стаскивая шкуру

      Порой залив Голуэй притихал.       Сегодня — разворчался, как разбуженный средь ночи старик.       Ну чего, чего вам?       Рыбы.       Куррах Эрвин направил в глубину вод — где волны встретили его шёпотом сплетен.       Опять он, опять он, опя       чего надобно?       Рыбы.       Он оглядел снасти в лодчонке — эти годились на треску да палтуса. Сбыл рыбачок с Инишмана — дескать, у меня-то руки уже не те.       Когда твои — станут такими?       Обрастут заместо кожи чешуёй — слезает в жару.       На Инишморе она обманчива — да всё одно Эрвин свитер не прихватил.       Только — зоркий взор.       Подсказывал ему, стоило всмотреться вдаль, — вишь-вишь, небо недоброе.       Тучи поглядывали на него сверху вниз — будто рыночные бабы с отёкшими рожами.       Куда ты, куда?       К Голуэй.       За заливом простирался владыка-окиян, которого Эрвин прежде не видал, — не пускал поклониться.       Куррах перевернётся.       Покачнулся было — а волна, наверное, заигралась.       Или…       Он вскинул голову — тучи надували щёки.       Разразятся       куда ты, куда?       плачем.       Того и гляди — не успелось подсадить в сеть ни одной рыбёхи.       С утра не задалось — а приметам Эрвин отчего-то не внял. Хоть и с правой ноги заступил на борт.       Вёсла плотнее легли в руки — рукояти сцапались с мозолями, — и он погрёб к берегу.       Волны смешливые — откатывали его прочь прочь прочь       хотел же окияну поклониться?       Ступай. Наш владыка добрый.       Наш владыка       жахнуло слева — будто хлыстом.       Эрвин не увернулся — мотнув мокрой головой, налёг было на вёсла       дождь? залив подшучивал?       Нет — цапал, что одичавшая псина.       В пасть ей не гляди — во-он, разверзлась под волнами.       Устремилась       ближе? или он кувырнулся головой вниз?       куррах скрипнул — и опрокинулся, будто конь под седоком.       В седло Эрвин боле влезть не мог       что там? клыки мерцают?       а во рту стало солоно.       Нешто — от крови?

* * *

      Язык пекло.       Он сглотнул — заскребло глотку. Верно, от соли. От крови?       Приподнявшись на ноющих локтях, Эрвин огляделся — волны омывали песчаное побережье.       Касались было его стоп, словно Довар-ху — языком, а дале ластиться не могли.       Не велено.       Нешто владыкой-окияном?       Ни курраха рядом, ни снастей, ни вёсел — только собственная жизнь.       Оглядел себя — рваный рукав домотканой рубахи. А в общем-то цел.       Верно, сам на чего-то напоролся.       Взглядом?       Ни на кого — хоть и поискал.       Касаний чужих на себе не чуял — будто выела соль.       Упомнил лишь мерцание. А точно ли видал его в пасти залива?       Иль на чьей ласковой руке…       Тебе, верно, соль и мозги выела.

* * *

      Вечера на Инишморе смурные — даже летом. Не углядеть никого, окромя рыбаков да парочки птицеловов.       Не на улицах — в пабе.       Встрял в носу запах потина — Эрвин и сам не прочь глотнуть, особливо в стылый вечер.       Свитерок-то в этот раз сгодился.       Их носят только рыбаки — будто сами рыбы в чешуе.       Блеск такой Эрвин сыскал в дальнем углу паба, под кабаньей башкой, — Зик отсалютовал ему кружкой эля.       — Чего, старик, нарыбалился? — хохотнул он. — Слыхали уж, ага…       — Откуда ж?       — А крачки в клювике принесли. Повезло-о тебе, ага…       Побаяли о Зиковом улове — вчерашний вроде как вышел сытым. Оттого сегодня — осоловелые глаза за очками.       — Всё в толк не возьму, кто меня вытянул, — помешал Эрвин коддл в миске. — Глядь — а никого. Порыскал — нема.       Только мерцание далёкое       на руке? на руке ведь?       и влекло.       В памяти. Хоть это соль не выела.       — Поди, шелки потешаются, — ухмыльнулся Зик. — Их тут, слыхал, полно-о. А бают ещё во какую штуку, старик, — стащи с неё тюленью шкуру — и подчинишь её натуру.       — На что ж такое несчастье?       Он причмокнул губами:       — Хороши, страсть.       Мерцают ли?       То, верно, звёзды на тюленьей шкуре.       Осели ночью с глади залива на дно.

* * *

      К утру распогодилось — солнце выжгло тучи, пригласив на берег.       Эрвин не отказался. Авось владыка-окиян пожалел и его лодчонку?       Нема.       Стало быть, разориться надобно на новый куррах. Прежний прослужил недолго — будто солдачьё накануне войны.       Пал в честном бою.       Верно, скорбел о нём кто-то ещё. Прошедши вдоль берега, Эрвин заприметил красную шапчонку на валуне, уходящем в залив.       Нешто обронили?       Поискал       поди шелки потешаются       взглядом — никого.       Слова Зика припомнил вместе с отцовыми — тот единожды сбаял сказку.       Коль шапку возьмёшь — на судьбу набредёшь.       Упрятана у владыки-окияна       стащи с неё тюленью шкуру и подчинишь её натуру       не серчай.       Дочерей да сыновей своих, облечённых в тюленьи шкуры, просто так не отпускает.       Оттого что, верно, дороже всяких жемчужин — и кладов почивших на дне кораблей.       Эрвин повертел шапочку в руках — не упрятывал ни в карман штанов, ни за пазуху твидовой куртки.       Авось, если надеть, явит своего владельца.       Про шелки сказывали разное — а отцу Эрвин верил более других. Может, оттого что видал владыку-окиян — и, поклонившись ему однажды, навсегда стал его верноподданным.       Бывало, в рыбацком доме, завещанном Эрвину в тринадцать лет, приоткрывал тайник с морскими легендами.       Какие — вьются угрями, какие — клокочут волнами.       А бывали мягкие — что тюлений бок.       В ладони осталось прикосновение?       За мерцание далёкое не ухватился — только за шкуру.       Мысли эти Эрвин не доверил никому — донёс до рыбацкого дома, почивавшего под скалами Мохер.       Скрывшись там       до са-а-амого вечера       и ветру не дал выдуть.       Верно, и след касания с ладони возжелал стереть.       Тутошний ветер под стать рыбакам — выучился у них, что осиротевшее дитя. Вместо гарпуна только надувает пуще щёки.       Прихвативши шапку, в сумерках Эрвин вновь двинулся к берегу — ветер толкал прочь, прочь, домо       ишь как бесится.       Завидует морскому — у того, не сироты, омытые пятки.       И ведь не отобьёшься, и ведь не убежишь — помчится, гикая в уши, вскачь.       До берега Эрвин всё одно добрался.       Никого.       Залив напевал?       Так, нашёптывал — и не разберёшь, будто заклинание чернокнижника.       А шелки, всё баяли на Инишморе, — его слуги.       Не верил.       Крепче сжал в руке красную шапку — вдруг призовёт хозяина.       Хозяйку?       Шкуру-то содрал бы — да лишь чтоб натуру узреть.       — Да где же ты, — промолвил Эрвин, вглядевшись в чернильные воды.       Пеной на них чего писано?       Он нашёл приют у валуна — седого от помёта крачек.       Сколько       вслушался       сидел?       Не знал. Волны завели свою колыбельную, будто няньки над зыбонькой наследника, — шюль а рунь, шю-уль а ру-юнь       птицы?       Даже морские — уже спят.       А ты       шюль шю-уль а ру-юнь       не вздумай.       Волна тронула за ладонь?       Руку не отдёрнул.       Потянулся было, не размыкая глаз       вдруг мерцание ослепит       не нащупал тюленьей шкуры. Только — человечью кожу.       — Какой здоровый! — пришептал кто-то. — Ажно залив тебя боится.       Эрвин раскрыл глаза       от мерцания — ослеп?       от красоты.       Верно, пасынок владыки-окияна. Чернявый — оттого что ночь ему мать, белокожий — оттого что рассвету племянник.       Одежды на нём       что-то мерцало       нема.       Только у самой воды — сброшенная тюленья шкура.

* * *

      Он назвался Леви.       Поперву Эрвин не понял — то волны шепчут или он в самое ухо.       Облюбовал Эрвиновы рубахи — посмеивался, дескать, пахнут его домом.       Тут же притихал.       Под Эрвиновым взглядом?       Иногда — лёгкими касаниями, будто к плавнику дивной рыбы.       Нешто от меня уплывёшь?       К владыке-окияну — домой.       Леви являлся раз в девять дней — чаще       сперва       Эрвин его остаться не упрашивал.       Пока в груди не начинало печь — будто глотнул угля из домашнего очага.       Думал всё, ожидая его на берегу, — не привиделся ли он, часом?       Говорят       ты сойдёшь с ума       у рыбаков от морского ветра просаливается разум до костей.       А на девятую ночь       ты сойдёшь с ума       он являлся — будто волна одаривала его уловом.       Заточить тебя в сеть?       Обещала хороший улов.       Являясь, Леви сбрасывал тюленью шкуру — и упрятывал её меж скал, будто клад.       Чьим станешь, сокровище?       На рыбацком рынке, Эрвин думал, торгаши станут на него озираться       натуру узрят?       а слепы.       Видно, выкололо глаза.       — Эрвин! — окликнул Леви, остановившись у прилавка кудлатого старика. — Что это?       — Крючки да снасти. Что же, не видал такого?       — Сроду, — помотал он головой.       И верно — шкура-то тюленья гладкая, словно поверхность залива в штиль.       — Идём. Поглядишь другие побрякушки, — промолвил Эрвин, взявши его под локоток.       Шли меж прилавков — голоса торгашей вились следом, будто стая стервятников.       Чуял, не отпуская       поперву — его локтя, после — плеч       он ёжится, будто от ледяной мороси по осени.       Добрели сквозь вонь рыбьей чешуи до прилавка с украшениями. Какие — выловлены со дна, какие — с самого Дублина доставлены.       Эрвин пригляделся — тусклые.       Перевёл взгляд на Леви — ослепило.       Чьим станешь, сокровище?       — Что, милсдарь, ничегошеньки не мило? — спросила торговка.       Леви помотал головой — дале направившись.       — Это что-о, — протянул он, едва Эрвин его нагнал, и вытянул перед собой правую ладонь. — Вот моё колечко, м? Ладное? Ладное же?       — Откель такое?       Остановившись, Леви вверил ему руку.       Белёсая да мягкая — окунул во Млечный путь, словно принцы — в молоко.       — От маменьки. Кладдах называется, — доверил ему вполголоса Леви. — Коль сердце на нём остриём к пальцам — значится, моё свободно. А коль на левую руку надето…       — Ну? Что же?       — Обручён, значится. На веки вечные! Ажно морю не разлучить, — улыбнулся Леви — за касаниями к пальцам наблюдая. — Так маменька молвила. Она, Эрвин, людей знавала тоже, поболее моего, а и меня настарчила земному языку.       — А морской — можно освоить? — поглядел на него Эрвин.       — Тебе? — вскинул он взор. Блеснуло в нём что-то — как заброшенные рыболовные крючки. — Ни за что. Грудь широка. Голос тяжёл. Слышишь сам? Будто шторм. А шторма в море не вечны…       Ладонь из Эрвиновых рук он не вынул — не убоявшись и мозолей.       А ежели царапну?       Взглядом его вопросил — Леви не отвёл своего.       Не боюсь крючков.       Оттого что ни разу в жизни их не видал.

* * *

      Дождь помогал его удержать — на Эрвинов дом будто накинув невод.       Глянешь в окно — в сумерках не видать и залива.       Леви всматривался, сидя на кровати, и лицо его, почудилось, тускнело — будто туча на рассвете.       Кабы он тебя с собой не уволок.       Эрвин запер дом. Закрыл форточки.       Поможет?       Даже дал ему укрытие в своих руках, сев на край кровати.       Крепкое?       Видно, достаточно — чтобы Леви задышал ровнее.       Шевельнул правой рукой из-под рукава — и свет керосинки подмигнул на среднем пальце.       Мерцание?       Таилось       на самом дне       не в глубине его глаз       на руке.       — Почему ты спас меня, Леви? — спросил Эрвин.       Не спугнул?       Он не сдвинулся — будто ноги       где твоя шкура       вновь склеило в тюленьи ласты. Помолчал, взгляда не Эрвина не переведя.       — Тебе не место в океане. — Только сейчас. — Не приживёшься.       — Ты знаешь, что бают на острове про таких, как ты?       Он помотал головой — пальцами поиграв по раме оконца, поймать хотел было каплю дождя с той стороны.       Попался       стащи с неё тюленью шкуру       сам       и подчинишь её натуру       ну, ловчие у меня руки?       Зику похвалиться бы — у него такого улова не бывало       не будет       отродясь.       Леви шевельнулся — полоснуло по глазам мерцанием его кольца.       — Так что говорят про таких, как я, Эрвин? — спросил он — громче?       Нет. Просто подобрался ближе.       Коленкой ткнулся в Эрвиново бедро.       — Хороши больно.       Что в шкуре, что без.       Свет проводил его касание к лицу Леви — отступил, преклонившись перед тенью.       Проникла глубже — вслед за языком в его рот.       Дальше — за ладонями под рубаху.       Я сниму с тебя не шкуру       хороши больно       кожу.       Стащивши с него рубаху, вновь накрыл ладонью — освежевал до мурашек.       А говоришь, окияну чужд. Вон, будто водой ледяной плеснуло.       Иди. Согрею.       Упрятал его в руках — упрятался сам.       В запахе-звуках-голосе       о чём ты просишь?       ниж-же даа       то залив лепечет?       Я готов утонуть.       С детства не обучен плавать.       Чудилось, когда Леви вскарабкался сверху, — он утопит.       Погубит.       Стащит кожу?       Взгляд не обещал. Только — проникнуть под неё, будто заноза.       До самого сердца.       Эрвин облизнул губы, не шевелясь, — на языке осталась сладость       ниж-же даа       его тела.       Промариновала язык до самого корня — от ткнувшегося в него гребня члена.       Сглатывать не торопился.       Да и не получалось — словно Леви напитал его       касаниями?       колдовством.       Лилось по телу — потопить намерившись, как битый корабль.       Почему не кричишь — полундра?       Почему       хороши больно       почему       хорошо больно       он звал?       В самое ухо, притиснувшись ягодицами к Эрвиновым чреслам.       Нутром сжимал член — пока не запекло       у обоих — как от мерцания солнца на глади воды       не касайся — режется, что крючки       и его не трогай.       — Эрвин… — вышептал он.       Что-то — на своём       другом, водном       шю-уль а ру-юнь       языке.       От которого лицу жарко       всего лишь крыл печёными поцелуями       один-второй-пя       считал — поталкивания в мокрый жар его тела.       Вдыхал       стащи шкуру       запах его пота — за самым ухом       подчинишь натуру       на вкус — пресный, что вода в реке.       Напивайся. Хмелей.       Вело, как пьяного       эрв-ви-ин       как безумного       я-не-мгу-это       ты погибнешь.       Из темноты — упали вместе — вытягивало мерцание его кольца.       Воздух горячил, как освежёванные туши.       Я сброшу с тебя шкуру.       Я счищу с себя чешую.

* * *

      Утром он не спешил.       Глаз не размыкая, коленку завёл Эрвину на живот. Посапывал у него на груди — то ли под лаской солнечного света из оконца, то ли Эрвиновой руки.       Коленку обвела — вернула ему мурашки.       Нешто вновь обрастёшь шкурой?       Нешто и я — чешуёй?       — Ты опечален, — промолвил Леви вполголоса.       Ни свет, ни касания не шугнул.       — Откуда тебе знать?       — Слышу. По сердцу. По дыханию. — Леви поднял голову — дал ему заправить чернявые прядки за ухо. — Так не глядят на того, кто останется.       — Ты придёшь ещё?       — На девятую ночь.       — А раньше?       — Не положено.       — А…       — Какое ты дитя, Эрвин, — улыбнулся Леви, сомкнув ему губы пальцами. — Нетерпеливое и капризное! Хочу-хочу-хочу. Попрошайничаешь, как крачка. Ка-а!       Передразнил — Эрвин хохотнул, головой помотав.       Вытряхнул мысли       стащи шкуру       не вернутся.       Будто воду из ушей.       Облёк в руку его левую ладонь       кольцо подмигнуло.       Не упутал ли?       Не упутал. Сидело на левой — призвало мерцанием поцелуй.       В жмень — где Леви собрал для него со дна залива легенд, да сказок, да       и любви — глубокую горсточку.