𝐭𝐡𝐞 𝐆𝐨𝐝 𝐨𝐟 𝐭𝐡𝐞 𝐔𝐧𝐝𝐞𝐫𝐰𝐨𝐫𝐥𝐝

«Мне всё равно, что я люблю Бога смерти до тех пор, пока он любит меня так же сильно, как своё подземное царство».

***

В подземном царстве всегда было, есть и будет холодно и мрачно, что не может идти ни в какое сравнение с земными кладбищами и склепами. Ни единая капля света не могла проникнуть внутрь, а растения не давали ростки под гнётом мрака. Мать природа бессильна перед тем, что земли подземного царства истощены — живому и светлому сюда вход воспрещён, а даже если чудом проникнут, то тут же умрут и сольются с бесконечным мраком. Смертельная скука — ох, какая ирония — одолела Бога смерти. А что случается при таких обстоятельствах? Правильно: хаос. Выточенные черты лица приобрели и без того холодный оттенок; в глазах — скучающих и утомлённых — загорелся былой красный огонёк; на устах — расплылась дьявольская ухмылка, предвещающая чью-то скоропостижную смерть. Река Стикс являла собой главный переходный пункт между двумя мирами, олицетворяя собой первобытный страх. Как никогда много трупов разных возрастов и статусов — смерть не щадит никого. Много ли среди них невинных? Сколько на этот раз попались на удочку и заключили сделку, в которой единственная расплата — их душа? Главное — найти того, кто предложит большую цену. Сколько желающих пили из реки Лета и получали забвение всего прошедшего по собственной воле? Порой грехи были настолько ужасающими, что даже Флегетон со своими огненными водами покажется манной небесной. Ни у кого не получалось откупиться, исход всегда один: Харон — пугающий своими пустыми глазами, мрачный старец — за достойную плату перевозил путников в иной мир, навсегда отделяя от земной жизни ровно как душа отделялась от тела. Назад пути не было. Вход в царство мёртвых охранял верный трёхглавый пёс — Цербер. Его оскал, безумный и внушающий ужас, напоминал шрамы, а глаза средней головы искрились красным подобно цвету глаз хозяина. Злобы в нём было столько, что пасть рвалась, а он готов был растерзать кого угодно, повинуясь приказам. Его бдительность усыпило бы разве что чудесное пение Орфея, но какая ирония — судьба змеиными путами обернулась вокруг тела и пустила яд, отбирая у того самое ценное: любовь, — тем самым замораживая его сердце. Бог подземного царства сыграл в этом не последнюю роль. Даже Мойры завидовали впечатляющему умению Сайлуса строить козни, за которыми он наблюдал из тени и упивался плодами своих трудов. Но он же порой испытывал усталость от своих обязанностей, которыми подземный мир давил и сковывал подобно тяжёлым кандалам. Его нарекли бессмертным монстром с крыльями и рогами, способным уничтожить даже не прикасаясь, лишь вытягивая на поверхность самое тёмное, что хранилось в человеческих душах, но так ли это было на самом деле? Он творил зло или это люди шли на поводу у собственных грехов, но предпочитали винить богов? Одно лишь упоминание его имени наводило дичайщий страх: Сайлус — адская смесь, сотканная из тьмы и разрушения, оседающая раскалённой лавой на языке. Чёрная долина, где воздух пропитан опасностью и кровью, представляющая собой лишь смерть. Живые цветы умирали под его ногами, стоило ступить на землю, а небо заволакивало грозовыми тучами. Чёрный шлейф тянулся за ним верным спутником, а красные нити вышивали на одеянии имена новых жертв. Самый устрашающий и таинственный из трёх главных богов. Он позволял лжи накладываться на его образ, не гонясь за истиной — так мало кто мог разглядеть правду и его шрамы, им же обозначенные слабостями. Мифы, один за другим, возникали на папирусах, передаваясь из уст в уста. Пользуясь своей властью, величием и силой, главенствуя с другими богами — находясь на верхушке преступного мира — он управлял нитями судьбы простых смертных подобно виртуозному кукловоду. А если кто-то пытался разглядеть в нём что-то святое или, ещё хуже, озвучить, в тот же час был разорван верным псом Цербером. Сердце Сайлуса было раздробленно на сотни мелких осколков и покрыто толстым слоем льда. Какие-то фрагменты хранились на дне пяти рек, протекающих в царстве мёртвых, другие захоронены в глубинах Тартара, где их никто и никогда не мог достать. Оставшиеся он лично скормил Страннику на завтрак. Все улики, подтверждающие его существование, развеялись так далеко, что о нём можно было забыть навсегда, словно никогда и не было. Но некоторые вещи не подвластны ни богам, ни простым смертным. Судьбоносное событие пронзило Олимп громом среди ясного неба, таким неожиданными, что сам Зевс побоялся менять ход времени. О нём слагали легенды и возводили в мифы, а музы решились сохранить это в памяти людей любой ценой. Сайлус, увидев цветущую красоту юной богини, коей являлась я, решил немедля похитить. Он задался целью обладать мною любой ценой, даже если придётся пойти на подлый обман — его ничего не пугало и ради цели он не брезговал никакими методами. С его слов мой образ, невинный и прекрасный, заполнил всё пространство и разогнал его тьму, к которой за долгие годы привыкли и глаза, и вся его сущность: я танцевала в полном одиночестве на поляне среди миллиона алых цветов, похожих на ликорисы, залитой солнечным светом. Мой смех был подобен самой чарующей мелодии, вызывающей желание слушать её вечно. И от одного лишь моего вида Сайлус был готов сложить голову и опуститься на колени, чтобы вкусить сладкие плоды. А от одного только взгляда в его глаза, причём самого первого и кратковременного, я почувствовала, что он готов был в ту же секунду вложить в мою руку своё оружие. Даже если бы я имела намерение пронзить его сердце. Впервые Сайлус побоялся уничтожить и напугать, поэтому вскоре скрылся, оставив по себе лишь густой туман и мёртвые цветы потускневшего алого цвета. Но что-то мне подсказывало, что это была не последняя наша встреча. Я оказалась права. Он был не намерен отступать и забывать меня. Он упросил одну из богинь вырастить цветок необычайной красоты — дурман. Олицетворение тёмных желаний, страстей, жадности, удовольствий и страданий. Под стать самому Сайлусу. Прекрасный цветок привлёк моё внимание, как и его обладатель, но обнаружить обман получилось слишком поздно: клетка захлопнулась. Ловушка. Стоило мне лишь прикоснуться к манящим лепесткам, как тут же разверзлась земля: красная энергия окутала меня по рукам и ногам, а владыка царства теней, который схватил меня, ничего не подозревающую и напуганную, в мгновение ока скрылся в недрах земли, стоило мне закрыть глаза и провалиться в темноту, которая в будущем только и была перед глазами. — Станцуй для меня, моя цветущая богиня, — протянул Сайлус в своей привычной манере, не забыв расплыться в ухмылке. В ней я всегда видела насмешки и издевательства. Его голос был таким же терпким, как вино, которое он так любил. И которое я ненавидела, ровно как и всё остальное в подземном царстве, где мне было не место, хоть Сайлус и решил по-другому, пойдя наперекор судьбе и моей собственной воле. — Мой танец для живых, а ты — мёртвый, — в правителя царства теней полетел очередной кубок и гневный взгляд, хоть и, казалось, вовсе не трогал его тёмную сущность. К чему мне были дары и его покровительство, если я заточена в клетке, не видя солнечного света? Я чувствовала себя увядающим цветком, пока красные путы сдавливали горло и запястья, затягиваясь всё туже. Сил хватало лишь на то, чтобы дерзить, а отчаянье пробиралось под кожу с каждым новым днём, проведённом в его обители. Какая же должна быть надежда, если вокруг беспросветная тьма? В прямом и переносном смысле. От Сайлуса веяло холодом, а глаза резали без ножа. И как я умудрилась понравиться такому монстру? Что во мне было особенного, раз он решил заполучить любой ценой и пошёл наперекор другим богам? Я даже не догадывалась, а спрашивать не позволяла гордость и странное нежелание услышать конкретную причину. Куда бы я не смотрела, в какой угол бы не пряталась, везде видела лишь алые глаза, прожигающие насквозь и заглядывающие в самую душу, и губы, шепчущие неутешительный приговор: «Ты — моя». В царстве мёртвых не место цветам, поэтому я тоже медленно увядала, хотя могла продолжать цвести среди растущих до неба деревьев и цветочных полей. Попытки меня задобрить гасли так же быстро, как надежда на выживание в реке Стикс. Я была непреклонна и своими холодом и отстранённостью лелеяла надежду на то, что однажды Сайлусу это надоест и он меня отпустит. Но он оказался ещё упрямее меня и преданнее Цербера. Сайлус в какой-то степени даже завидовал ему: у трёхглавого пса получилось найти общий язык со мной, а у него — нет. С этого его недовольства я тихо посмеивалась, сдерживая ядовитые слова о том, что пёс представляет собой компанию намного лучше своего хозяина. — Ты предпочитаешь общество Цербера своему мужу, — красный сгусток энергии врезался в паре метров от меня, явно намереваясь пресечь строптивость или привлечь внимание, которым он упивался и ловил каждый мой взгляд. — Я стану твоей женой только тогда, когда в реке Стикс закончатся мёртвые души, а значит — никогда, — выплеснула я каждое слово по слогам. — Моя разъярённая богиня напоминает саму смерть, но никак не олицетворение весны и плодородия. Он улыбался, но я чувствовала, как уничтожаю Сайлуса одним лишь взглядом, составляя достойную конкуренцию. — Ненавижу тебя. Надеюсь, ты умрёшь в муках. — Технически я уже мёртв, котёнок. Язвительность сочилась с обеих сторон, что уже стало рутиной. Но ему отчаянно хотелось видеть не только ненависть в моих глазах, но и слышать звонкий смех, как тогда, в нашу первую встречу. Её со временем я стала считать проклятой, в то время как он радовался подобному подарку судьбы. Ради даже тени моей улыбки он позволил проникнуть живому в своё царство тьмы: специальный сад, усыпанный различными цветами, преимущественно красного цвета, был сотворён лично для меня по образу и подобию моих любимых мест, оставшихся в далёком прошлом. — Нравится? — самовольство и гордость собой преобладали над Сайлусом в тот день, но я чувствовала, как он искал одобрения, хоть и был в себе уверен. — Терпеть не могу красный цвет, он напоминает мне о тебе, — прошипела я ему в лицо, реагируя на очередное подношение. Но посещать сад я стала чаще, всячески скрывая от Сайлуса то, что скопление цветов среди пустынного мрака стало единственным его подарком, который хоть немного пришёлся по душе. И в какой-то момент красный цвет перестал быть таким уж раздражающим. А во мне проснулись новые качества, о которых я не знала ранее: жестокость и ярость. Выражалось это по-разному: на Сайлусе, под ним. Чаще, второе: болезненные укусы и череда проклятий сыпались на него каждую ночь вместе с просьбами не останавливаться и быть жёстче. Он исполнял все мои желания, желания своей законной царицы, вдалбливая разгорячённое тело в кровать. Отвечая на мои укусы не менее пылко — в троекратном размере осыпая спину и плечи мокрыми поцелуями и наматывая длинные волос на кулак. Вся та ненависть, что копилась месяцами, переросла во что-то совершенно новое и необычное: долина смерти зацвела нежными цветами. С их шипов капала кровь, но это была жизнь в царстве мёртвых. Но кое-что не давало Сайлусу покоя — я, его возлюбленная, оставалась рядом с ним, удерживаемая его силой и обстоятельствами, но при малейшей возможности, он не сомневался, я покину его без раздумий. В этом он был прав. В недрах его сознания зрел план, как заполучить не только моё тело, но крепко-накрепко закрепиться в моем сердце, о чём я даже не догадывалась и всё ещё хранила надежду, что однажды выберусь на поверхность и вновь увижу солнце. Хоть одна моя часть уже была уверена, что я останусь с Сайлусом навсегда. В один из таких вечеров Бог подземного царства пришёл в мои покои не с пустыми руками: на его ладони покоился сочный гранат, будто его сорвали совсем недавно. — Я хочу попробовать кое-что новое, не возражаешь? Полупрозрачная ткань моего бордового платья спала, открывая вид на узкие плечи и грудь, а бледная кожа тут же покрылась мурашками от голодного взгляда Сайлуса с примесью восхищения на дне зрачков. Я больше не стеснялась. Привыкла и даже стала зависима до такой степени, что ждала каждую ночь, чтобы выместить свою жгучую ярость и боль. А, может, просто боялась признаться даже самой себе, что впиваться в губы Сайлуса до крови было слишком приятно, словно на меня наслали дурман. Уложив меня на шёлковые простыни, он разломил гранат на две части. Маленькие красные капли стекали по моей обнажённой груди, ведя за собой линию мурашек. Я инстинктивно собрала их пальцами и облизнула, попробовав сладко-кислый сок, пока хищная улыбка не сходила с лица Сайлуса. Вкусив плоды граната, он слился со мной в страстном поцелуе, в котором передал часть зёрен: липкий сок стекал по подбородку, но затуманенный разум отрицал любой дискомфорт, из-за чего я даже не заметила этого. В конце концов мы в царстве мёртвых, а здесь не было места уюту. Разгоряченная кожа Сайлуса и дрожащая я играли на контрасте, объединялись во что-то поистине восхитительное, порочное и противоречивое. Простыни были скомканы, мне едва удавалось сдерживать стоны, когда Сайлус в сотый раз нашей личной вечности слизывал сок с груди и покусывал чувствительную кожу, заставляя моё тело гореть. Его язык скользил по животу, пальцы пересчитывали рёбра. Чем ниже он опускался, тем громче становились мои стоны и ярче удовольствие, во время которого не было места неприязни. Моя рука опустилась на голову, путаясь в светлых непослушных волосах, направляя. Хотя бы так у меня появилась возможность быть с ним на равных, а не поддаваться. А, может, даже главнее. — Богиня весны, оказывается, не так уж и невинна, — Сайлус почти невесомо коснулся языком чувствительной точки, и меня повело. — Ненавижу.., — очередное проклятие заглушил стон, сорвавшийся с моих искусанных губ, стоило ему выдавить сок граната на моё тело и мелким зёрнышкам соприкоснуться с возбужденной кожей, даря новые ощущения. Вновь оказавшись между бёдер, Сайлус каждым движением и касанием уничтожал последние крупицы моего разума, кричащие о том, что он — не мой муж, а похититель: отвратительный, подлый и бездушный. Но окончательно ростки здравого смысла разрушил его жадный поцелуй с привкусом гранатового сока. — Поверь, после сегодняшнего твоя ненависть лишь возрастёт, — тогда я ещё не понимала значения его слов. — Но я готов тонуть в этой ненависти ни одну жизнь, если позволишь находиться рядом. Сайлус действовал умышленно медленно, оставляя как можно больше следов на коже, будто боясь забвения в моей памяти, и тем самым доводил меня до исступления. Попроси он сейчас мою душу — и я без промедления вручила бы её, даже не расписавшись, потому что такой Сайлус, умело использующий свой язык и длинные пальцы, оправдывал звание одного из верховных богов. Крепкие ладони впились в спину, оставляя красные полосы, сопровождаемые хриплым мужским стоном, и притянули ближе. В моих глазах отчётливо читалась беспросветная похоть и желание подчиниться как никогда раньше, словно разум подчинили и играли желаниями. Сайлус вошёл мучительно медленно, срывая с губ новую порцию стонов. В этот раз всё было иначе: мы не занимались животным сексом, вымещая свою агрессию, а любили друг друга с помощью языка тела. Закинув обе ноги себе на плечи для более глубоко проникновения, он терзал искусанные губы, хотя отвечать и мыслить сил уже не осталось. Толчки становились грубее, а ритм сменился, доводя нас двоих до сладостной истомы. — Теперь ты полностью в моей власти. Сердце бога царства мёртвых не было мифом. Он вручил его в руки своей возлюбленной вместе с гранатом, который навеки привязал её к подземному миру и проник в самое сердце, оставшись там навсегда красным осколком. Привязал меня. Жаль, что я не знала, что любой, кто вкусит семена из глубин ада, будет вынужден остаться там навсегда. Или до перерождения и начала новой жизни, в которой, я была уверена, Сайлус тоже обязательно найдёт меня.

***

— В чём дело, котёнок? Я подняла взгляд на Сайлуса, теперь не выглядящего как владыка подземного царства и смерть во плоти. Вышитое красивыми нитями одеяние заменила кожаная куртка, а вместо верного трёхглавого пса на плече восседал механический ворон и стояли двое помощников за спиной. Я была права. Он нашёл меня и в первую же встречу похитил, проводя параллель с одним из прошлых воплощений, где мы были связаны божественными силами. А сейчас нас связывало нечто иное, но не менее фантастическое. — Не любишь гранаты? В следущий раз закажу другие фрукты, — он потянул руку с красным разломанным плодом назад, раз я отреагировала на его предложение попробовать молчанием и пустым взглядом, но его остановила моя крепкая хватка на предплечье и растерянный взгляд. — Что с тобой? Привычная усмешка спала, оставляя место серьёзности и даже беспокойству. Он искренне за меня переживал. И явно помнил всё, что было между нами в прошлом и, возможно, даже не одном воплощении — об этом давно говорили различные намёки и знаки, которые я не понимала в силу незнания. Но теперь... — Я кое-что вспомнила.

«indeed, it's wrong to keep you near me. one could call me cruel and deceiving. but in your sacred air I am full of light. your loving arms are the true delight. to which I'm lost»