — Поспи со мной, мне страшно одной, — в пьяном бреду шепчет, схватив Йеджи за джинсовку, — а ещё ты нужна мне как альфа... — Ты двух слов то связать не можешь, — снимает джинсовку, вешая на спинку стула у компьютерного стола, — спи. Я останусь с тобой. В подтверждение своих слов ложится рядом, сразу попадая в цепкие объятия. Йеджи сама начинает медленно засыпать под сопение Рюджин, от исходящего от неё тепла. Сдаётся, обнимая в ответ и прижимаясь к девушке, закрывает глаза, решив уснуть здесь. Ей некуда больше идти. Дома её вряд-ли ждут, у общежития музыкальной академии поймает мать. Утром Рюджин потирает глаза, шипит от головной боли, понимая, что она не где-то в туалете клуба, а дома, в своей постели, в своей комнате. Рядом никого нет, но в комнате отчётливо пахнет мятой. Пахнет альфой. Пахнет Йеджи. Она приносит ей мутную воду в стакане, похоже в ней что-то растворили. От жажды в горле пьёт, слегка приподнимаясь. Выпивает лишь половину, откидываясь на подушки обратно. Альфа ставит стакан на пол, ладонью аккуратно поглаживает волосы. Рюджин мучается от головной боли после вчерашней попойки. Постепенно боль утихает, и, когда её осталось совсем немного, та открывает глаза, бодается в ответ на поглаживая и поглядывает на Йеджи удивлённо. — Это антипохмелин, — улыбается, — как вижу, он действительно помог тебе. Шин тихо смеётся пару секунд, закрывая глаза назад. Хочется расплавится под поглаживаниями (не только по волосам). Омега приподнимается на кровати, опирается на локти, смотря на непонимающую ничего Йеджи. — Я ведь вчера сказала, что ты нужна мне как альфа, — с ухмылкой, — ты мне правда нужна, Йеджи, правда. Как альфа. Хван бегает глазами по комнате, на секунду отворачивается, на минуту замолкает. Она не может придумать отговорки, не может подобрать слов. Это становится проблемой. Рюджин слезает с кровати, подходя к столу с ноутбуком, берет с него резинку, возвращаясь к Хван. Она быстро опускается на колени, становясь перед Йеджи. Та дёргается от неожиданности. — Ты чего? Удивлённо. Двигается на кровати немного в бок — омега за ней. Рюджин укладывает руки на её бёдрах, приказывая не двигаться. Пальцы умело завязывают волосы в расслабленный хвост, чтобы они не мешались. Здесь боятся причинить вреда смысла нет, она ведь даже делать ничего не будет. Ей все равно тревожно. Шин наклоняется, дыханием опаляя едва видные очертания медленно появляющегося возбуждения альфы. Со смешком прикасается губами головки через ткань шорт. Слышит удовлетворенный вздох сверху. Сжимает простыни, опирается на руки назад, пытаясь понять, как парой движений Рюджин начала сотворять с ней ад. Или это так влияет проснувшийся гон? — Рюджин, — ноюще от появляющегося узла внизу живота. Сдвигает ноги, — не надо. Тем более, ты, наверное, ещё не полностью протрезвела, поэтому пытаешься... — Йеджи, я трезвая. Перестань уже быть правильной хорошей девочкой. Ты из дома сбежала, хватит притворяться аристократкой, которые даже сматериться не смогут. Камон, ты хочешь умереть не то что девственницей, что тебе даже минет никогда не сделают? Хван смущается от слов Рюджин, привыкшая, что такого так громко не говорят. Подбивают на согласие слова: «просто доверься мне». Она сдаётся под напором взгляда Шин, раздвигая ноги. Омега самодовольно улыбается, пальцами впивается в ткань шорт на бёдрах, почти царапая сквозь них кожу. От Йеджи начинает исходить ядреный мятный запах. Альфа приподнимает бёдра, помогая Рюджин стянуть с себя ненужную одежду. Она закрывает в смущениями ладонями лицо, падая на спину. — Тебя что, даже голой никто никогда не видел, что ты смущаешься? Или, может, это потому что ты возбудилась всего за минуту? — с усмешкой. — Заткнись, — сквозь зубы. Йеджи вздрагивает, стоит омеге слегка коснуться рукой. Рюджин не может сдерживать улыбку. Хорошо, что Хван не видит этого, иначе она бы точно умерла со стыда. Размазывает ладонью выступивший предэякулят, начиная водить рукой вверх-вниз, слыша тихий сжатый стон от альфы. — Посмотри на меня, — приказывает, убирая руку, — посмотри на меня, иначе я не продолжу и заканчивать будешь своей рукой. Разве не лучше, когда это делаю я? Лучше. Действительно лучше. Йеджи, переборов себя, поднимается обратно в сидячее положение. Рюджин красивая вновь. Намного красивее, чем тогда на улице, чем на фотографиях, чем в видео звонках. Она мысленно сравнивает их с Афродитой, убеждаясь, что Шин в несколько раз симпатичнее. Задумывшись над ангельской красотой девушки, Йеджи приходит в себя лишь от влажных ощущений, так резко возникнувших, и таких приятных. Она закидывает голову, не замечая сама, тихо стонет — хнычет, когда чувство удовлетворения пропало. — Я же сказала смотреть на меня. Я не сказала смотреть на потолок, — недовольным тоном. Вздыхает, с грустью в глазах смотря на Рюджин, которая теперь ничего не делает. Чувствовать возбуждением лишь температуру воздуха в комнате ей не по душе. Не прикоснуться самой, потому что омега наверняка запретит, и не заставить прикоснуться её, ведь Йеджи слишком добрая и слишком любит Рюдижн, чтобы взять её за волосы и... Она едва сдерживается от этого. Шин перестаёт издеваться. Нежно целует налитую кровью головку, ощутив чужие пальцы, забравшиеся в волосы, выбивая их из хвоста. Йеджи действительно смотрит на неё. Через море смущения, прилившего к её щекам. Рюджин возвращается к прерваному, медленно погружает головку в рот, обводя языком. Не торопится, ждёт, когда у альфы кончится терпение. Двигает головой даже более чем медленно, играет на нервах как на своей излюбленной скрипке. Ухмыляется про себя (рот занят, чтобы сделать это), когда хватка на волосах усиливается и появляется давление. Йеджи все ещё слишком нежная. Рюджин, жаждущую грубости и подчинения, такое не сильно устраивает. Даже под давлением сопротивляется, продолжая без ускорения. Хван отрекается от своей нежности, чувствуя, как эта пытка рвёт её изнутри. Давит сильнее, сжимает волосы с большей силой, управляет движениями головы Шин в быстром темпе. Так лучше. Жмёт сверху сильно, заставляет взять всю длину и задержаться так. После пары секунд позволяет отстраниться ненадолго, после — толкает рот Рюджин на член снова. Она входит во вкус, находит ту скорость, с которой рука двигаться не устанет. Шин давится её членом, чувствуя, что Йеджи слишком много. Слишком! Это та грубость, которой омеге не хватало. Альфа внутри Йеджи берет верх, давит в последний раз, входя в рот Шин Рюджин как можно глубже, и...! Хван стонет на всю комнату. Пережив оргазм, только сейчас замечает, что омега намертво вцепилась пальцами в её бёдра, немного постукивая и мыча, наверняка прося перестать удерживать её. Йеджи приходит в себя и отпускает её. В глазах альфы появляются небольшие капли слез, когда она смотрит на кашляющую Шин. — Рюджин, — зовёт её, и, не получив реакции, сползает на пол, рядом с ней. Кладёт ладони на щёки, поднимает её лицо, заставляя взглянуть на себя. Она почти плачет, когда смотрит на Шин. — Я сделала тебе больно, да? Прости меня, Рюджин, прости... Йеджи обнимает её почти со всей силы, уткнувшись куда-то в шею. И... Плачет? Рюджин гладит её по волосам, по спине, кладёт подбородок на плечо. — Все хорошо, Йеджи, все хорошо, — успокаивает, — если, по твоей версии, ты мне больно сделала, то я плакать должна, а не ты. — Йеджи слышит только «ты мне больно сделала» и начинает заливаться слезами сильнее, — ты как плаксивый котенок, милая такая. — Не правда, — неразборчиво бурчит под нарастающий смех младшей.

***

Йеджи смотрит в тарелку, на которой лежит какое-то дорогое мясо, кимчи и что-то ещё овощное — она не помнит название. Рядом нетронутые палочки для еды. Она спешит встать изо стола и уйти в свою комнату, как сзади слышится грубое: — Сидеть. Не в силах ослушаться, возвращается на стул. Опускает взгляд назад в тарелку. Ужин с семьёй вызывал у Йеджи отрицательные эмоции лишь в одном случае — там присутствует мать. Это всегда означало одно и то же. В детстве все сводилось к порке за непослушание, невыполнение чего-то или плохую успеваемость; сейчас все сводилось к крикам, орам, и, как правило, пощёчинам. Просто так с Йеджи бы ужинать за одним столом никогда не стали. — Ты начала прогуливать занятия в академии, — недовольно, — ты что, Моцарт? Других превосходишь? С пяти лет идеально играешь? Ты так станешь хуже всех. Опозоришь себя, опозоришь свою фамилию. Опозоришь меня! — последнее вылетает с криком и ударом по столу, — почему ты прогуливаешь, чем ты в этот момент занимаешься? Хочется выкрикнуть максимум непристойностей, но она сдерживается, как губка впитывает все оскорбления и унижения. На секунду поднимает глаза, чтобы посмотреть на маму — та смотрит на неё с сочувствием. Они обе ничего не могут сделать. — На меня смотри когда я с тобой разговариваю, — со всей злостью, — ты ведь не дворовая девчонка, чтобы заниматься чем попало! Твоё призвание быть музыкантом. Забудь о другом! Тебе заняться нечем, дела все в музыке решила? Давай я тебя женю, быстро дело найдётся. — Я и так женюсь, — не выдерживает, встаёт и уходит под крики в спину. Крики сменяются недопониманием. Закрывает дверь в комнату на замок и падает на кровать. Телефон уже вибрирует. Она только собиралась написать ей. 17:05 — мать опять душит. — сказала что женит меня. — а я сказала что женюсь и так. — будешь моей женой?

17:06

конечно —

нет —

17:06 — поженимся и ты мне кучу детей родишь.

17:07

как тебе кучу детей родить, если ты этих детей делать боишься —

17:07 — аист принесет

17:16

Фотография —

Йеджи открывает медиафайл, непроизвольно улыбается с содержимого. Левая рука ползёт вниз, через пижамные штаны прикасается к слабому (временно) возбуждению. Лучше бы это была рука девушки с фото. 17:17 — пойду #=₽=#920₽

17:17

это ты так слово дрочить зашифровала? —

ты такая смешная —

Альфа выключает телефон и откладывает в сторону, понимая, что в очередной раз попалась в ловушку Рюджин. Десятый раз уже попадается на эти фотографии за неделю. Сама не замечает как закапывает на дне новые салфетки. Скоро мусора кроме них в мусорном ведре не будет. Только закрыв глаза, Йеджи слышит звук пришедшего уведомления.

17:19

ну ты правда дрочить пошла что-ли —

приезжай лучше ко мне —

я снова одна —

17:20 — жди Йеджи залезает в первые попавшиеся джинсы и первую попавшуюся футболку, главное, что её проблемы сильно не видно. Мать давно привыкла, что после их ссор она уходит из дома, поэтому внимания на нее никто не обращает. Вызов такси, езда до дома Рюджин, оплачивание поездки — Йеджи стоит перед дверью в квартиру Шин и стучит два раза. Омега затаскивает её и громко хлопает дверью. Рюджин жмёт альфу к стене и кидается с поцелуем. Они слишком давно не виделись чтобы терпеть. Хватает за шею, не давая убежать таким желанным губам от неё. Из соседней квартиры кто-то выходит и на весь подъезд жалуется о громком хлопке дверью. Шин от неожиданности утихомиривает свой пыл, отстраняясь. Они обе тихо смеются, выслушивая через дверь ругань соседа. Это стоило бы возмущаться Рюджин, когда ночью она пытается заснуть, а он со своим альфой делают громко потомство. Йеджи, не развязывая шнурков, выбирается из обуви. Её сразу же тащат в комнату. — Может ты наконец-то перестанешь бояться потерять девственность? — останавливается перед кроватью, заглядывая в глаза альфы, — вроде жениться меня уже позвала... Это значит, что до свадьбы никуда дальше поцелуев? Просто доверься не себе, а альфе внутри, Йеджи. Хван бы загналась в краску всего месяц назад от таких разговоров. Да что уж там — она и сейчас готова. Хочет показать свою доминантность, старается не прятать взгляд, не смущаться, не убегать. Нужно просто прислушаться. Альфа так и делает — слушает что-то внутри себя. Это что-то берет контроль. Йеджи толкает омегу на кровать и устраивается сверху. Чувствует себя неловко, но быстро отбрасывает все смущающие мысли. Едва сдерживается, чтобы в порыве возбуждения не поставить омеге метку. Прикусывает кожу шеи не клыками, играется, зализывает место укуса. Растянутая домашняя футболка сползает с тела Рюджин, отправляясь в сторону двери. Тело Шин намного красивее чем на фотографиях. Она может любоваться минутами, часами, сутками, неделями, и, скорее всего, даже годами! Пришло время получать дозу смущения Шин — она не привыкла получать столько внимания одним лишь взглядом. Хочет прикрыться — сдерживается. Мягкая дорожка поцелуев проходится по рёбрам, по ключицам, по впалому животу. Омега притягивает вся. Йеджи хочет исцеловать её тело полностью. Рюджин тянет руки к старшей, хватает за них мятой футболки и поднимает вверх, оставляя альфу в спортивном топе. Что делать дальше — проносится в мыслях Йеджи пару раз. В порно все происходило более быстро. Другого опыта у Хван в этом нет. Шин направляет сама. Берёт за запястья рук, заставляет положить себе на грудь. У Йеджи сломалась защита смущения. Правильно ли она сделает, если будет лапать омегу? Сжимает полушария, слыша обрывистый стон снизу. Похоже, ей это нравится — думает Хван и сжимает ещё раз. Она убирает руки, наклоняется и проводит языком по соску, аккуратно хватает губами, чтобы случайно не укусить. — Йеджи, — тихо, — давай поменьше нежностей, пожалуйста... Черт, просто трахни меня быстрее! — почти вскрикивает, прося о помощи. Хван слабо кивает, выпрямляется. Стаскивает с Рюджин мокрое нижнее бельё. И вновь теряется. Что ей делать теперь. Она боится, переживает от этого ещё сильнее. А если она сделает омеге больно, а если она сделает что-то не так? Теряется в мыслях, потеряв правильную, которую говорила альфа внутри неё. — А как же, — резко вспоминает, что презерватива у неё нет, и вряд-ли есть у Рюджин. Та отмахивается. Приподнимаясь, хватает за шею и утягивает в поцелуй, возвращая Йеджи уверенность в себе. Поцелуй опьяняет Хван до беспамятства. Такой желанный, такой горячий. Альфа быстро раздевается, направляя свои вещи туда же, куда и вещи Рюджин. Йеджи пытается сообразить на деле, вспоминает все картинки, что смотрела, и предпринимает попытку войти. Она готова закричать, когда ощущает, как стенки влагалища охотно обхватывают её. Это намного лучше чем собственная рука. Медленно входит полностью, когда Рюджин даёт на это добро, и падает к ней в объятия. Распереживавшись, вдыхает сладкий запах омеги, мысленно успокаиваясь. Теперь их настроение полностью меняется местами. Шин осознает только после первого толчка насколько же Йеджи много! Это определённо круче своих двух пальцев. Хван заполняет её полностью — буквально! Рюджин хватается руками за её спину, когда альфа, словно забыв про то, что она войти то боялась, начала разгоняться и грубить движениями. Шин держится долго — срывается на громкий стон, будто желает отомстить соседям. Йеджи двигается слишком быстро, слишком глубокого. Рюджин получает именно то что хотела. В возбужденном бреду много раз повторяет имя возлюбленной. Шепчет ей на ухо «быстрее, грубее». Йеджи слушает. Делает, как приказано: быстрее, грубее. Шин кричит в оргазме, словно её заживо сжигают. Жмурится, со всей силы обнимает Йеджи сверху и вжимается в неё всем телом, изливаясь на член внутри себя. Хван с трудом выползает из хватки, чувствуя, что сама вот-вот кончит. Рюджин долго не отпускает, она словно издевается. Альфа выходит, помогая себе рукой, покрывает белыми каплями живот Шин. Йеджи ложится рядом на небольшой кусок кровати, который остался и закрывает глаза. — Йеджи! — удивлённо-недовольно, — ну что ты наделала, я теперь вся пропахну тобой!