Ливень, волкодавы и какао

— Зайдём за какао, — говорит Джон. Финн встряхивается, забрызгивая свитер — после часовой прогулки, впрочем, и без того не сухой, — Джоанна заинтересованно навостряет уши, а Петер облизывает мокрый от дождя нос. Они знают слово «зайдём», пусть и звучащее на английском: это означает тёплое и сухое помещение, где их ждут миски с водой и, возможно, руки, готовые взять даже самую грязную лапу и погладить самую мокрую спину. Поэтому из парка они почти вылетают — не представляя, конечно же, куда идти, но стремясь туда изо всех сил. Джон, впрочем тоже не представляет. Ему нравится заходить в новые кофейни, благо их в окрестностях парка предостаточно и, по ощущениям, каждый день открывается как минимум одна; и потому обычно он полагается на волю случая: какая вывеска привлечёт внимание, туда и дорога. Сегодня они проходят два перекрёстка, прежде чем взгляд цепляется за прекрасное название — Holy coffee. Такую кофейню, конечно, стоило открывать у церкви — или даже от церкви, с её инициативы и благословения. Но и здесь, в закутке между домами, неплохо. Убедившись, что на двери есть наклейка dog friendly, Джон тянет за ручку, пропускает собак и только потом заходит сам. — Ого, какие огромные! — восхищается парень за стойкой, ростом где-то на полголовы ниже Джона, с каштановыми волосами, собранными в небольшой хвост. И кивает: — Здравствуйте! Миски, если что, вон тут, у входа. Собаки, впрочем, уже сориентировались и, не дожидаясь разрешения, жадно лакают, с глухим рычанием оттесняя друг друга. Джон, отпустив поводки, подходит к стойке и изучает меню. Цены средние по району: чуть дороже, чем в кофейне, куда они заходили вчера, но дешевле, чем в той, где были на прошлой неделе. О, тут есть сироп «Чили», надо попробовать! Главное, чтобы от чили в нём было не только название. Опущенную руку поддевает холодный нос: ну, мол, хозяин, бери уже — и домой. Обернувшись, Джон командует: — Suí! Собаки послушно усаживаются там, где стояли: Джоанна и Петер — у мисок, Финн — рядом с ним. Смотрят при этом с невероятным укором, хотя могли бы привыкнуть: «зайдём» обычно означает ещё и «посидим». — Это на каком языке? — любопытствует бариста. — На ирландском. Он издаёт короткий смешок. — Вы думаете, раз они ирландские волкодавы, они не поймут команды на английском? — Я думаю, — пожимает плечами Джон, — раз они ирландские волкодавы, они хотели бы слышать команды на ирландском. Не то чтобы конкретно эти не родились здесь, в Лондоне, но разве это важно? Во взгляде бариста мелькает нечто похожее на… удивлённое уважение? Наверняка успел наслушаться о высокомерном отношении англичан к ирландцам; ведь сам он… Ведь сам он, судя по слишком мягкой, картавой, «р» и имени на бейджике — Пьер — едва ли местный. Какими ветрами француза занесло в Англию? — Выбрали что-нибудь или подсказать? — Скажите… — Джон старательно прячет улыбку. — А какао, в отличие от кофе, у вас не святое? — У нас всё святое, — с достоинством отвечает Пьер, — потому что я закончил духовную семинарию. Вот это да! Подрабатывает в свободное от духовной жизни время? — А почему вы здесь, а не?.. — Решил посмотреть мир, прежде чем строить карьеру в религиозной сфере. — И отправились в протестантскую страну? — Мне кажется, одна из обязанностей священника — всегда быть открытым новому. Особенно — другим конфессиям: как ты сможешь убедить человека, что твоя религия лучше его, если ты с его религией даже не знаком? С такой точки зрения Джон не думал. Впрочем, он вообще не думал про религию, хотя и планировал, если вдруг соберётся заделаться верующим, вначале изучить все предложения, а уже потом решение принимать. Пока необходимости не возникало. — Ну а поскольку мне надо было на что-то жить, — продолжает Пьер, — я стал искать вакансии без опыта. Когда увидел, что в эту кофейню требуется бариста, решил: это будет забавной шуткой. Работодателю на собеседовании показалось так же, и вот я уже полтора месяца здесь. Повисает неловкое молчание. Просто кивнуть: «Понятно, спасибо» — некрасиво, будто отмахиваешься от рассказа, о котором сам же и попросил. А поделиться чем-то в ответ… Да чем он может поделиться, тем, как шёл в армию, а попал на войну? — Моя жизнь не такая интересная, — усмехается Джон, — поэтому… Мне среднее какао с сиропом «Чили», пожалуйста. К счастью, Пьер приступает к готовке раньше, чем Джон прикладывает к терминалу карточку, и потому не замечает, что на правой руке у него всего три пальца — и по одной фаланге вместо безымянного и мизинца. Хотя, наверное, работа в кофейне быстро приучает равнодушно относиться к чужим странностям и не задавать лишних вопросов, как бы ни чесался язык. Да и будто от голоногого парня, в своём драном и насквозь мокром свитере выглядящего под стать волкодавам, стоит чего-то нормального ждать! — Ваше какао. — Спасибо! Стаканчик Джон берёт левой рукой — ради маскировки, а не потому, что плохо управляется правой. Обходиться тремя пальцами он уже приучился; шутил себе: ну вот, играл в детстве в инопланетян — и доигрался, сам теперь как инопланетянин. Хорошо хоть компенсацию выплатили, смешную, но всё-таки. Собаки навостряют уши, но возвращаться на дождливую улицу не хочется: чего они все там не видели? Да и какао по пути десять раз остыть успеет. Поэтому Джон занимает ближайший столик, кивает собакам: тащите сюда свои мокрые лапы — и делает первый глоток. Зря опасался: поначалу лёгкая, в послевкусии острота сиропа раскрывается ярче, остаётся приятным жаром во рту и в груди. Самое то после прогулки под ливнем, чтобы простуда даже сунуться не посмела. Джоанна принюхивается к стаканчику и, отвернувшись как положено благовоспитанным леди, оглушительно чихает. — Извините, — окликает Пьер, облокотившись о стойку, — а можно погладить ваших собак? — Можно, но они после дождя… — Ничего страшного! Под фартуком у него, оказывается, пряталась мягкая серая футболка с надписью Créature de Dieu. Джон не знает французский, но если отталкиваться от английского и латыни — наверное, это что-то вроде «Создание Божье». Интересно, это униформа кофейни или его гардероб? Петер и Джоанна протягивают лапы — Джон не учил их сначала здороваться, а уже потом подставлять лбы и уши, они, умные, сами догадались. Щенок Финн, подражая, сперва тоже здоровается, но стоит Пьеру почесать его за мокрыми ушами — выпрямляется во весь свой гигантский рост, закидывает лапы на плечи и впечатывает широкий язык Пьеру в лицо. Джон не успевает ни гневно шикнуть, ни пообещать оплатить химчистку: Пьер, смеясь, обнимает Финна, зарывается носом в грязную шерсть и в целом выглядит так, будто пригласил его на медленный танец. Джоанна, получившая только лапопожатие, разочарованно скулит, и Джон чешет ей подбородок: не ревнуй, девочка, Финн — малыш, он ещё не научился сдержанности, а тебя с удовольствием поглажу я. — Вот поэтому, — назидательно сообщает Пьер, отстранившись, — я всегда снимаю фартук, когда выхожу из-за стойки! — И поясняет смущённо: — С детства мечтал о собаке, но у сестры была аллергия; а сейчас пока нет ни денег, ни возможности. — Если хотите… «Что-что ты собираешься предложить? Забыл, с каким диагнозом лежал в клинике, забыл, после чего его поставили? Сейчас, конечно, ты признан вменяемым и обстановка на психику не давит, но в доме так много острых предметов, а сам дом — всё-таки слишком ограниченное пространство…» Но Пьер вопросительно хмурится (хочется потянуться и разгладить тревожную морщинку между бровей), и Джон, сглотнув, договаривает: — Приходите в гости. Я оставлю адрес и телефон, можем списаться и выбрать время, хотя я и так почти всё время дома. В конце концов, всегда можно выйти с собаками в парк, где они обычно гуляют, или в сад, окружающий дом. Уж там-то ничего острого. — Я буду благодарен и очень, очень рад. Они обмениваются контактами, и, пока Джон допивает какао, Пьер гладит Петера и Джоанну и столько раз берёт лапу у Финна, сколько тот желает её дать. Грязь на серой футболке почти незаметна, если поставить табличку «Перерыв» и замыть под раковиной — наверное, и вовсе никто ничего не поймёт. Джон предложил бы обменяться футболками — будь у него что-то кроме свитера. Да и тому, кого знаешь около получаса, такое не особенно вежливо предлагать, да? Что об этом говорит этикет, в котором он, увы, не разбирается?.. Так что он ещё раз извиняется (Пьер ещё раз отмахивается), выкидывает стаканчик, подбирает поводки — и уже у самой двери замирает под удивлённым окликом: — Вы ходите в такую погоду в шортах?! — В трусах, — поправляет Джон. — Мне мокрого свитера хватает, сушить ещё и штаны не хочется. — И не холодно? — Снова тревожная морщинка между бровей. «Я закалённый англичан, я могу хоть голым под ливнем плясать». — Когда всю жизнь до первого снега ходишь в школу в шортах, осенняя прохлада кажется ерундой. — О, да вы горячий. — Тут же осознав, как это прозвучало, Пьер заливается краской, но взгляд, к его чести, не отводит. Ухмыльнувшись, Джон подмигивает: — Вы тоже ничего, — и сбегает из кофейни, оставляя за собой последнее слово. Щёки горят, кажется, не меньше, чем у Пьера, но — что же, он становится прежним собой, для которого флирт был стандартным стилем общения? Этак, может, и вовсе в норму вернётся: пальцы, конечно, не отрастут, а вот психика имеет шансы восстановиться? Особенно если хоть иногда общаться с людьми. Придёт ли Пьер? Вот бы пришёл!