Дневник Мегуми

Первая запись

      „В первые встречи, когда ещё шёл спор с Зенин, мы практически молча бродили по району и заходили в случайные кафе. А потом он заприметил баскетбольную площадку и с тех пор появлялся только с мячом. Мы играли почти все теплые вечера той осенью. Он был выше меня чуть ли не вдвое, но всегда поддавался, забивая мои броски данками, и говорил: «Это командная работа! Круто, что мы столько забросили?». Он сажал меня на плечи и давал потрогать сетку. Потом я понял, что с ним так не только в баскетболе — он всех и во всем был выше. И даже не вдвое.       В один из вечеров он пришел не в худи и спортивных брюках, как обычно, а в рубашке, и мне принёс похожую. Он был так сосредоточен на своих мыслях, что забыл сказать, куда мы едем, а я и не спрашивал. Когда машина остановилась у огромного поместья, я подумал, что он привез меня в гости, но тут же вспомнил, что поместье клана Годжо в Киото. И сразу он подтвердил мои опасения: «Мы навестим Зенин, ты ведь не против, приятель?». Было нахально спрашивать меня на пороге, но даже если бы он поинтересовался ещё дома, выбора у меня не было. Мы с Цумики оставались «ничейной собственностью». Годжо уже несколько месяцев «работал над этим вопросом», но подвижек не было. Зенин стояли на своем, и Совет Старейшин был на их стороне. Чудом Годжо удавалось удерживать ситуацию в неразрешённой позиции.       Мы вошли внутрь. Меня осмотрели, как безделушку в ювелирном магазине, а после мужчины из клана Зенин и один-единственный Годжо удалились в отдельный зал, а я остался сидеть на полу, сложив ладони на коленях.       Ко мне подбежала девчонка, но протянула руку для рукопожатия совсем как мальчишка. Это была Маки. Из приоткрытой фусума выглядывала Май, прижимаясь щекой к косяку. Мы начали беспечно знакомиться и болтать о разном, словно за стеной не решалась моя судьба и не повышались голоса.       Потом Годжо вышел. Он вздохнул, наполнив грудь воздухом, стремительно приблизился ко мне, сел на корточки и усмехнулся: «Ну что, приятель, как тебе тут? Хотел бы здесь жить?». Я вспомнил, как разглядывали меня при встрече, и подумал о рассказах Маки и Май. Если это правда, то им жилось ещё хуже, чем нам до встречи с Годжо. Нам с Цумики хотя бы не приходилось терпеть издевательства, хоть мы и были предоставлены сами себе. Тогда я буркнул: «Я сбегу в первый же день». «Если ты готов в будущем работать магом, прямо как я, то у нас бы получилось... Склонить чашу весов». Я нахмурился, поджал губы и кивнул, демонстрируя понимание серьёзности своего положения. «Отлично», — Годжо потрепал меня по голове. Рука у него была тяжёлая.       Когда он вышел во второй раз, то с нескрываемой издёвкой в излишней сердечности поблагодарил, обращаясь вглубь зала для переговоров: «С вами приятно иметь дело, Зенин-сама!», а оттуда донёсся глухой голос: «Пойди отсюда прочь»“.

Вторая запись

      „Для нас он купил дом в тихом и спокойном пригороде. Район, где широкие аллеи закрывали ветвистые мацу своими тенями, где так красив был сезон койо из-за обилия клёнов, где все друг друга знали и все со всеми здоровались. Из окна моей спальни была видна излучина реки, в осенние вечера ровно в неё закатывалось раскалённое до красна за день работы солнце.       Сайтаму я могу назвать родным для себя местом. Там я знал наизусть повороты всех тропинок, узоры граффити на заборе за школой, помнил, у кого из соседей тарахтит старый кондиционер в жару. По вечерам мы с Цумики катались на велосипедах и быстро со всеми перезнакомились. Нас угощали свежеиспечёнными булочками, совали в карманы конфеты, помогали ухаживать за садом, даже забор отремонтировали, и всё без просьб. Жизнь вокруг ощущалось даже немного пустой из-за внезапной лёгкости.       Однажды он позвонил нам и сказал, что «приедет через часик». Цумики отправила меня в магазин, потому что хотела приготовить «что-нибудь эдакое», но ингредиентов для чего-нибудь эдакого не было в ближайшем минимаркете, и я поплелся на рынок, срезая дорогу через пустырь. Там я встретил Годжо. Он стоял посередине пустыря, и хоть я не видел, что он изгнал проклятье, напряжение в проклятой энергии вокруг говорило об этом. Я спросил его, что он тут делает и он не стал врать. Перед тем, как пойти к нам, он всегда очищал наш район от проклятий. Проблема состояла не в том, что я не мог постоять за себя, Гончие у меня уже были. Годжо сказал, что дело в людях. Те из них, кто живёт в «чистом районе», добрее и участливее. Дальше мы пошли вместе и, пожалуй, де-факто это можно считать нашей первой совместной миссией. Домой мы вернулись не через часик и не через два. Цумики была немного недовольна, но скорее из-за того, что я всё-таки забыл зайти в магазин“.

Третья запись

      „Как сейчас помню, у нас сломался кондиционер в аномальную жару две тысячи десятого, и Годжо пришлось приехать, чтобы починить его. Конечно же он мало чего понимал в технике, но зато разбирался в механике кому заплатить, чтобы сделали быстро.       Годжо подбадривал нас и старался растормошить, но я едва ползал по дому от ванной с прохладным душем к холодильнику со льдом, а у Цумики от жары болела голова: она прикладывала на лоб влажную повязку, и так с ней и ходила, изредка тихонько охая. После осмотра мастер обрадовал нас новостью, что кондиционер починить не получится, а чтобы поставить другой, нужно изменить канал для отведения конденсата — у новых моделей он шире.       «Завтра», — пообещал Годжо, когда вернулся из магазина техники с четырьмя коробками. В одной был новый кондиционер, в трех других спасительные вентиляторы. Он договорился о замене и установке, и все равно остался у нас, чтобы проследить за ходом выполнения работ.       Он научил нас есть арбуз замороженным, купил надувной бассейн и наполнил его на заднем дворе, правда, в итоге плавал там больше, чем я или Цумики. Сначала звал присоединиться, а потом просто лежал, подставив лицо не достигающим его кожи лучам солнца. Отчего-то была уверенность, что глаза за непроницаемыми линзами в тот момент у него были прикрыты. Жара ему, безупречно бледному, на удивление была к лицу. Наверное, из-за извечных очков.       Вечером мы догадались, что можно поставить три вентилятора кругом, расстелили футоны на полу в гостиной, открыли дверь на энгаву, и так и уснули, пока Годжо рассказывал нам истории про духов, обильно посыпая их шутками и небылицами, которые мы разоблачали под его смех.       На следующий день рабочие установили новый кондиционер, но Годжо решил и эту ночь провести у нас, чтобы ранним утром отправиться в командировку. Мы так же расстелили футоны в гостиной: на полу было прохладно и заманчиво свежо, тем более с включенным кондиционером. А проснулся я охрипший, мокрый и горячий. Из носа текло, словно кто-то кран забыл закрыть.       Годжо встал из-за моего кашля, нащупал очки рукой, будто без них не мог видеть, и только тогда посмотрел на меня, молча поднёс тыльную сторону ладони ко лбу и протянул: «У-у-у». «Я бы показал тебя Шоко, но она на выезде в Фукусиме сейчас», — добавил он. — «Я тоже должен был поехать туда сегодня, но я останусь». Вместо того, чтобы переубедить его и отправить на рейс, в ответ я кашлянул. И он остался.       В тот миг я почувствовал, что не только его ученик и вынужденный подопечный, а кто-то намного-намного ближе”.

Четвертая запись

      „Мы с Цумики ждали его и скучали, когда он подолгу задерживался в командировках, но всегда вздыхали с облегчением, когда он уезжал. Он мог превратить идеальный порядок в совершенный хаос по несколько раз на дню. Донимал вопросами и предложениями даже когда мы делали домашнее задание. А если мы игнорировали его попытки отвлечь, то начинал петь и разговаривать с собой и с вещами. Не так, как это делают сумасшедшие люди. Хотя, написав, я перестаю быть уверен в этом, ведь как-то раз слышал, как он спорил сам с собой [закрашено два иероглифа]. Но когда я переехал к нему после того, как Цумики была проклята, я понял, он не настолько сумасшедше надоедлив. Наверное, он просто сильно уставал от тишины.       Он старался приезжать каждые выходные, но и во всё остальное время мы оставались на связи. Сначала я не знал, что ему писать, но он сам давал повод для общения, присылал фотки даже с заданий. Он говорил, что хочет попытаться запечатлеть проклятье, хоть объективы и не могут уловить проклятую энергию. Он присылал такие фото и говорил: «Ну вот, опять не получилось». Я не сразу понял шутку. Он слишком любил фотографировать все вокруг — пейзажи, замысловато упавшие бумажки, свое отражение в лужах, брызги грязи на ботинке в виде сердечка — и слишком не хотел делиться этим всерьез.       Мне настолько понравился его взгляд на мир, что я сам стал подмечать и снимать такие моменты: как красиво украшен цветами балкон, как изящно ветром поднята штора, как на горизонте стоят сиреневые облака на фоне розового неба, как Цумики убирает волосы за ухо, когда готовит.       В следующий раз, когда он приехал, он подарил мне телефон с селфи-камерой. «Снимай себя почаще», — сказал он, — «И присылай мне. Я же тоже скучаю».       Как бы я ни старался, свои селфи мне не нравились и я их удалял. Я тогда резко стал угловатым и нескладным, нос занимал половину лица, а взгляд на фотках казался отсутствующим и глупым. «Ну?» — написал мне он через несколько дней после отъезда. — «Одну фоточку?». «Еще ни одной нет» — ответил я. «Сфоткайся сейчас». «Не могу, я уже ложусь спать». «Тогда завтра». Назавтра я «забывал» о его просьбе.       Я так и не научился делать селфи, сначала не нравился результат, а потом сам процесс, зато он всякий раз, когда мы виделись, будто пытался заснять каждый момент со мной. Это меня выводило, я уходил в свою комнату и запирался. Тогда он что-то понимал, но потом начинал снова. Он просто не знает и капли умеренности. Иногда доходит до такого, что мне кажется, что это условие для использования техники Бесконечности“.

Пятая запись

      „Осень две тысячи семнадцатого запомнилась мне бессилием до дрожащих рук. Я не хотел просыпаться, потому что первой моей мыслью было, что даже Годжо не может найти способ избавить Цумики от проклятья.       Впав в печальную кататонию, я почти не заметил, как Годжо перевёз меня в свою токийскую квартиру и перевёл в столичную школу. Там я записался в клуб сёги, впервые за все годы обучения изменив книжному: переставлял фигурки, молча пялясь в доску, ни с кем не разговаривал, ни до кого не дотрагивался. В исключения, конечно же, входил только он.       В те редкие дни, когда он был в Токио и не уезжал по делам до моего пробуждения, он варил кофе и оставлял для меня кружку на краю моей прикроватной тумбы. Если он обещал вернуться к ужину, то я готовил что-то сложнее, чем токпокки в сырном соусе.       Дома он всегда продолжал работать. Держа ноутбук на коленях, он сидел на диване в гостиной и лениво перебирал мои волосы, а я читал, прислонившись к его плечу. В нашем молчании я ощущал больший смысл, чем во всех утешениях знакомых и друзей.       Мой шестнадцатый день рождения мы отметили похожим образом: на этот раз он не стал настаивать на десятикилограммовом торте в виде огромного орео или тому подобных бестселлеров из реклам модных кондитерских.       Но отвратительный год не мог закончиться так просто. Двадцать четвертого декабря Годжо позвонил мне и сказал: «Ты отстранён от миссии». «От какой миссии?», — удивился я. Я числился магом, того требовал договор с колледжем, позволивший избежать передачу Зенин, но меня никогда не отправляли на задания. Такова была его воля. «Так ты не знаешь? А я был о них худшего мнения. Тогда расскажу потом». Для меня всё это звучало, как набор слов, но иногда Годжо был непостижим и с этим приходилось только смириться. На ночь он не вернулся, к этому я тоже привык.       Появился он на следующий день. Я заваривал чай, стоя спиной к двери, и не заметил, как он вошёл на кухню. Он отвлёк меня, положив руку на плечо, развернул к себе и обнял. Иногда он и правда превращался в тактильного маньяка, но это было как-то по особенному. Стоя посреди кухни. Безмолвно. И долго“.

Шестая запись

      „Мы не разговаривали с ним о ночном параде сотни демонов. Всё, что мне было известно о тех событиях, я узнал от сэмпаев и Нанами-сана. Годжо, однако, изменился после того декабря. Стал чаще брать на миссии и больше половины вечеров в месяце проводил со мной. Он забирал меня из школы: мы гуляли, ходили по магазинам и обошли все рестораны центра Токио. Он даже в развлекательный парк меня затащил, надавив на ностальгию по тем временам, когда каждые выходные я, он и Цумики ездили в какой-нибудь новый.       Однажды, когда Годжо, уже привычно встретив меня на парковке школы, обнял за плечи, один парень из компании, всем из которых я бы разбил лица, если бы Цумики не лежала в коме, крикнул нам в спину: «И как тебе горшочек Фушигуро?». «О чем это он?», — закономерно заинтересовался Годжо, остановившись. «Не знаю», — пробормотал я, надеясь просто уйти, но не стоило сомневаться, что Годжо этого бы никогда не сделал. Я издали наблюдал, как его улыбка озарилась холодным азартом, а вот у того паренька она быстро потускнела. Годжо возвышался над ним, как Небесное дерево над небоскрёбами вокруг, и говорил что-то такое, что заставляло того послушно кивать.       Он вернулся ко мне и спросил: «Ты знал, что для твоих одноклассников я ученик старшей школы неподалёку и по совместительству твой бойфрендо?». «Слышал», — признался я. «И не опроверг?». «Мне было как-то наплевать. Всё равно скоро выпускной». Он хмыкнул и растормошил мне волосы: «Тебя это не смущает?». Я ответил ему честно «нисколько», но когда увидел его насквозь пронизывающий от любопытства взгляд, тут же смутился и отвёл свой. О чём мы тогда поговорили?”.

Седьмая запись

      „У токийских магов наметилось что-то вроде корпоратива, и Годжо взял с собой меня. Мы серьёзно задержались, и нашли их в баре за самым большим столиком в центре, уже успевших развеселиться. Видеть их такими было непривычно и неловко: Нанами-сан побагровел, развязал галстук и изо всех сил старался держать глаза хотя бы наполовину открытыми, Иэйри-сан курила сигареты одну за другой. Остальные смеялись, сплетничали, хвастались, травили байки о прошлом. Я не мог понять, о чем они разговаривают, только начинал прислушиваться и сразу терял нить разговора. Я отодвинулся к краю стола и старался на них вообще не смотреть — мой взгляд был прикован к нему.       Годжо, как впрочем и всегда, возвышался надо всеми, стоя возле бара, и лениво покачивался в такт музыке. В приглушённым свете поблескивала пряжка его ремня. Блик плавно скользил: влево-вправо, влево-вправо, снова влево и снова вправо. В одной руке Годжо держал супершейк из детского меню, другой машинально ловко крутил трубочку между пальцами, и я тогда впервые ощутил нечто необъяснимое. Словно он был частью меня, я частью его или мы оба были частями целого. На секунду мне показалось, что если я дотронусь до него сейчас, то мы больше никогда не сможем разъединиться.       От этой пугающей и заманчивой мысли меня отвлёк голос Мэй-сан: «А чего ты так далёко? Идём к нам». Все вдруг вспомнили, что я тоже здесь, и лавина вопросов обрушилась на меня. Я понятия не имел, как на них ответить, чтобы не вызвать шквал новых, и мысленно молил: «Я хочу уйти. Забери меня отсюда. Пожалуйста, давай уйдем отсюда». Годжо тут же бросил свой недопитый супершейк, склонился надо всеми и объявил: «Нам с Мегуми-куном пора».       После этого я начал постоянно задумываться, почему ни разу не видел Годжо с девушкой. Он не рассказывал о своих отношениях или пассиях, и я был благодарен ему за это. Но всё же меня терзал вопрос, который я боялся задать.       Наступил Белый день. Я ожидал, что Годжо уедет и вернётся завтра, но он почти не вылезал из постели. Только вечером, найдя меня увлеченно играющим в приставку и сгорбившимся на диване, он провел кончиком пальца от выступа моей ключицы до шейного позвонка и произнёс негромко: «Мегуми, какой ты худой. Ты совсем не ешь, когда меня не бывает дома? Давай сходим сегодня в ресторан». На мгновение мне показалось, что он дотронулся до шеи губами, но когда я обернулся, он стоял прямо и смотрел на меня, ожидая ответа. «Почему бы тебе не провести вечер Белого дня со своей девушкой?», — вырвалось из меня. «Девушка? А у меня есть девушка? У меня нет никого, кроме тебя, Мегуми», — ответил он и рассмеялся.       Неважно, что он имел в виду, когда говорил это. Мои щеки вспыхнули так, будто я только что с ним поцеловался“.

Восьмая запись

      „Между нами ничего нет, но это «ничего» уже невозможно объяснить. Я силился самостоятельно разложить всё по своим местам, что перетряхнулось во мне за последний год, но не смог. Вообще не получалось. И так я решился пойти к школьному психологу.       Я был наслышан о нём, что он помог девчонке, которая хотела покончить с собой из-за безответной любви, и постоянно вытаскивал ребят из прогулов, которые не могли справиться с проблемами в школе. Он производил вид мудрого и участливого человека, и мне показалось, он точно не сдаст меня, если я сболтну лишнего.              Зашёл к нему после уроков перед клубом, не удержался и вынырнул из теней перед самым кабинетом, чтобы никакой случайный свидетель не растрепал, что я был у него. Сперва он задал несколько общих вопросов, потом подобрался к известной обо мне информации из школьной карточки: «Твоя сводная сестра тяжело болеет…» — начал он. «Да», — подтвердил я кратко. — «Но я не из-за неё пришёл. Я влюблён в мужчину», — как на духу выпалил я, и прежде чем психолог начал бы вещать о преодолении внутренней гомофобии, добавил, — «он старше меня». «Фушигуро-кун, мне необходимо уточнить детали, потому что в некоторых случаях я не могу гарантировать конфиденциальность встречи и обязан передать информацию официальному опекуну. Итак, вы состоите в отношениях?». Я покачал головой, поняв безнадежность затеи явиться сюда, ведь все равно приходилось юлить и скрываться. «У вас был физический контакт?». Что бы ни подразумевалось под этим, я ответил отрицательно. «Хорошо, ещё один важный вопрос: это кто-то из учителей?». «Нет», — я неудачно сжал подлокотники, и мягкая обшивка оторвалась под тканью. Но психолог этого не заметил, и я продолжил держать ладони на месте, скрывая нанесенный креслу вред. «Мы с ним соседи», — нашёлся я наконец. — «У нас доверительные отношения, но это потому, что он знает меня со времён, когда я ходил в начальную школу. Всё это сложно».       Мы разговаривали около часа, и я пытался передать суть своей проблемы: что такого человека, как «сосед», больше нет, что я не могу от него отдалиться, «чтобы взглянуть на свои чувства в поле разума, а не эмоций», потому что мы живём рядом и постоянно видимся. От первого до последнего слова звучало, как полнейшая чепуха в голове впервые встрескавшегося подростка.       Психолог выслушал меня внимательно, и, кажется, пришёл к тому же выводу: «Вы можете гордиться собой, что обратились за помощью, но за одну встречу невозможно проанализировать ситуацию и найти достойный выход из неё, а ваше обучение в средней школе почти подошло к концу. Скажите, у вас есть близкий человек, с которым вы могли бы делиться своим эмоциональным состоянием?». «Кроме соседа, ни одного», — тяжело выдохнул я. Психолог понимающе сверкнул очками. Видимо, не было редкостью, что одинокий подросток влюбляется в своего единственного друга, кем бы тот ни был. Это меня взбесило.       «Возможно, когда вы перейдете в старшую школу, с новыми знакомствами появятся и новые друзья, а пока вы можете вести дневник, чтобы структурировать свою рефлексию и выплескивать повторяющиеся мысли. Научно доказано, что ведение дневника повышает осознанность и помогает разобраться в чувствах. Рекомендуется вести рукописно, так задействуется не только психика, но и моторика, это положительно влияет на результат», — такой совет дал он после часа болтовни о том, что не лезло из моего горла. Я кивнул, поблагодарил за уделённое время и вышел. Ну и бред! Раскраски купить не хватало.       Вечером, когда Годжо ещё не было дома, я снова думал о нём, о нём и о нём, застывая посреди комнаты с чашкой кофе в паре сантиметров от губ, и каждый раз, прокручивая в памяти яркие моменты, пытался прийти к разному значению, чтобы наконец разгадать уравнение. Тогда я всё-таки сбегал в конбини за тетрадью, в которой и пишу сейчас”.

Девятая запись

      „Вчера во время урока я заснял странное, но красивое небо после грозы. Правда, учитель заметил это, отобрал телефон и вызвал Годжо. Тот появился в школе к концу занятий, встретился со мной перед кабинетом директора и прежде чем зайти внутрь объявляющим голосом воскликнул: «Мегуми-чан и его неукротимые кулаки снова в деле!». Но он никогда не запрещал мне ввязываться в драки. Думаю, он не ставил себе цели что-то мне запрещать или разрешать, наши отношения сложились бы иным образом, понимай он, как нужно общаться с замкнутым ребенком и сложным подростком.       Он вышел из кабинета с моим телефоном в руках, уже тихонько посмеиваясь: «Показывай, ради чего ты устроил восстание за день до выпускного». Я открыл фото с небом, разделенным на две равные половины: иссиня-черную с молниями и чисто голубую, брызжущую игривым светом. «Мы?» — поинтересовался Годжо. Я тогда взглянул на фото ещё раз. А ведь и вправду. Как странно.       Сегодня он скинул мне край скамейки в колледже и подписал: «Здесь не хватает тебя».       Мы давно не поднимали эту тему, ведь он знает, что я не хочу там учиться и работать: после проклятья Цумики я говорил об этом каждый раз, когда речь заходила о моём будущем. Сначала он пытался переубедить меня, заманивал, вдохновлял, побуждал великими целями, но это все не работало, и он оставил моё мнение как есть, видимо, не решившись давить и упрекать долгом перед колледжем. Но он просто не догадывается о другой причине, которая появилась после того, как я переехал к нему.       Мы.       Я не хочу менять наш едва устоявшийся безопасный мир на общежитие, на косые взгляды и пересуды, которые будут нас преследовать. Пересуды не сопляков из школы, а его коллег и друзей. Руководства. Его студентов, которые должны его уважать. Старейшин, выискивающих на что надавить. И Зенин. Конечно же они.       Мне нет никакого дела до кланов, плевать я хотел на гонку за сильнейшую технику. Если бы я просто не пошёл в колледж, учился среди незнакомцев и не числился бы его студентом, то, кажется, это облегчило бы жизнь нам обоим. Но он мечтает о другом. И его глаза теряют свой необычайный блеск, когда я из раза в раз ломаю надежду её осуществить. Да, он не напоминал о долге перед колледжем, но я всем обязан Сатору Годжо. Я сам это помню.       Не знаю, к чему это приведёт и исполнится ли моя мечта, но я ответил ему сейчас: «Тогда мне пора собирать вещи». Он ещё не видел моё сообщение, иначе позвонил бы или сразу же примчался. В любом случае, он будет рад, что у него появился единственный студент на доверенном ему курсе. А я просто благодарен судьбе, случаю или богам, смотря кто ответственен за то, что этот человек появился в моей жизни и спас её.       Теперь мне придётся хранить наш общий секрет от других хотя бы до тех пор, пока мы не будем готовы открыть его друг другу“.