Плач, застывший на багровом ковре

      В один из холодных и дождливых октябрьских дней Чан решил залезть на чердак своего небольшого дома. Он очень долго откладывал это дело. То работы много, то настигает лень, то тоска скребёт по кровавому сердцу. Но это надо было сделать, так как с наступлением скорых морозов наверх не залезешь, и эта комната будет продолжать бесхозно пылиться до апреля. Он аллергик, ему нельзя разводить пыль в доме.       Грустными, мягко шаркающими ногами по ламинату, молодой парень неохотно подбирался к лестнице на чердак. На душе было вязко, это то чувство, когда делаешь нелюбимое дело, которое когда-то принесло разочаровывающий результат. Бан хотел скорее покончить с этим.       Он стал забираться по лестнице, аккуратно наступая на каждую тонкую ступеньку мягкими тапочками, боясь поскользнуться. Металлические балки уже давали неприятное ощущение мягким ладоням. Поднявшись до конца, шатен со скрипом поднял облезлый тяжёлый люк, который едва держался на паре ржавых петель. В нос сразу же ударил запах пыли, вызывающий тихий чих. Воздух был спёртым, дышать было нечем, но всё-равно было достаточно прохладно. Дуновение сквозняка ударило по щиколоткам и шее. Неприятно.       Парень поморщился и вошёл в помещение, словно погружаясь во весь этот хлам. Крыша оставляла всего пару десятков сантиметров до его головы, давая ему возможность чувствовать комнату всем телом. Крис прошёл немного вперёд, оглядываясь вокруг. На стенах висели потрёпанные постеры, с изображением каких-то рок-групп, которые он слушал в свои семнадцать лет, когда он хотел стать айдолом и тренировался в продюсировании. На стене и полу были одинаковые ковры, забитые многолетней пылью, яркими красками и зелёнкой. По бокам лежали разные пуфики и подушки, когда-то давно просиженные улыбчивыми и мечтательными подростками. В углу стоял старый телевизор, а рядом с ним различные кассеты, пересмотренные по пять раз и разрисованные белым маркером от скуки. Было много книг на полках, много самодельных украшений и сломанная гирлянда, перекинутая через пыльный шифоньер.       Чан постоял у прохода, не двигаясь с минуту, а затем шагнул дальше, разглядывая комнату с другого ракурса. На стене были отметки роста со смешными надписями. Самая высокая – “Хёнджин. Высокий дурачок”, ниже – “Чан. Умник-зануда, разрисовавший все стены в доме”, и самая низкая пометка, с нарисованным рядом сердечком – “Сынмин. Милашка”. На нижней отметке парень помотал головой и отвёл взгляд в другую сторону. На глаз попадалось много вещей, которые возвращали его в прошлое, но он лишь утирал только-только подбиравшиеся слёзы ностальгии, не желая углубляться в воспоминания. Повертевшись вокруг он подошёл к коробкам с разными интересными вещами. Он присел на тёплый ковёр, чувствуя даже через одежду это знакомое колющее ощущение. Его взгляд упал на надпись маркером сзади этой коробки, которая гласила: “Вперёд и только вперёд!”. Он печально усмехнулся. Каким же он был дурачком, когда со школьными друзьями веселился здесь и бездумно разрисовывал новые обои. Но это было гораздо лучше, чем жизнь сейчас. Парень вспомнил все моменты со старшей школы: веселье, встречи по вечерам, сон на уроках и много-много искристых и сверкающих воспоминаний, засевших глубоко в его голове. Он потянулся, и с искренним трепетом погладил надпись на стене, словно касаясь своих же пальцев, только одиннадцать лет назад. Словно перед его глазами была не эта унылая и горькая реальность, а та, когда при ярком солнечном свете он громко и беззаботно смеялся, а сзади слышались шутки друзей, добавляющие больше озорства в его глаза.       Коробки он решил всё-таки оставить на потом, не желая отвлекаться. Он хотел осмотреть комнату лучше и наметить план работы. Крис тяжело встал со скрипящего пола, кряхтя от подводивших в осеннее время суставов, и переходя в другой угол с небольшим журнальным столиком. Оглядывая всю комнату в моменте, в его глазах словно мелькал блеск, который уже давно потух. Его лицо, кажется, потемнело ещё больше, когда он присел на колени около столика с раскиданными рядом вещами. Стало заметно печальнее.       Вот гербарий, сохранивший в себе смех и фантики от кислых конфет, а вот рисунки цветов и единорогов, оставленные когда-то Хёнджином на память. Кристофер сглотнул тяжёлый ком, образовавшийся в горле. Он не мог остановиться просматривать всё это, даже если хотел. Бледные руки сами перебирали старые вещи.       Через время он наткнулся на альбом, что был обклеен множеством наклеек с волками и собаками. От вида этой маленькой книги он вздрогнул. Чан хотел уже отложить его обратно, но разум твердил: “Посмотри. Последний раз, но посмотри”. Он трепетно открыл первую страницу, Поджимая губы от накативших эмоций. На главной странице было фото Криса с его остальными друзьями. Друзьями, с которыми он пережил всё школьное время, но с которыми больше никогда не увидится. Дрожащей рукой он будто бы через силу перелистнул жёлтую страницу. Через силу, которая каждый день мучала его и не давала ему спокойно жить. На следующих двух страницах были фото двух счастливых мальчиков: он и Сынмин. Сынмин…       В голове парня проносилось много мыслей, он задумался на полминуты, а затем заметил, как маленькая тёплая слеза стекает по его подбородку прямо на их фотографию.       — Ох, нет… — пробормотал он, поспешно вытирая её с бумаги, и удостоверяясь, что ничего не намокло.       Как бы он ни старался держаться подальше от этого альбома и от этого помещения в принципе, он всё-равно вернулся и всё-равно защитно относился к каждой вещи в комнате. Он тяжело сглотнул слюну, пытаясь прийти в себя.       На одной из страниц были только фотографии Сынмина: весёлые, грустные, всякие разные, но наполненные той жизнью, что Чан видел в мальчике каждый день. Рядом были нарисованы фиолетовые цветочки и сердечки, как любил младший. По комнате эхом раздалось шмыганье носом. Крис мягко положил затвердевшие подушечки пальцев на гладкое фото, словно мягко поглаживая его тёплые щёки, как тогда. Парень зажмурился.       — Минни. Мой хороший Минни… — сказал парень, тяжело выдыхая и обжигающе опустошая лёгкие.       Он чувствовал, будто бы его спина, его лёгкие и сердце душераздирающе кричали. Кричали от неутолимой боли, накапливаемой годами в его хрупком теле. Вдруг, Чан почувствовал лёгкий огонёк тепла сзади. Тем местом, которое болело так сильно. Но он не стал поворачиваться, не желая спугнуть эту искру. Он чувствовал, словно сзади появился силует, созданный из ничего. Такой давно знакомый, совсем не вызывающий страх, даже если это было чем-то мистическим, ненормальным для материального мира.       — Мин?.. — разнёсся его голос в оглушающей пустоте. Крис почувствовал, словно силует кивнул, стоя в паре метрах от него. Видимо, не желая спугнуть.       Чан пока ничего не сказал, продолжая поглаживать его фотографии, а другой рукой вытирать быструю реку слёз со своего подбородка и, кажется, онемевших трясущихся губ. Грудь болела, хотелось просто исчезнуть, раствориться.       — Знаешь, мне так было больно, когда… — он сглотнул слюну, пытаясь унять свою дрожь.       — Когда я видел тебя больным и таким несчастным. Я боялся, что каждый наш разговор может быть последним. И в тот день, когда я не обнял тебя как всегда… — он опять замолчал, не зная куда себя деть. Губы и челюсти непроизвольно подёргивались.       — Ты ушёл. Вот так просто. — высказывался он силуету, всё ещё стоявшему поодаль.       — Но… Нет, это не твоя вина. Просто мне сложно принимать это. Принимать потерю не только тебя, но и всех, с кем я проделал большую работу. Тот путь, который я долго выстраивал.       Внезапно он почувствовал, как этот огонёк тепла приблизился, сел сзади, и так успокаивающе прижал к себе, самым родным объятием, словно говоря “всё хорошо”.       — Знаешь, мы же мечтали стать айдолами. После твоего исчезновения из моей жизни я стажировался ещё пол года, но затем ушёл из этой индустрии полностью. Мне это не нужно было без тебя, понимаешь? — произнёс Чан, всё ещё смотря на фотографии и лишь спиной чувствуя его. Всхлипы почему-то стали сильнее, захотелось оттянуть волосы в отчаянии, но он не стал этого делать, чтобы не напугать хрупкий силует.       Силует кивнул, произнося тихое, слышное только на подсознательном уровне “понимаю”. Словно говорил настолько тихо, чтобы успокоить и приголубить.       — Помнишь как мы веселились тут, когда нам было по семнадцать? Как смеялись, вытворяли всякое. Тут на ковре остались неоновые краски и зелёнка. Помнишь Хёнджин ударился и мы всё залили ею? — говорил он, трогая зелёные пятна на ковре, а через каждое слово выдавая громкий всхлип и жмурясь.       Силует опять ответил незаметное “ага”, только крепче обнимая Криса и утешающе похлопывая по плечу, передавая немного жизненной силы.       — Знаешь, за все эти одинокие года ты ни разу не пришёл ко мне. Почему сегодня? Мне так больно без тебя, моя душа болит, — Крис продолжал что-то бубнить, обеими руками вытирая два ручейка, соединяющихся в один на подбородке и льющийся прямо на футболку, оставляя на ней целое море.       Он не знал сколько ещё говорил с фантомным Сынмином, который всё так же нежно прижимал его к себе. Хотелось прижаться к нему и никогда больше не отпускать, даже если это пустота. Чувствовалась паника, словно время подходит к концу. По окну всё ещё струились капли дождя, олицетворяя все слёзы, пролитые Чаном за эти пустые года. Но младший не отвечал, словно давал просто высказаться.       Вдруг ухо Чана ощутило лёгкий тёплый ветерок, который говорил “Мне пора. Ты только не плачь, пожалуйста”, и мягкий огонёк встал, постепенно отдаляясь. Чан не стал поворачиваться, но сказал напоследок, утирая последние слёзы:       — Прости. Сегодня не буду убираться, не смогу. А ведь ты был чистюлей, — ответил он, не переча словам уходящего Мина. Затем обернулся, и конечно же никого не увидел.       Парень встал, убирая альбом на место, и тихо скрипя по полу пошёл к лестнице. Спускаясь, он оглядел комнату последний раз, закрывая люк уже действительно до Апреля.