Когда замолкает канарейка...

The Sun Has Risen - Instrumental

- Отец, я ищу Чон Чонгука. Говорят, он переселился в эту деревню из Хазы.        Бородатый старец недоуменно покачал головой, затем просветлел:  - Чон Чонгук, - прожевал губами беззубый наездник. - Господь, безумец Чон! Ты про него спрашиваешь? Знаем-знаем, только тебе к нему не надо. Кого попало безумцами не зовут.  - У меня к нему письмо из столицы, - насупился я. - Укажи дорогу, отец, а присказки оставь для внуков.       Он переложил вожжи в одну руку, другой указал в темную чащу за деревней.  - Пройдешь прямо по тропе, там увидишь хлипкий мост через реку, а за ним и тропы не проложено. Иди на север до холма, обогни и увидишь старую лачугу. Там найдешь его, а живым или мертвым подсказать не могу. Год уже не появлялся. Раньше хоть за хлебом или вином…       Дальше я уже не слушал. Старик тот мог часами сотрясать воздух, мне же нужно было вернуться к утру третьего дня. Дома, в столице, меня ждало повышение по службе и мой любимый Сынха. Глаза его, покорно глядящие в пол, и руки белые, как лебединая шея. Нет мне от него покоя. Всякий раз на миссии обещаю себе отправить отца в его дом за благословением на брак. Все не доходят руки.        Как и предвещал старик, тропа привела меня к веревочному мосту через пенно-бурную реку. Дальше чаща стала вовсе непроходимой. В спешке и злости я порвал служебные штаны и весь извозился в грязи.  - Поберите черти эту глушь, - злобно выругался я, огибая холм, затем застыл, как статуя голубя Танхана у ворот почтовой службы.       Передо мной раскинулась лачуга, старая рухлядь с просевшей крышей из гнилых деревянных досок и изгородью кусачего кустарника. По всей видимости она была заброшена. Я никак не мог представить, что живой человек может жить в подобном месте.        Несмотря на плохое предчувствие, я пошел дальше. Не даром на службе меня прозвали гиссарским бараном, упрямства мне не занимать. С этим согласны все, даже Сынха. «Письмо скитается уже как 40 лет, Намгиль, все не найдет своего адресата. Полно, друг, найдешь получателя в могиле», смеялись парни в вихаре. «Живой или мертвый, каждое письмо должно быть у хозяина, а не пылиться в архиве», отвечал я, отправляясь в путь.        Преодолев колючий кустарник, я оказался у уехавшей с петель двери и громко постучал. Ответа не последовало. Неугомонная моя душа, я вошел внутрь, ожидая услышать запах разложения. В утробе лачуга выглядела еще печальнее. Я даже не могу описать того многовекого беспорядка, который царствовал внутри. Повсюду пустые бутылки, грязная посуда, рванное тряпье вместо занавесок. Я опешил. Разве может человек жить в таких условиях. «Старец был прав», подумал я, «Чон Чонгук и вправду безумец». Но разве у чудаков нет права на весточку? Есть. Оттого на почте не просят предъявить справку о психическом здоровье при получении письма. В размышлениях этих, я не заметил, как в лачугу вошел кто-то еще, а услышав шаги, обернулся и упал задницей на липкий пол.        Он был неопрятный лесной зверь, весь в лохмотьях, с длинной спутанной бородой и пустыми глазами.  - У меня нечего красть, - сказал он хриплым голосом. Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, когда он говорил в последний раз. - Проваливай.        Я тоже молодец. Не стушевался. - У меня письмо для Чон Чонгука.       Старик усмехнулся и прошел мимо меня в кухню. С плеча его свисали три туши свежепойманных фазанов, которые он скинул на деревянный стол, смахнув с него мусор и посуду прямо на пол.  - Письмо говоришь? Мне уже лет сорок никто не пишет.        Лесное чудовище голыми руками вырвало голову птице и принялось чистить от перьев.  - Блудное, - объяснил я, проглотив подкатившую к горлу желчь. Так мы называли потерянные письма на службе. - Как раз сорок лет ищет хозяина.        Старик вдруг замер и поднял на меня глаза. Мне показалось, всего на секунду, в зрачках чернее ночи зажегся огонь и вновь погас.  - Заняться нечем? Разносишь письма начерканные пол века назад. Небось, приглашение на свадьбу или извещение из аскари (военное подразделение). Я знаешь ли служил когда-то.       Перья и пух из под его ножа летели во все стороны. Одно даже село мне плечо. Я достал письмо из почтовой сумки.  - Письмо отправил Мин Юнги из Хазы, - сказал я, пытаясь разобрать написанное стертыми чернилами.       Старик отложил нож и поднял на меня влажные глаза. - Повтори. - Мин Юнги, знаете такого?       Альфа обтер руки тряпкой и опустился на самодельный табурет из выструганного пня.  - Юнги, -  повторил он одними губами. Затем снова и снова.  - Юнги.        Старик побледнел схватился за сердце. Я удивился, как одно имя может пробудить в ком-то жизнь. Он смотрел на конверт в моих руках, как на проклятье. - Вам нехорошо, отец, выпейте воды.       Я оглядел кухню в поисках бочки с водой. Старик остановил меня, схватив за руку.  - Там, на полке, - показал он пальцем на шкаф.       Я открыл нужную дверцу и обнаружил полупустую тару с вином, налил пойло в более-менее чистый стакан и протянул его хозяину дома. Он осушил содержимое двумя глотками.  - Куда бы я ни бежал, как бы не прятался, - глаза его заблестели скупыми слезами. - Нет мне от тебя покоя.        Мне вдруг стало неловко, будто я стал невольным свидетелем изнанки чьей-то души. Я долго думал, спросить или, молча, закрыть за собой дверь, но что-то подсказывало: меня ждет нечто большее, чем доставка потерянного во времени письма. Тот рассказ, перевернул всю мою жизнь. Благодаря ему я поверил в несгораемую любовь, верность и как Бог приходит в наш мир в обличье человека. Надеюсь ты простишь меня, Сынха, за пару дней задержки в одинокой деревеньке промеж далеких лесов.  - Юнги - ваш муж? - спросил я в полной уверенности своей неправоты. Я знал, что подобный клубок нужно распутывать с конца.  - Юнги, - улыбнулся старик сквозь слезы. - Мое все. 

***

Zephyrus - Stellamara

      Я знал его с самого рождения. Омега Мин, наш сосед по асбару (*поселок), никак не мог понести. Когда Бог даровал им с дядей сына, праздновала вся Хаза. Мой отец, священнослужитель - уважаемый человек, закатил пир и лично дал малышу имя. Юнги. Сияние мудрости.  - Твой дядя Мин мне как брат, - говорил он мне, передавая сверток с орущим красным младенцем. - Оберегай этого омегу от зла людского и когда-нибудь он станет тебе верным мужем и надежной опорой.  - Скажете тоже, ахун, - смеялся новоявленный папа. - Они ведь еще совсем дети!       Но я больше никого не слышал. Младенец схватил мой палец и поднес его ко рту. В тот момент мальчишеское сердце пропало в голубых глазах, прозрачнее Бахра, священной реки у подножия северных гор. Я делал, как велел отец. Приходя со школы, сразу бежал к Минам, под предлогом неуспеваемости. Они были бедны, но образованны, как многие в то время. - Что на этот раз? - подшучивал дядя, заприметив меня в окно. - Алгебра или языковедение? Вроде сын ахуна, а на уроках звезд с неба не хватаешь!       Я всегда краснел. Проницательный отчий глаз не обманешь. Я был лучшим в своем классе, читал молитвенник наизусть и умножал в голове трехзначные числа. И вот, задав пару вопросов по географии для вида, я бежал к Юнги. Он, при виде меня, звонко смеялся, хлопал в ладоши и тянул пухлые ручки.  - Ох, Чонгук, он тебе одному так рад, - поговаривал папа Мин. - Поглядите только на этого негодника! Только что ведь плакал, извел и меня, и отца.        Я брал его на руки, а земля прекращала вращение. Мог не выпускать до самой ночи. «Ах, эта противная ночь!», думал я в сердцах. «Почему бы тебе не пропустить одну вахту?».         Время бежало песком сквозь пальцы. Однажды, прибежав от Минов я понесся на второй этаж отчего дома и, уткнувшись в подушку стал рыдать, так что вздрогнула вся Хаза. Папа прибежавший следом, допрашивал меня, мол, что за беда? неужели, меня обидели в школе? Пришлось рассказать, иначе бы он, буйная душа, рванул разбираться с учителями. Я, сквозь икоту, поведал ему о своем горе: дело в том, что пока я был в школе, Юнги сказал первое слово.  - Что же в этом страшного? - удивился папа, приглаживая мои волосы.  - Он сказал «Гук», а меня не было рядом!        Выплеснув свою боль, я принялся плакать с двойным усердием. Вот настолько я его полюбил.        Стоило Юнги встать на ноги и сделать первые шаги, он стал бегать за мной хвостиком. Я так и звал его «хвостик». Пару раз он прибегал ко мне домой в открытую дверь. Сколько было крику! Ему ведь не было и года. Малыш поставил на уши всю деревню, сколько слез пролил папа Мин, сколько молитв услышал тогда Бог от моего отца. А хвостик преспокойненько уснул у меня под лестницей.       «Этих двоих не оторвать друг от друга даже садовыми клещами!», поговаривали соседи. Они были правы. Я брал Юнги с собой везде, где только мог: на сбор яблок осенью, на соседнюю улицу пострелять из рогатки по пустым бутылкам, иногда мне удавалось пронести его на базар. Там я покупал ему леденец на палочке в виде коня, а потом долго отмывал щечки от сахара в страхе, что папа Мин прознает что я таскаю маленького Юнги так далеко от дома.       Через пять лет когда мне стукнуло, тринадцать, я впервые уехал от него на долгий месяц. Дедушка Чон отдал богу душу. Я не мог отказаться. Юнги не говорил со мной целых три дня. Так сильно я его обидел, не попрощавшись. Я вымаливал прощения неделями, пока вновь не услышал его звонкий голосок.       Вскоре хвостик пошел в школу для омег. Он прыгал от радости, я же его восторга не разделял. Теперь мне приходилось охранять его в двойне. Я бдел, потому что в нашей Хазе местные проходимцы докучали омегам с ранних лет. Пара стычек и все в радиусе пяти километров знали, Юнги только мой и ничей больше.  - Чонгук, - позвал он меня как-то, лежа на траве. - Почему все говорят, что мы с тобой связанны судьбой?  - Правильно говорят. - А что это значит?  - Значит, что наши жизни переплетены свыше, - ответил я, немного подумав. - Я тебя полюбил с первого взгляда и когда-нибудь сделаю тебя своим мужем.        Юнги покраснел.  - Завтра? - Не завтра, - рассмеялся я, потрепав маленький носик. - Когда ты станешь взрослым омегой, а я уважаемым альфой, мои родители придут к твоим просить благословения.  - И мы сыграем свадьбу?        Я кивнул. Хвостик ткнул пальцем в небо: - Я надену свадебный костюм белый, как эти облака! Белый - цвет невинности, так папа сказал.        Я невольно засмотрелся на него. На зеленом лугу под кроной величавого дуба, он был невиннее, чем те облака.  - А ты построишь нам дом?  - Какой пожелаешь. - Белый, - воскликнул он. - Большой, чтобы с нами жили ахун, дядя Чон и папа с отцом, можно?        Я согласился, хоть жизнь с родителями прельщала меня куда меньше.  - А на заднем дворе, мы высадим вишневый сад.       Так, в мечтах и ожидании будущего мы провели еще два года. Мне исполнилось восемнадцать. Пришла пора прощаться с домом и уезжать в военное училище в столице. Помню, как сейчас, мы с родителями стоим на вокзале. Моя сумка уже в автобусе, а папа припал к плечу отца, в попытке скрыть слезы. Я, не отрываясь, сканирую прохожих в поисках тех самых голубых глаз. Пассажиры стали ворчать на водителя, мол, такими темпами не доберемся и до следующего воскресенья. А я все ждал. Хвостик все таки пришел меня проводить. Автобус тронулся, мой Юнги бежал следом в слезах. Я слышал, как он зовет меня: - Чонгук, прощай! Не дай им тебя изменить! Вернись ко мне в целости, Чонгук..       Голос его утих в стуке мотора. Мое сердце рвалось на части. Я не смог сдержать слез. Неизвестно кому из нас было больнее. Папа рассказывал, что Юнги заперся у себя в комнате на целую неделю, а затем и вовсе слег с лихорадкой.        Первые месяцы в училище были невыносимы. Я рвался назад в Хазу, прячущую мое сердце и тут же сам себя уговаривал: «Хочешь, чтобы Юнги прослыл мужем неудачника? Вернись к нему с высоко поднятой головой и званием капитана!».        По той же причине, что Юнги не пришел проститься со мной на вокзале, я не ездил домой на увольнения. Я знал, что дам слабину, захочу остаться с ним. Я служил добросовестно, исправно исполнял приказы наварха, первым в отряде получил младшего сержанта, затем и капитана. Нас отправили на границу. Там то я и узнал цену жизни. Мои товарищи дохли как мухи из-за постоянных стычек с контрабандистами и дикарями из Сораи. 

***

      Старик нещадно замолк. Я вынырнул из моря его жизни и оказался в темной халупе весь в поту. Слушая его рассказ, я и не заметил, как село солнце, и небо озарила россыпь звезд. - Что было потом? Не поступайте так, отец, расскажите еще!       Он был глух к моим мольбам.  - На сегодня все. Поторопись, если хочешь успеть на утренний автобус.       Нет, уходить, не насытившись, я не собирался. - Куда же я пойду среди ночи? Лес кишит волками!       Он усмехнулся, глядя в окно. Теплый пар его дыхания осел пятном на стекле. - Не бойся зверей, бойся людей.       Ему тоже не хотелось, чтобы я уходил. Такие люди все доводят до ума, особенно самоистязание. - Если так интересно, оставайся на ночь, - пробурчал он, устраиваясь на одноместной кушетке в углу комнаты.       Я улегся в одежде прямо на полу. Одно могу сказать точно в ту ночь никто из нас не мог уснуть. Старик лежал, глядя в потолок, а я рассматривал его под светом луны и пытался представить молодым капитаном пограничных войск, а стоило мне отвернуться, в голову лезли голубые, как священная Бахра глаза.        Я проснулся с первыми лучами солнца и принялся наводить порядок в лачуге. Койка старика уже пустовала. Когда в лесной чаще защебетали утренние птицы, халупа приняла более-менее божеский вид. Старик, войдя, сходу нахмурил брови.  - За мной, - сказал он строго.        Я повиновался. Я был готов сделать все, что он скажет, лишь бы вновь погрузиться в историю Капитана и Юнги. Мы шли по утреннему лесу, под подошвой ботинок хрустели сухие ветви и листья. 

***

Fly Away - Sufi Music Ensemble

      Бойцов в армии не хватало, меня продлили еще на два года, затем еще на два. Так я отдал родине шесть лет. В какой-то момент я перестал думать о Юнги, родителях, доме, отвечал на письма через раз. Душа моя стала черствой, твердой, несгибаемой. Это сейчас я понимаю, таким образом мозг боролся с всепоглощающей тоской, это инстинкт. Мой мозг хотел, чтобы я выжил.        Там на границе смерть дышала мне в лицо. Мы не могли позволить себе расслабиться ни на секунду, за то в увольнения срывались с цепи бродячими псами. Столица - глубокий колодец соблазнов. Я окунал в него голову, в надежде стереть из памяти образ товарищей в белых простынях. Не хочу рассказывать куда приводило желание оторваться от реальности, скажу только, назови мне место с плохой репутацией, а я назову тебе причину, по которой меня больше туда не пускали.        Пришла пора возвращаться. Я сделался совсем другим человеком, подъехал к дому на собственном автомобиле в мундире с позолоченными орденами. Местные мальчишки, половина из которых родилась во время моего отсутствия, бежали рядом с машиной: - Чонгук вернулся! Дядя, Чонгук вернулся.        Юные омеги выглядывали из окон скромных домиков, а я лишь разочаровано качал головой. Хаза ничуть не поменялась, все то же захолустье. Папа при виде меня расплакался, отец гордо похлопал по плечу и обещал, в честь возвращения единственного сына, пожертвовать еду беднякам. Вечером закатили целый праздник. Мины тоже пришли, но Юнги с ними не было.  - Юнги достиг брачного возраста, - пояснил отец, видя мое разочарование. - Теперь ты можешь видеться с ним только с позволения твоего дяди.        Тогда я не воспринял его слова всерьез. Как же я был неправ! Оказалось за время моего отсутствия Хаза все таки изменилась. С приходом новой партии религия стала центром быта, усиливая предрассудки, она диктовала свои правила поведения. Школа для омег теперь представляла собой учреждение по подготовке благочестивых мужей и функционировала только до шестого класса, вместо положенных десяти. Остальное время омеги учились домашнему хозяйству и выходили на улицы по двое. Разгуливание без сопровождения порицалось в обществе.        Той же ночью я решил взять все в свои руки. Я подкрался к окну и стал кидать в раму камнями. Юнги ко мне не вышел. Я решил, что он обижен и бросил эту затею. На следующий день я увидел воочию, то о чем предупреждал меня отец.        Сына соседского плотника с позором вернули в отчий дом. Из-за слухов! Я не мог поверить своим глазам. Молодому супругу шепнули на базаре, что видели его омегу в обществе другого под покровом ночи. Он незамедлительно привез мужа отцу и сдал назад, как бракованный товар.        Мое сердце болело за Юнги. Мой хвостик не может взаперти! Кто они такие, чтобы диктовать ему как себя вести?       Тем временем о нем говорила вся Хаза. Поговаривали, что красивее омеги не сыскать и в столице. Оказалось, его голубые глаза украли не только мой покой. Папа сказал по секрету, что к Юнги ходили свататься с четырнадцати лет. И всем моя душа давала от ворот поворот. Он ждал меня.        Я увидел его украдкой перед домом, когда он выходил с папой на базар. Что со мной стало! Прекраснее омеги не то что в столице, во всем мире. В простой накидке с капюшоном, он был невинный, как первый горный снег, глаза хранили всю мудрость этого мира. Мой хвостик вырос в прекрасного лебедя. Я еле сдержался, чтобы не броситься к нему, прижать к груди, закружить в воздухе. Юнги тоже меня почувствовал, я видел расцвет его улыбки под накидкой. Наши души рвались друг к другу. Как жаль, что мы больше не дети и не можем позволить себе предаться чувствам.        Я любовался им издалека. Хотя должен был стукнуть кулаком по столу, назвать его имя в храме, сделать своим раз и навсегда. Представить сложно, чего мне стоила та ошибка.       В его дом снова пришли со сватовством. Сын генерала не принял отказа в первый раз, они с отцом вернулись за вторым. Мы пересеклись глазами, я открыто порадовался его неудаче. Вскоре я увидел свои любимые глаза, покрасневшими от слез. - Какое горе, Чонгук, - прибежал как-то папа с базара ко мне в подразделение, где я с недавних пор носил берет командира. - Ханджэ, генеральский сын, затаил на соседей обиду, пускает грязные слухи про нашего Юнги.        По моему лицу папа понял, не стоило ему приходить. Я побагровел, вскочил на ноги. Видит бог, в тот момент, я был готов вернуть Господу душу ублюдка Ханджэ. - Скажи отцу, готовить парадный костюм. В священный день пятницы, мы войдем в дом Минов друзьями, а выйдем за порог уже родственниками.        Папа очень обрадовался, побежал готовиться к сватовству. Он тоже любил Юнги, не представлял рядом со мной никого другого. Сладостное ожидание самого важного дня в нашей жизни было омрачнено шепотом за спиной. Куда бы я не шел, с кем бы не встречался людское злословие следовало за мной по пятам. Я не буду пересказывать, что говорили о моем Юнги, так как это бессовестная лож, ничего более. Одно я знал точно: его красота порождала зависть, зависть же - лучшее топливо для воображения.       Гонимый беспокойством, вскоре, я пришел к нему, вопреки просьбе отца. Мне хотелось, чтобы он знал: когда по-настоящему любишь, слова - белый шум. А я любил его. С тех самых пор, как он появился на свет. Возможно задолго до этого.       Я нашел его на заднем дворе, развешивающим белье в цветочный узор на подвесных веревках. Увидев меня, Юнги опасливо оглянулся по сторонам. Я же застыл. Не от страха быть пойманным дядюшкой. Отнюдь. Молодой капитан, проживший шесть десятилетий за два встал, позабыв о том, кто он и что хотел сказать. Я мог только благодарить Господа за то что поверил этого омегу мне, за наши связанные судьбы. Друг мой, если бы кто-то спросил, какой мой любимый цвет, я бы, не задумываясь, ответил: цвет его вишневых губ, лазурь его глаз, чернота бровей, фарфор его кожи. Не знаю, сколько минут мы провели в молчании, утоляя тоску. Мой хвостик был сильнее меня. - Нам нельзя быть наедине, - сказал он голосом тверже стали. - Что подумают люди? - Скажут, сын ахуна пришел выполнить обещание любимому, данное под яблоней, - ответил я признанием. - Мин Юнги, послезавтра в этот же час я попрошу у дяди твоей руки.       Юнги остался спокойным с виду, однако, я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить румянца на щеках. В глазах роднее дома заиграли черти. - Кто сказал, что я согласен?       Непокорный. - Младенец, отказавшийся слезать с моей спины; чумазый мальчик, засыпающий под звуки моей песни; молодой омега, бегущий за автобусом в слезах. Они обещали мне твое сердце.       Мои слова вызвали грустную улыбку на его лице. - Что ж, они не соврали..       Юнги умолк на полуслове. Я видел, ум его не в покое. - Знаешь, что говорят обо мне люди?       Я знал. Мне было все равно, а ему нет. - Не бери в голову, душа моя, лучше скажи, готов ли твой свадебный костюм?       Он весь просиял. Не передать словами, как мне хотелось обнять его, коснуться губами его лба. Я сдержался, не позволил себе даже мельком дотронуться до его руки. Настолько бесценна была его честь.       Я вернулся домой окрыленным. Казалось, под дурманом любви я мог сдвинуть горы, загораживающие ему солнце. В пелене своего счастья, я не разглядел: солнце за теми горами село. Новый день принес с собой беду.       Дело было в управлении. Сердце мое вдруг замерло, затем снова застучало в бешенстве потока Хабура. Что-то не так, я помчался домой. Папа встретил меня беспокойством, я, ничего не объясняя, направился в дом моего Юнги. Дядюшка Мин посмеялся надо мной, сказал, со мной играют предсвадебные пери (*феи). На мои вопросы, он ответил, что его сын сейчас на базаре, готовится принять важных гостей. Не дослушав его пожуриваний, я бросился в город. Прочесал рынок вдоль и поперек, расспросил торговцев знакомых нам с ранних лет. Никто не видел моего Юнги. - Чонгук! Чонгук! - пара знакомых мальчишек закружили вокруг меня вихрем. - Беда! Чонгук, с Юнги беда!

Kereshme - Stellamara

      Лучше бы я не видел. Лучше бы Господь выколол мне глаза. Дети привели меня в злачный тупик. Повсюду мусор, куча гнилых досок в углу, а на них лицом вниз весь в крови и грязи мой рухи. Его зеленое платье порвано до бедра, шаровары в багровых пятнах. Плечи моего маленького хрупкого хвостика подергиваются в конвульсиях, но плача не слышно. Подхожу ближе, Юнги вздрагивает, поднимает на меня глаза. В них пустота. На щеках засохшие соленые дорожки. Я хочу поднять его на руки, он отшатывается раненной косулей. - Юнги, душа моя, - говорю, а сам готов разрыдаться. - Это я, твой Чонгук. Я не сделаю тебе больно.       Он с секунду молчит. Смотрит на меня огромными глазами и тяжесть горя вдруг падает на его хрупкие плечи. Юнги истошно кричит, бьет лбом о землю. Боже, тот крик! Нет мне от него спасения ни во сне, ни наяву и на том свете не будет, точно знаю. Он мне будет наказанием еще тысячу жизней. Он не позволяет себя касаться, успокоить, прижать к груди. Я, капитан пограничных войск, видевший всякое, рву на себе волосы от бессилия, плачу, умираю на грязном переулке рядом со своей душой.       Вокруг собирается толпа. Старики, рабочие, омеги с мешками овощей для ужина, дети; все глядят на нас сверху вниз, прикрыв рты руками. - Какое несчастье, сына дома Мин обесчестили! - Не приведи Господь такую беду на наши головы! - Бедный! Несчастный мальчик! - Позор. Куда смотрят родители…       Каждое слово камень. Они летели в моего Юнги, опускали голову все ниже к земле. Каждое слово - стрела, пущенная в итак уже израненное сердце. - Проваливайте! - срываюсь зверем на зевак, но останавливаюсь, понимая, что этим только пугаю Юнги. Накрываю его с головой своим пиджаком.       Приходит дядя Мин. Я прошу его поехать в больницу, обратиться к жандармам. Он лишь отрицательно качает головой. Ни капли сочувствия на лице, ни капли обиды или злости. Только скорбь. Словно забирает из переулка труп своего сына и этим доставляет неудобство соседям.       Я отвез их домой. Дядюшка поймал меня в дверях и сказал, не поднимая глаз: - Сынок, не держи зла, передай отцу наши извинения. Скажи, дядя Мин передает, между нами нет никаких обязательств. Пускай породнится с семьей без пятна на лбу.       Я не мог поверить своим ушам. - Что ты говоришь, дядя? За что извиняешься?       Он припал к моим ногам, коснулся лбом ботинок. - Прости меня, мой мальчик. Да накажет меня Господь! Я не смог сберечь его честь для тебя, не смог передать чистым, как передал мне его Бог! - Дядя, встань, - поднял его с колен. Во мне кипела ярость и все же я старался звучать спокойно. - Слышать не желаю эту чепуху. Мы придем завтра, как и обещали.       Дядя не мог поверить моим словам. - Сынок, мы запятнаны. У тебя впереди светлое будущее, а у него все светлое уже позади. Не бери грех на душу. Ступай, забудь дорогу к нашему дому.       Тут уж я не сдержался. Кто он такой, чтобы решать, что у моего Юнги позади? - Не испытывай мое терпение, старик. Сказал заберу, значит так и будет. Одного только прошу: пока мой омега все еще под твоей крышей, относись к нему с отцовской лаской, словно ничего не произошло. Проводи, как драгоценное сокровище со слезами счастья на глазах по всем традициям нашего народа, будь любимым дедушкой нашим детям. И может тогда я забуду об этом разговоре, как ты только что забыл о моей чести.       Когда я закончил, на глазах дяди были слезы. Он похлопал меня по плечу, взглянул на запертую дверь, где спрятался его раненный сын. - Храни Господь тебя и твою любовь. Я сделаю, как ты скажешь.       На том и порешили. Однако, моя война только выступила со знаменами. Дома меня ждал отец, добрый, но несгибаемый человек, отдавший жизнь служению священной книге. Больше чем свою семью он оберегал только ее честь и как я и ожидал, он меня не понял. Ахун запретил приводить в дом «оскверненного омегу». Я пообещал, что сразу после обряда мы покинем родные стены. Так было лучше для всех. Юнги не мог оставаться в Хазе, я же не мог без него. В тот же вечер набрал номер начальника из столицы и он с радостью принял меня обратно в часть. Решено.       Так решил я. Мой рухи решил по-другому. Посреди ночи зазвонил телефон. Его нашли в саду. Той ясной ночью замолчала моя канарейка.

***

      Старик осел на рыхлое одеяло из еловых игл и листьев ивы. Перед нами раскинулся целый лес, темный, нескончаемый, как его горе. К концу рассказа я уже не сдерживал слез. Во мне бушевала куча эмоций, которые мозаикой складывались на его лице. Каждая морщинка выстрадана бессонной ночью, выложена вопросом: «как я мог все изменить?». - Я похоронил его в безымянной могиле под яблоней, - проговорил Чонгук, вытирая щеки. - В белом свадебном наряде. Мне душу рвет, последнее, что я от него услышал не звонкий смех, а отчаянный крик, проклятье небес.       Я припал лицом в ладони. Это несправедливо. Они заслуживали счастья. - Что же стало с теми ублюдками? Скажите, хотя бы они получили по заслугам?       Старик поднял сухой сук с земли. - Я пришел в их дома прямо в похоронной одежде. К каждому по-очереди. Оросил их кровью лица родных.       Я придвинулся ближе. В моей груди росло злобное ликование. - Расскажите, они молили о прощении перед смертью? - На коленях, - подтвердил он. - Какой прок? Думаешь, стало легче? Озера глаз моего Юнги не радовали больше душу. Я сделал то, что должен был. Они отдали души дьяволу раньше положенного срока, а дальше вожжи в его руках. - Как же вы избежали наказания? Вас должны были расстрелять за самосуд.       На верхней ветке ели запела канарейка. Я вздрогнул. Именно таким я представлял голос покойного рухи. - Мой Юнги оберегал меня, хотя я был готов отправиться к нему в любую минуту. Один из жандармов был его почитателем со школы. Хвостик защитил его от местных хулиганов. Представляешь? Сколько отваги было в моем мальчике. Этот жандарм тайком вывез меня из Хазы. Это был знак, Юнги не хочет видеть меня на том свете. Я должен был вымаливать прощения в мире без него. Такое наказание. Самое страшное из возможных.       Мне вдруг захотелось немедленно увидеть Сынха. Оказывается, время, что мы медлим, берется в долг из нашего же сундука.       Мы с капитаном вышли из леса к деревне. Редкие прохожие отшатывались от моего спутника, прятали детей за спинами, а я старался быть ближе и идти с ним в ногу. Для меня была честь жить с таким человеком в одно время.       Он остановился у красивого дома с фасадом из белого камня. За забором виднелся цветущий вишневый сад, лепестки которого покрыли тротуар и часть проезжего пути. Я понял сразу. - Не может быть, - закачал головой в неверии. Передо мной было доказательство его слов в самом прекрасном проявлении.       В том доме, построенном много лет назад капитаном пограничных войск, ныне проживало два десятка детей, оставшихся без крова. Сам Чон Чонгук укрылся в лесу подальше от людских языков.       Мы распрощались с ним там же, у того дома. Вернувшись в столицу, я первым делом попросил руки Сынха и рассказал ему историю, достойную жить в сердцах людей тысячелетиями, историю невероятной любви Капитана и его Юнги, а он, видя, как это важно для меня, перенес ее на бумагу. Через год мы вернулись в ту деревню с нашим сыном по имени Юнги, но нашли лачугу в чаще леса пустой. На столе покоило распечатанное письмо, которое ныне хранится у меня в сейфе под замком.

Письмо Юнги к Чонгуку.

      «Мой милый Гук,       Сегодня папа целый день журил меня за невымытые окна. В конце концов, я не выдержал и пригрозил ему твоим возвращением. Сказал: «Вот вернется Чонгук, расскажу ему о том, как вы ругаетесь!». Он выгнал меня метлой во двор. Давно я так не смеялся.       У нас в Хазе теперь сезон яблок. На базаре можно купить яблок в карамели за бесценок. Я купил шесть: два - папе с отцом, два - дядюшке и папе Чон и два нам с тобой. Даже не знаю, как так получилось. Ты уехал четыре года назад, а я все еще не могу с этим свыкнуться.       Но это не то, о чем я должен был писать. На самом деле, у меня неприятности в школе. Противный Исра сказал перед всем классом, что ты не вернешься. «Зачем Чонгуку возвращаться в нашу глушь, когда в столице так много омег в тысячу раз красивее Юнги?». Я не сдержался и повырывал ему страниц в тетради. Только не злись, я куплю ему новые на скопленные в священный праздник. Просто испугался, что он может быть прав.       Не сомкнул глаз всю ночь, а к утру в саду запела канарейка. И тогда я все понял. Ты вернешься. Еще красивее, чем был прежде, а я тебя обязательно дождусь. Не беспокойся за папу Чона и дядюшку, я хожу к ним по утрам перед школой со свежим хлебом. Они в полном здравии. Молюсь за тебя каждый день. Твой хвостик.»