Спорим?

— Всё, что угодно, только не ЭТО. Кажется, даже голос звучит слезливо и жалко. Нет, ну правда, я на многое способен и много чего вытворил на спор. Но это уже совсем пиздец. Даже для напрочь отбитого Эдика — перебор, требовать от такого же отбитого меня ТАКОЕ! Сглатываю вязкую слюну, вставшую поперёк горла. Но мой щенячий взгляд и умоляющее «пожалуйста» вызывают только бесстыжую широкую улыбку на смазливом лице. И это равносильно смертному приговору — безапелляционно и категорично. Обратной дороги нет. Эдик — монстр, который питается моими мучениями и бесчисленной чередой позоров. А я настолько на него подсел, что готов регулярно его подкармливать. Однако не учёл, что жадный аппетит этого чудовища настолько возрос за время нашего, относительно недолгого, знакомства. Каких-то полгода, надо же. Кто же знал, что мои тщательно скрываемые чувства приведут к такому… На самом деле, мне раньше никогда не нравились парни. До первого Эдика в жизни. И, надеюсь, последнего, потому что это хуёво, вот так. Ни полапать, ни засосать нельзя, когда всё внутри скручивается и жжётся. С девочками проще. Из-за одной из них всё и началось. Ната перевелась в наш вуз из другого города, сама подошла и сразу подкатила, мол ничего тут не знаю, где тут у вас 701 аудитория? Одногрупники за спиной подленько посмеивались пубертатными гиенами, я даже не сразу сообразил, что она ко мне обращается и лукавыми голубыми глазищами пожирает. Но, уже спустя минуту провожал к нужной аудитории. Спустя десять обменялись контактами. Спустя пару дней гуляли в парке после пар. Спустя неделю я позвал её на футбольный матч, мы играли против другого факультета. Идеальный расклад. Девочкам нравятся футболисты. Сначала она любуется тобой на площадке, рассматривает во всей красе, всего из себя сильного-быстрого-ловкого, а потом не может устоять, когда подходишь к ней после матча, мокрый от пота. Работает стопроцентно — после этого дают все. Нет шансов даже у недотроги-Наты, до тех пор позволившей лишь разок целомудренно чмокнуть себя в щёку. Я уже мысленно предвкушал вечер после матча, диктуя Нате номер ряда и места, когда она вдруг спросила: — А я могу взять с собой брата? Отказать было бы странно и тупо, я же тогда ещё не знал, к чему это приведёт. Просто пожал плечами и ответил: — Конечно. Выйдя на площадку и туже затягивая на футзалках шнурки, шарил взглядом по трибунам в поисках знакомых тёмных волос и дерзких голубых глаз. И нашёл. Как будто «в солнышко» ударили. Весь воздух разом выбило и все мысли. Пространство поплыло и разблюрилось, оставляя в фокусе только нагловато ухмыляющегося парня, скучающе оглядывающего спортзал. Он по-царски лениво зачесывал назад тёмную чёлку длиннющими тонкими пальцами, вальяжно и медленно покачивал брендовым кедом, закинув ногу на ногу. Из широкого ворота футболки выглядывала ямка между ключиц и почему-то это зрелище показалось мне таким притягательным, таким прекрасным, что я позабыл об всём, даже о развязанных шнурках. Только сидел на одном колене и тупорыло пялился на его благородное, как у русского аристократа, безмятежное лицо. Не сразу понял, что он смеётся, глядя на застывшего в нелепой позе меня. Не сразу понял, что смеются надо мной ВСЕ. Кроме злопыхающего тренера Данилыча. — Мартынюк, свисток для кого? Для бабушки твоей? Сука, кто ж тогда знал, что это только первый и совсем лайтовый позорный момент, пережитый из-за Эдика. К счастью, собраться я всё же сумел и бодро включился в игру, не оставляя себе шанса на удручающую рефлексию по поводу того, что это, нахуй, сейчас такое произошло. Счёт матча не помню, но точно пару голов заколотить как-то умудрился. Ната, сидевшая рядом со своим чудо-братом, даже орала в голос. А вот он совсем моим успехам не радовался, только задумчиво хмурил брови и осаживал сестру, которая то и дело подрывалась с места и мешала смотреть задним рядам. А после пришёл к раздевалке вместе с ней. — Знакомьтесь, мальчики, это — Эдик, а это — Тоша. Вблизи он оказался ниже меня на полголовы, но смотрел так надменно, что казалось совсем наоборот. Хотя руку пожал по-пацански, без всяких там выебонов. Уже много позже я понял, что у него от природы такое лицо. Хитровыебанное и высокомерное настолько, что удивительно, почему нос до сих пор ровный и все зубы свои и на месте. Но тогда я этого ещё не знал. — Ты круто играл! Не знала, что футбол — это так интересно. Слышал, как я за вас болела? — восторженно щебетала Ната. — Вы сейчас с командой отмечать собираетесь? Можно мы с вами? Вообще-то, изначально, планы были другими. Совсем. Но случилась поправка на Эдика. Да ещё и мои кореша услышали предложение Наты, заваливаясь в раздевалку. Поэтому всё получилось как-то само собой. И в тот вечер я не раздевал Нату на своём диване, а одевал пьяного в жопу Эдика на диване местного бара. А потом волочил его на плече до их с Натой дома. Он тогда проспорил мне в первый раз. Думал, выпьет больше меня. Но развезло его быстрее. — Это всё этот блядский кальян… Если бы не он, то… буээээ… — Сука. — Эдя! — Пиздец кроссовкам. — Прости. Виноватым Эдик всё же не выглядел, как и заблёванным. Умудрился остаться чистеньким, порядком испачкав нас с Натой. — Я тебе новые куплю, Тош. Честно. Я же всё равно тебе проспорил. Не нужны мне были никакие новые кроссы, но Эдику было сложно что-то доказать. На следующий день он приволок пять коробок и не угомонился, пока я не согласился выбрать одну пару. — Спор дороже денег. — Не надо было, — краснея ушами, промямлил я, — это же дорого. — Не проблема. — В следующий раз лучше спорить на какое-нибудь действие. — В следующий раз? Эта его лукавая ухмылочка и сощуренные хитрые глаза пугали, но так ему шли, что я подвоха не распознал. И каждый раз попадался на одну и ту же удочку, снова и снова обещая себе не подрываться на очередное опасное «Спорим?». Стоит ли говорить, что эта игра, пропитавшая всё наше дальнейшее общение, зашла слишком далеко? С Натой как-то плавно и быстро отношения сошли на нет. Но с ними обоими я проводил всё своё свободное время. Позже Ната замутила с Никитосом, капитаном нашей футбольной команды. И, казалось бы, причин общаться с Эдиком не осталось. По крайней мере, разумных и логичных. Мы были слишком разными, чтобы быть друзьями. Такой одухотворенный и высоко интеллектуальный Эдуард Милославский, весь из себя утонченный, начитанный и преисполненный всем высоким, рядом с перекачанным задротом-технарём Антоном Мартынюком, которому кроме футбика и кода интересны только, пожалуй, комиксы и сериалы, казался неправильным, слишком контрастным. Как принц и свинопас. Ну или телохранитель принца, на худой конец. Мы на многие вещи смотрели по-разному. От вселенских конфликтов до банальных мелочей. Например, меня всегда тошнило от собственного имени. Потому что Антон — гандон. Кое-как закрывал глаза на прилепившегося «Тошу» или «Тоху». Зато Эдик носил своё «Эдик-педик» гордо и красиво, словно венец августейшей особы. И, признаться, это ему несказанно шло. Что он находил в моём обществе, я не понимал. Возможно, только наши бессмысленные, беспощадные и бесконечные споры и поддерживали хрупкую странную дружбу. Но любоваться им исподтишка стоило того, чтобы вляпываться в новые глупые и стыдные авантюры. Проигрывал Эдик редко. Я — гораздо чаще. Но он так радостно и коварно потирал свои изящные ладони, когда придумывал очередное изощрённое наказание. Так смотрел на меня - хищно, игриво, почти восторженно. Устоять было сложно. Иногда я думаю, что подсознательно проигрывал нарочно. Что только не стояло на кону. Загибайте пальцы: проколотый левый сосок, сожранный лист фикуса из кабинета декана, а также ложка горчицы, васаби и прочей разъедающей полость дряни, неделя без соцсетей, наклейка от банана на лбу, с которой я ходил целый день и даже чёртов летний полу-марафон, после которого неделю с трудом ходил и вообще думал, что сдохну нахрен. Зато после этого всё-таки бросил курить. Это туда же, в список. Эдик тоже много чего неудобного сделал. Но так легко и играючи, будто фиолетовые волосы и татуху мотылька на пояснице всегда планировал сделать. Он вообще с маниакальной простотой подрывался на любую хуйню, переступить через которую мне давалось с большим трудом и внутренними усилиями. Мы сразу условились, что ничего опасного для жизни вытворять не будем. Но некоторые вещи были опасны для репутации. — А что такого? — Издеваешься? Это прям надо объяснять? Эдик только насмешливо фыркнул, сгружая упаковку баночного пива в багажник. Наконец-то все закрыли сессию и собирались начать летние каникулы хорошенько тусанув на даче у родителей Милославских. Шашлыки, музыка, баня, реки алкашки и прочие атрибуты классической загородной вписки. Мы как раз обсуждали знакомых, которые съедутся вечером. Я переживал, что кому-то может не хватить места и спать придётся на полу, потому что парочки займут себе по целой комнате и лишат свободных, не обремененных отношениями людей, койко-места. На что Эдик сказал, что эти самые люди смогут прекрасно улечься, даже если придётся немного подвинуться. На что я, в свою очередь, заметил, что свободных пацанов будет больше, чем свободных девчонок. А Эдик в ответ заявил, что не видит ничего страшного в том, чтобы два парня спали вместе. Или больше. А если я такой зашоренный, то всегда можно прийти к нашему излюбленному способу доказывания собственной правоты. Наконец покупки были утрамбованы в машину, Эдик хлопнул дверцей багажника и вытер ладони о джинсы. По сощуренному взгляду было понятно, что разговор ещё не окончен. Но к этому моменту уже подошли Ната с Никитосом, потому в поездке к этой теме мы не возвращались. Мы вообще не обсуждали вопросы сексуальных предпочтений. Эдик нравился девушкам. Обаятельный, красивый, веселый и недоступный, он всегда манил на себя, как мотыльков на огонь. Я понимал, что ему нравится внимание, как и то, что он играл с чужими чувствами, никогда не заходя дальше танцев или обнимашек. Эдик вообще был слишком тактильным. Я же любовался им со стороны. В его присутствии со мной никто никогда не флиртовал. На фоне Эдика меркнет в тени даже такая груда мышц с ростом 185 как я. Когда вечеринка только начиналась, а народ медленно подтягивался, Эдик встал рядом со мной у мангала, сунув руки в задние карманы и заговорщицки оглядываясь по сторонам. Помню, как щёки тогда запылали не от жара раскаленных углей, а от предчувствия разговора, к которому я был не готов. Я отложил картонку в сторону и выгнул бровь. Эдик спросил насмешливо и буднично: — Это для тебя какая-то проблема? — А для тебя нет? Эдик пожал плечами и потянулся к уже початой бутылке пива. Моей. Сделал глоток. — Спорим, что нет? — На что? Он задумчиво закусил губу, а я поспешно обернулся к костру. — Если я поцелую парня, то ты спишь в машине. Он ушёл, шлепнув меня по заднице и спиздив пиво, так и не насладившись ужасом в моих глазах. Пиздец. Это же Эдик, он не проспорит, а значит спать мне сегодня в тачке. Но это не самое страшное, что предстояло пережить этой ночью. Я должен был увидеть поцелуй лично — в этом весь прикол. Эдик выбрал банальный, но беспроигрышный метод. — Народ, давайте в бутылочку? Блять, ну конечно. На заманчивое предложение стеклась толпа, образовав неровный полупьяный круг. Кто-то целовался скромно, чмокнув в суженые в трубочку губы другого. Кто-то смело сосался под подначивающие выкрики окружения. Мальчики целовали девочек, девочки целовали девочек, мальчики мальчиков, и тогда колючий взгляд сидевшего напротив Эдика разъедал внутренности. Когда очередь дошла до него, Эдик примерился ладонью к бутылке. Я догадывался, что он задумал. Сердце зашлось в рёбрах бешеным барабаном. И когда горлышко ткнулось между мной и соседом Ваньком, одногрупником Эдика, паника охватила целиком. Накрыла полностью. Я рывком сдвинулся в сторону, заметив разочарование в больших голубых глазах напротив. Казалось, на мой поступок никто, кроме него, не обратил внимания. Я поступил правильно. Не стал рисковать тем, что уже было между нами. Рисковать собственной репутацией. Только отчего же стало так больно, когда Эдик нагнулся вперёд и впечатался губами в Ванька? Отчего так пусто и мучительно было смотреть, как их поцелуй на глазах у всех становился глубже? Отчего так раздражали улюлюканья толпы вокруг? Отчего так остро отпечатался в памяти его мстительный взгляд во время ставшего слишком долгим поцелуя? Эдика хотелось придушить. Ваньку втащить в челюсть и оторвать ноги. Злость переполняла всё внутри, подогревала кровь в жилых. Но какое право я имел злиться? Спустя круг целовался и я. Не помню уже как там звали новенькую в компании девчонку, как не помню и поцелуя. Да и секса. Быстрого, пьяного, скомканного и неудобного, на заднем сидении тачки Эдика. После разрядки стало совсем паршиво и мерзко от самого себя. Завязав узлом липкий презик, я подтянул трусы вверх и помог ей застегнуть лифчик. Девушка ночевать со мной в тачке не стала. Наутро выяснилось, что она успела ещё и неплохо провести время с тем самым Ваньком, и они вместе уснули в ванной. А ещё, что Эдик уехал среди ночи на такси. На звонки и сообщения Наты он не отвечал. А через пару дней Никитос на тренировке сказал, что Эдик съебался к матери в Испанию и скорее всего сюда уже не вернётся. Остаток лета я только работал, ходил в зал и следил за его сторис. Не мог иначе, сколько ни заставлял себя. Эдик был там, Эдик был сям. По горам полазил, в океанах поплавал, на закаты насмотрелся, в клубах натусился. Парки, выставки, музеи, пляжи… Что ж, это подходит ему гораздо больше. Эдик нарочито счастливо улыбался своими ровными белыми зубами с экрана телефона, который одновременно хотелось и целовать, и разбить об стену. Тёмные волосы отросли ниже ушей, алебастровая кожа приобрела нежный золотистый оттенок и подчеркивала худосочность и утонченную стройность тела. До натянутых нервов, до зубовно скрежета меня мучила жестокая тоска. Его отчаянно не хватало. Его присутствия, голоса, смеха, его неуместных, но таких нужных и естественных касаний. Его нагло сощуренных глаз и ленивой ухмылки. Его неизменно ехидного «Спорим?». Я продержался месяц, прежде чем написать ему первым. Эдик ответил быстро, почти молниеносно. Будто только этого и ждал. Привет-привет. Как дела-нормально-как сам. Самый тупой наш диалог, но после этого словно камень сорвался с души, словно легче стало дышать. Дальше пошли мемы и приколы, музыка и новостной бред, но наше вновь начавшееся общение не прекращалось, и это было хотя бы что-то. Большего я и не смел бы просить. Несколько раз в пьяном тоскливом бреду я набирал вымученное «я скучаю», но никогда не решался отправить. Чем дольше рядом не было Эдика, тем больше я в нём нуждался, но и яснее осознавал своё нездоровое влечение к нему. Нужно было что-то предпринимать. Он всё равно не вернётся, смысл страдать? Раньше, до него, всё было проще. Серее и площе — да, но однозначно понятней. А мне это гораздо ближе. Да — да, нет — нет, какие могут быть вопросы? Осточертел этот запутанный клубок из чувств. Чем быстрее я о нём позабуду, тем лучше. На Натину днюху собирались в клуб. Всучив имениннице подарок из заранее разосланного виш-листа, я подёргал её за розовую прядку. — Ауч! — Это не парик? — Нет! Мне нужны были перемены. И вот. Ната тряхнула волосами цвета бабл-гам, а я улыбнулся. Да, она права. Мне тоже нужны перемены. Кажется, вон та высокая блонди в стороне — это Катя, Натина подруга детства, приехавшая специально на её днюху. Ничо такая. Катя была очень симпатичной. Но ебать как любила астрологию. Только и говорила про какие-то асценденты, дома и планеты, а я делал вид, что внимательно слушаю. У меня почти получилось не отвлекаться, но Натин визг заглушил даже громкую музыку, тут даже Катя забыла о своих созвездиях. Ната повисла на его шее, продолжая радостно визжать и смешно дёргать ножками. А я поверить не мог, что вижу его вживую. Да уж. Хороший подарочек — явление Эдика народу. Он стал ещё красивее, ещё желаннее, ещё запретнее. Обнимая сестру, смотрел глаза в глаза с минуту, а потом перевёл взгляд на мою руку, лежавшую на спинке диванчика за спиной Кати, и понимающе усмехнулся. Блять. Рванув с места, я вышел на улицу. Ночной воздух холодил пылающие щёки. Дыхание сбилось, пульс подскочил. Неимоверно хотелось курить. Какой-то пьяный тип, привалившийся к фонарю, понимающе протянул открытую пачку. Буркнув «спасибо», я выбил одну сижку и сунул в рот. Зажигалку достать не успел — сигарета уже была под чужой подошвой. — Ты же бросил! — А ты уехал! В тот миг я себя не контролировал. Руки сами толкнули Эдика в грудь. Он досадливо толкнул меня в ответ сильнее. Через минуту я уже держал его за грудки, впечатав в стену лопатками. Сука, как же тогда хотелось приложить его затылком о каменную кладку. Как же хотелось стереть эту дьявольскую наглую лыбу. — Какого хуя? — Сюрприз, — пожал плечами Эдик, шаря взглядом по моему лицу и продолжая широко улыбаться. — Я скучал. Всего пара слов. Мне было непосильно тяжело их отправить. А он сказал их мне, глядя в глаза. Легко и просто. Руки медленно отпустили его ворот и безвольно повисли. Чувствовал себя маленьким ребёнком в тот момент. Эдик осторожно притянул к себе и обнял. Шею грело его дыхание, родной, знакомый запах проникал в душу, заставлял улыбаться. Заставлял обнимать его в ответ. Такой он был тёплый, такой мягкий. Нужный такой. — Пошли, а то Катюха твоя соскочит, — язвительно бросил Эдик, наконец отстраняясь. — Не соскочит, — хмыкнул я. — Спорим? Сука. Плечи горели от прикосновения Эдиковых ляжек. Про рожу свою я и думать боялся. Она уже как свекла, даже ярче ядреного розового, в который методично, мазок за мазком выкрашивал мои волосы Эдик. Я снова вздохнул, мысленно возвращаясь в тот вечер. Следовало бы догадаться, что Катюха с детства сохла по братику лучшей подружки. Она и забыла о моём существовании, до утра увиваясь за Эдиком хвостом. И теперь я исполняю наказание. Остатки розовой Натиной краски пригодились. Как раз хватило, чтобы Эдик лично выкрасил моего белобрысого ёжика. — Вот так, — Эдик стёр подушечкой большого пальца лишнюю краску с кромки волос на шее. — Теперь нужно посидеть минут двадцать и смыть. Я не сдвинулся с места, сидя в изножье кровати в его комнате. Завтра начало учебного года, завалюсь на пары как… — Как пидор. — Да так пол-города ходит и ниче. — Пол-города пидоров. Эдик цокнул языком и пихнул меня в спину ступнёй, чтобы встать и убрать с кровати салон-парикмахерскую. — Мда-а-а…, — розовые короткие волоски приятно кололи ладонь. — Когда это смоется? — Да к тому моменту ты опять проспоришь и уже зелёный будешь. Или голубой. Усмешка у него какая-то недобрая была, чересчур ядовитая. Это мне потом аукнется точно. И, блять, я как в воду глядел. Конец сентября выдался на редкость холодным и слякотным, заставил пораньше выудить из недр шкафа утеплённую куртку и порадоваться забытой в кармане смятой пятисотке и удивиться наполовину целой пачке сигарет. Ебать, это было как будто в другой жизни. В доэдиковские времена. Пачка отправилась в мусорку, а я — в гости к Милославским, играть в настолки. Только планы изменились. Ната с Никитосом сначала громко и бурно ссорились, а позже так же громко и бурно мирились. Слышать эти охи-ахи за стенкой было неловко даже всегда непрошибаемому Эдику. Поэтому мы включили погромче первый попавшийся сериал и через какое-то время уже обсуждали сюжетные повороты в насыщенных жизнях богатых испанских школьников. — Этот актёр, — Эдик проглотил полный рот попкорна, — гей, кстати. — Типа в реале? — Ага. — Хуя. Не знал. — У тебя бы на него встал? В лицо Эдика полетела жменя попкорна, но это не стёрло хитрого вопрошающе-сощуренного взгляда сапфирово-синих зенок. Он ждал ответа, даже если я не произнесу его вслух. Хотел сделать свой собственный вывод, убедиться в чём-то, одному ему понятном. А я не знал, как себя вести. Молча жуя, рассматривал сладкую мордочку на экране. Так-то мужик красивый, ухоженный. Только мне в этом плане вряд ли был бы интересен, даже если бы телепортировался в эту комнату прямо сейчас. Эдик сверлил взглядом ебически долго и пристально, смотреть сериал дальше было уже физически невозможно. — Да чё ты пялишь? Эдик решительно отобрал у меня миску чипсов и потянул за руку в свою комнату. — Давай проверим, — спросил он, когда закрыл дверь, — встанет или нет? — Чего? — взгляд лихорадочно бегал по задумчивому лицу близко-близко, от предвкушения чего-то страшного, но при этом долгожданного, резко бросило в жар. Мы стояли лицом к лицу в немом напряжении, не шевелясь. Оба ждали чего-то. Не знаю, чего он, но я про себя уже понял — если Эдик сейчас шагнёт навстречу, не смогу сопротивляться. И будь что будет. Но он отстранился и скрестил руки на груди. — Ну ты ж натурал, чё переживать? — И как проверять собрался? — ухмылка вышла какой-то злобной, а голос язвительным. Эдик коварно улыбнулся. — У кого первого встанет на гейскую порнуху, тот проиграл. Победитель загадывает желание. Любое. Ухмылочка на моём лице наверняка смотрелась уже скорее жалко, чем самоуверенно. Но все наши споры до этого готовили меня к этому: нет пути назад, только вперёд, до конца, до талого. Будто только ради конкретного, вот этого вот, спора, Эдик меня готовил и мариновал последние полгода. Блять, похуй. — По рукам. Пфф, подумаешь тоже. Это вообще не сложно. В жизни достаточно премерзотнейших вещей, о которых можно подумать, чтобы сбить эрекцию. Впрочем, она мне и не грозила. Если не считать патологического влечения к Эдику, то за все свои половозрелые годы за вожделением своего пола я замечен не был. Эдик, вбив в строку какой-то запрос, развернул на весь экран видео. Приглушил свет в комнате и уселся в соседнее кресло. Кивнул в сторону монитора, смотри мол, и сам перевёл взгляд на чужие неловкие ласки. Именно неловкие. Оба парня на экране явно стеснялись происходящего, то и дело косились на неподвижную камеру. Возможно, это видео предназначалось для личного архива, но как-то попало в сеть, бывает. Их искренность подкупала и обезоруживала. Оба хотели друг друга, жадно тянулись навстречу всеми конечностями. Оба пиздец как кого-то напоминали. Подкачанный высокий тип с забитыми рукавами и коротко стриженной башкой и гладенький худосочный твинк с тёмными упругими кудряшками до шеи. Сука, Эдик ведь явно не рандомное видео включил, нарочно попал в типажи. С разгаром чужого возбуждения первоначальная неловкость исчезла, парни с экрана будто забыли о камере и по очереди отдавались друг другу с кайфом и громкими стонами. Понятное дело, простата там явно не по приколу находится, но я и не думал, что от члена в жопе может быть так классно, что у смазливого твинка глаза под лобешник закатывались, а хуй в кулаке крепко и бодро стоял. — Оох, кам фор ми, бейби, плис… Раньше эти кринжовые фразочки в порнухе казались угарными и переигранными, но никак не чувственными. Эдик пялился в экран с закушенной нижней губой. Ноздри раздувались в такт шлепкам из колонок. На воображение я никогда не жаловался. Представить его там, вместо этого сладенького латиноса вышло просто. Себя на месте актива ещё проще. Интересно, Эдик так же протяжно воет, когда кончает? — Ты проспорил. Качок на экране заливал спермой глотку партнёра, а Эдик нахально лыбился, глядя на мою руку прикрывающую стояк. Пиздец. После этого мы не виделись неделю, Эдик благосклонно позволял мне его игнорить. Дал время свыкнуться с позорной мыслью о проигрыше. И не только в споре, а во всей пиздецовости ситуации. Пройти все грёбаные стадии принятия. В отрицании я попробовал ещё раз. Включил первую попавшуюся гейскую порнуху с огромными волосатыми и бородатыми мужиками в масле. Не зацепило. Азиатские твинки в плюшевых кошачьих ушах, полосатых гетрах и с резиновыми дилдоками размером с мою руку в миниатюрных жопках — тоже мимо. Но, сука, стоило только вспомнить безумно похожих на нас парней с того хоум-видео и всё. Такого яркого оргазма от дрочки у меня давненько не случалось. В конце концов, напрашивался только один неутешительный вывод: у меня встал конкретно на него, на Эдика. На иллюзорную фантазию о сексе с ним. Зачем он всё это сделал? Чего добивался? Ткнуть меня носом в никчемность устоявшихся гетеро убеждений? Поржать? Отомстить за тот раз на даче? Что ему, нахуй, нужно? Какие бы цели не преследовал Эдик, он явно затаил на меня какую-то обиду. Иначе его желание объяснить не получалось. Только месть. Холодная, расчётливая, жестокая и для него, конечно же, сладкая. — Не-не-не. Я это не надену, хоть убей. Эдик коварно и белозубо скалился. Явно уже представлял меня в костюмчике развратной зайки. Надо было догадаться, что он не просто так заставил меня смотреть Дневник Бриджит Джонс накануне. Я чуть не плакал, умоляя его придумать другое желание, но… Хеллоунскую вечеринку Ната тоже закатила на даче. Я мог не пойти. Больше того — я хотел не пойти. Ну вот, что случится, если я не явлюсь? Эдик придумает ещё более изощренное зверство? Или просто перестанет со мной общаться, на этот раз навсегда и бесповоротно? Утром, в день тусы, взвешивая в голове риски и мысленно решаясь на этот шаг, я отправил сообщение: «понятия не имею где найти такой костюм моего размера». Спустя пару минут Эдик прислал ответ: «Я уже всё подготовил, с тебя только приехать». Ладно, блять. Похуй уже, что ли, должно быть, нет? Розовые волосы и то нормально восприняли, а большинству людей вообще глубоко и категорически насрать кто как выглядит и что делает. Каждый дрочит, как он хочет. Если мне самому до звезды на внешний вид знакомых и уж тем более незнакомых людей, то почему должен трястись из-за чужого мнения о моём? Реально, в жопу эти загоны. Туса костюмированная? Костюмированная. Я в костюме? Да. Похуй в каком. Че мне стесняться? В детском саду тоже зайчонком был, у мамы на антресолях в альбоме даже фотка есть. С сегодняшнего вечера, конечно, фоток со мной будет сильно больше, ну и что? Надо просто хорошенько с этого поугарать вместе со всеми. А с Эдиком перетереть обо всём. Мутит чё-то непонятное, заебал уже. Всё, хорош, никаких больше споров. Когда приехал, дом уже кишел всякой нечистью. Надо же, ни одного Джокера? И всего две Харли Куин? Можно было сказать, что большинство расстарались с образами, а не тупо купили пятидесятирублёвую маску бетмена в фикспрайсе. Были и классические ведьмы в черных остроконечных шляпах, и всякие диснеевские принцессы в пышных платьях, и зомбаки с до ужаса натуралистичным гримом разлагающейся плоти и кровищи. Мой фаворит — Никитос-самурай, с торчащей из пуза бутафорским танто. Он, уже порядком пьяненький, как раз шёл мне навстречу. — Здорова, Тоха. — Чё, сэппуку не удалось? — я сковырнул кусочек присохшей к кинжалу фальшивой крови. — А твой костюм где? Или ты типа сам по себе монстр? Я проглотил ответ, что сам по себе монстр — это Эдик. Вместо этого только мучительно скривился, предвкушая переодевание. Как раз в этот момент подскочила Ната, подныривая под руку своему парню. Чуть не сбила с головы красивые закрученные рога. Ната сегодня — фавн. — Что, Тош, ноги побрил? На её издевательский смешок я только глаза закатил. Наверное, успел смириться. Или нет. Ната потянула за руку в комнату Эдика, где, по её словам, меня уже ждало «всё готовенькое» и как-то многозначительно подмигнула. Только я тогда этому значения не придал, потому что умолял Никитоса проткнуть меня катаной, пока ещё не поздно. «Всё готовенькое» было разложено на кровати. А именно: слитный купальник чёрного цвета, который явно должен был растянуться втрое, чтобы налезть на мой торс, упаковка чулок в сетку, ободок с заячьими ушами, пушистый комок на заколке, который должен был сыграть роль хвоста и чёрно-белый галстук-бабочка. Я сглотнул, оглядев содержимое. В этот момент шум воды за дверью в ванную стих, Эдик тоже не спешил собираться на устроенную сестрой вписку. — Эй, Тош, ты тут? — подал он голос. — Уже переодеваешься? — Э-э-э… ну-у… А ты? — Скоро начну. Я неловко помялся с ноги на ногу, нехотя погладил пушистый хвост на покрывале. Мягонький такой, оказывается. — И кем ты будешь? — Всё тебе скажи, — насмешливо бросил Эдик, шурша чем-то за дверью. — Давай, натягивай костюмчик, зайка, скоро сам увидишь. Упаковка чулок зловеще скрипнула целлофаном. Сами чулки, хоть и прекрасно тянулись, пугали своим маленьким размером, да и… просто пугали. Я бы продолжил мяться, если бы Эдик не рявкнул, что не выйдет из ванной пока я не оденусь. А я должен его увидеть, потому что он обещал, что мне понравится. Интрига, блять, бешеная. Я разделся до боксеров и только тогда осознал, что их тоже нужно снять. Ладно, надеюсь, купальник уместит всё и Хэллоуин не превратится в пасху. Так, купальник — есть. Вроде ничего не вываливается. Правда вырез почти до пупка, лямки на груди натягиваются и давят, но терпимо. Чулки тоже натянулись до середины бёдер без проблем. Сука, до усрачки смешно, блин. Эдик за дверью тоже ржал, комментируя мои пыхтения и маты. Напялив уши и застегнув на шее бабочку, я покрутил в руках хвостик. — Так, а как это цеплять? Эдик вошел в комнату в момент, когда я прикладывал заколку к копчику. Не, не так. Человек-паук вошёл. Эдик, блять, Паркер. Мы замерли, пялясь друг на друга на грани истерического припадка. Три, два, один… Взрыв! Катаясь по полу и утирая слёзы, Эдик стащил с головы маску. Я и сам задыхался, в боку кололо от смеха, но даже сейчас не мог не залипать на такого красивого Эдика. Сука, даже это нелепое, украшенное нарисованной паутиной, нечто, ему чертовски шло. Видно каждую поджарую мышцу, каждую впадинку на теле. Эдик, постепенно стихая, тоже пялился на меня. Вожделенно и сумасшедше. Шарил взглядом по всему телу, от икр в чулках, до кончиков заячьих ушей. Затянувшееся молчание утягивало в топкое болото неловкости, но всё тянулось, тянулось. — Ну, пошли? Его ладонь в перчатке костюма легла поверх моей на дверную ручку, останавливая. На выгнутую бровь ответа не последовало, если не считать его прикушенную нижнюю губу. — Разве смысл был не в том, чтобы все меня увидели? — Изначально — да. — А сейчас что изменилось? — Сейчас — у тебя стоит. Рука соскользнула с ладони и боязливо коснулась прижатого купальником к животу члена. Надавила сильнее. — У тебя тоже. Эдик смущенно потупил взгляд, но ухмыльнулся, когда услышал щелчок замка. У нас будет своя вечеринка. Частная и частично костюмированная. Впечатав его спиной в дверь, накинулся на искусанные губы. Сука, какие ж они сладкие, надо же. И язык, юркий и скользкий, так настойчиво толкается в рот. А шустрые руки в перчатках шарят по спине, сжимают ягодицы. — Мм… блять… сними их. Он усмехается в поцелуй и поворачивает голову, чтобы зажать зубами ткань на кончике пальца. Медленно тянет. Нет, это уже слишком. Так можно кончить. Резко стягиваю с него перчатки сам и тяну за собой на кровать. Усаживаю сверху на бёдра — моя очередь лапать его задницу. Твёрдые упругие булки горят под ладонями, члены трутся друг о друга через ткань. Эдик откидывает голову и стонет от укуса в шею. Это даже круче, чем в порно. Хочу ещё этот полустон-полувздох, но вместо этого хриплю сам, когда Эдик забирается под лямки и царапает ногтями штанги в сосках. Тянется к ним губами, откидывая меня на спину. — Как же хочу тебя… Мм… Сука, сдохну, если не трахнешь меня. Не знаю отчего больше закатываются глаза: от манипуляций даже тут или от поцелуев по голой коже — лямки уже спущены на плечи. Но точно знаю отчего задыхаюсь собственным стоном — от мягких губ на головке члена. — О-о-о блять, покружи так ещё языком. Эдик послушно облизывает головку, массируя пальцами яйца, гипнотизируя полуприкрытым сапфировым взглядом. Проводит языком по всей длине и обхватывает губами, погружая наполовину в жаркое и мокрое. Покрывало грозит треснуть в сжатых пальцах. Это слишком хорошо. — Вот так, да, ещё, глубже, сука, да-а-а… Срываюсь на скулёж, когда отстраняется и размазывает по губам слюну и смазку. Ползет на коленях к тумбочке. Прогиб в спине настолько ахуенный, что не оставляет выбора — сползаю на пол и хватаю за бёдра, притягивая к себе, елозя членом между ягодицами. Эдик крутит бёдрами и одновременно шарит в ящике, нащупывая тюбик лубриканта. К тому моменту я уже стянул с него штаны до колен и задрал кофту к груди, целуя ямки на пояснице. Влажная кожа пахнет гелем для душа и выступившим потом. Собираю языком испарину по позвонкам, пока Эдик трётся булками о член и умоляет ему засадить наконец. — Потом хоть целиком меня вылижи, Тош, сейчас только не мучай. Размазывая смазку по стволу, переступаю на коленях между разведённых ног. Лямки купальника болтаются, ебучие уши сползают набок, но даже не думаю их снять, когда пялюсь на этот блядский разврат — Эдик засовывает в себя скользкие масляные пальцы. От взгляда через плечо сдохнуть можно. Жрущий, томный, умоляющий. Такой, сука, неистовый, что терпеть уже невозможно. Вынимаю его пальцы и пристраиваю головку. Вхожу медленно, даже не дышу, хочу запомнить каждую секунду этого момента. Тугие стенки сжимают и давят, но Эдик принимает в себя с наслаждением и громким стоном. Взгляды встречаются в зеркале шкафа. Кажется, мы оба только сейчас заметили это. С минуту замираем и пялимся, пока Эдик не начинает смеяться с моих покосившихся ушек. Согласен, ржака, только сейчас не до этого. В отместку шлёпаю его по жопе, а он дразняще отстраняется и вздрагивает, когда насаживаю его обратно до упора. Не смотреть на его лицо в отражении невозможно. Тысячу раз видел эту закушенную губу, и раньше не мог оставаться к ней равнодушен, но теперь каждый раз буду с ума сходить, представляя его на коленях, надрачивающего себе и стонущего в такт частым толчкам. Я тот ещё кролик, дыхалка мощная, но надолго меня не хватит, когда такой вид на мокрую спину дугой, вздрагивающую от шлепков жопу и поплывший взгляд в зеркале. Наше громкое на двоих дыхание вперемешку с матерным шёпотом и протяжными стонами учащается до предела. Эдик срывается первым. Его черты изламывает сладкий спазм, губы дрожат, шепча моё имя. Так сильно сжимает, что не выдерживаю. Догоняю, заливая его кончой и на миг ослепнув от ярких вспышек под веками. Блять. Ахуенно. Ободок с ушами всё-таки падает на ковёр и мы ржем, переводя дыхание. Когда Эдик отстраняется, выпуская из себя член, по его бедру стекает белёсая струйка и это самое красивое, что я видел, после его глаз и довольной ленивой ухмылки. Любуюсь ими, лёжа рядом на полу. Просто молчим и лыбимся, как дебилы. Долго, пока в дверь не начинает стучать Ната. — Эй, вы спускаться собираетесь, нет? Хором, не сговариваясь орём «нет» и лыбимся ещё шире. Ната уходит, обиженно громко топая. Конечно, в итоге-то мы спускаемся, только сильно под утро, когда от поцелуев уже болят скулы, а кончать временно нечем. А ещё, когда почти все монстры разъехались или завалились спать. Жрём оставшиеся бутеры украшенные в хеллоуинской тематике и, внезапно, оливье. В свете лампы-тыквы Эдик весь оранжевый и смешно облизывает с губ и пальцев майонез, снова провоцируя недавние флешбеки. Зараза, член снова дёргается, ну вот он же специально дразнит. Ладно, можно ещё разок, уже на сытый желудок хотя бы. Ухмыляясь в губы, Эдик запускает ладонь мне в треники. — На кухне? А если нас увидят? — Мы тихонько, — хитро щурится Эдик, но тут же останавливает движение руки и смотрит со всей возможной серьёзностью. — Ладно, не будем, если не хочешь. — Я хочу. Но не на кухне. Ты понимаешь, о чём я? — Да. Понимаю. Только… Тош, все уже давно догадались. Сегодня уж точно. Прости, но я с первого дня знакомства дал понять, что ты мне нравишься. И поняли все, кроме тебя. Эдик достаёт руку из штанов и пожимает плечами. Насмешливо фыркает на моё «осознающее» выражение лица. — Реально? Все? — Ну плюс-минус. Но, в основном, да. Все. — А почему… А как… — Я не хотел давить на тебя своим признанием, дурак. Хотел, чтобы ты сам догнал. — Но… Ты ж мне тоже понравился сразу. — Я знаю. — Тогда… Блин, Эдик. В памяти чередой рваных картинок всплывают все эти моменты, взгляды, касания, шутки… Поступки. Я тогда прям в его тачке… Блять, какой же я тупой мудак. Эдик успокаивающе проводит рукой по волосам, ероша отросший ёжик и притягивает к себе в объятья. — Забей, Тош, главное, что ты, наконец-то, догнал. — Прости меня, пожалуйста. Я не… — Знаю. Забей. Я понял, что без тебя не могу, когда уехал. И поэтому вернулся. — Пиздец. А если… — Ну какие, нахуй, если, Тош? — слышу, как посмеивается, и сжимаю руками ещё крепче. Реально, какие, нахуй, если? Это же Эдик. Он небось сам с собой поспорил, что заполучит меня. И как же я, блять, счастлив сейчас. Он снова победил. А я снова радуюсь его победе. Вот мы странные, конечно. Только нужно еще один вопрос решить, глядя глаза в глаза. — Давай, больше никаких споров? Лукаво щурит сонные зенки и по-родному уже, нахально ухмыляется. — Давай. Больше никаких споров. Спорим?