Спасение

      Кот красуется перед камерой, наслаждается привычным шквалом вспышек, полностью сосредоточившись на журналистах. Репортёры легко клюют на наживку узнать информацию из первых уст, рьяной лестью стараясь перетянуть на себя одеяло внимания. Хитреца не сходит с лица героя, но остаётся незаметной на фоне стандартной модельной ухмылки во все тридцать два. Не выходя из образа, он умело маневрирует меж сыплющихся вопросов, шутя и уклоняясь от прямых ответов, зато хвастается, выбивает себе пару комплиментов, неустанно разливая сладкие, как патока, речи о неотразимости своей Леди: как она чудесна, как смела, как находчива, как прекрасна, как бесконечное множество как.       В непрерывном монологе совершенно забывая о кольце, неудачных попытках интервьюеров сменить тему, о всём окружающем, он вдруг уловил негромкий вскрик. Продолжая позировать, поигрывая пальцами, завертел головой, вглядываясь в стихийную толпу, слегка вжимая в плечи, сосредоточено слушал. Люди вели себя как обычно, но чуть поодаль отчётливо звучали растерянные голоса и как-то подозрительно затих сливающийся в писк галдёж. Потеряв всякий интерес к папарацци, скользнул вглубь, ловко обходя всюду снующих фанатов, если приходилось, грубо расталкивая. Отключаясь от мира, шёл, скорее повинуясь инстинктам, нежели самостоятельно выбирая дорогу, оттого выглядел безразлично и не осмыслено. Впереди показался круг тревожно перешëптывающихся людей, среди: «видел? видел?», «я успел заснять», «ох ты, что ж творит?» было не разобрать чего-то стоящего, лишь пустой трёп. Поэтому пройдя во внутрь, при помощи расступившихся как море людей, застал следующею картину: Леди Баг неуверенно о чём-то говорит, слабо вскидывает руки, в ответ на неё надрывно кричит мужчина, что-то сжимая. На костюме Леди видны зелёные пятна, когда Агрест признаёт в них зелёнку, неизвестный срывается, выплëскивает в лицо девушке остатки и следом швыряет банку, та, отскочив, разбилась где-то неподалёку. Сотрудники полиции хватают злоумышленника под локти.       Кот выпрыгивает со всей грацией, ногой в живот выбивая у покусившегося воздух и его самого из рук правоохранительных органов. Приземляется сверху, ступней давя на грудь, одной рукой сжимая и притягивая за воротник. У мужчины на лице заметная растительность. Каштановые волосы, нестриженые по небрежности, поблëскивали от жира. В едва открытых от шока глазах зрачок настойчиво стремился закатиться за веко. Недолго наблюдая, как помутнённым взглядом незнакомец пытается оценить обстановку, заносит кулак.       — Ну-у-у, — он практически шипит, хочет сказать пару некомплиментарных фраз, но сбивается, когда железная хватка опоясывает запястье.       Сбивчиво выдохнув от неожиданности, с усилием отпускает воротник: голова бьётся об асфальт. Нарушитель спокойствия миледи вскрикивает пронзительной трелью, пытается закрыться закованными за спиной руками. Адриан широко замахивается левой, забывает обо всех тренировках, сражениях, игнорирует все возможные правила бокса, хочет просто бить и не думать.       Его хватают под мышки, резко одергивая. От злости Агрест бешено скалится, резко пытается вырваться вперёд, даже не смущаясь преграждающих дорогу полицейских. Бегает глазами, высматривает смельчака, вмешавшегося куда не стоит, замечая сомкнутые кольцом руки Леди Баг вокруг груди, и слышит её просительный шёпот, звучащий прямиком в загривок. Нуар ещё продолжает барахтаться, как кот оказавшийся в воде, но позволяет оттащить себя.       Леди отводит подальше от зевак, уже держа не так сильно, без конца прося успокоиться и не злиться. Присев у скамейки, он вопросительно смотрит, пока она отводит взгляд. Мнёт ладони, изучая землю под ногами, надеясь, что тема пройдёт сама-собой, но чуда не происходит. Поднимает голубые глаза, полные грусти и волн неспокойного моря, наверное, смотря в переносицу, но кажется, что видит душу и больше. Приходится делать вид, что в упор не видно негласной просьбы забыть. Не получив поблажек, Леди аккуратно начинает:       — Ничего серьёзного, Кот, не злись так. Просто... глупости.       — Миледи, он покусился на тебя,       — Ой, да просто...       — Что кричал?       — А?       — Что он кричал?       — Кот, — она откидывается на спинку, пытаясь отстраниться, но напарник подвигается ближе. — У него погибла дочь, он просто сорвался...       — Что он хотел! — Нуар возмущенно закричал, будто и не спрашивая.       — Просил исправить это, вернуть её. Пойми...       — Не многого ли ему хотелось, а, миледи? Ты и так делаешь всё для этого города, а какой-то мудак...       На этот раз Леди Баг прервала его:       — Кот, не говори, пожалуйста, не надо. Он просто в отчаянии. Ну, вспомни его, как выглядит, как смотрит — у него же в этой жизни никого, кроме дочери, больше нет.       — И что, Леди? Что это даёт? Очередного идиота, на которого повлиять может лишь моё животворящие рукоприкладство, или хуже, идеальный и послушный сосуд для Бражника? Я девятой жизнью клянусь, недели не пройдет, как придётся спасать его, а этот придурок и не поймёт, насколько обязан тебе, — он зло кричал, не находя места и вышагивая вокруг Леди Баг.       — Кот, — она устало вздохнула, — остановись. Ты не можешь обвинять человека в горе. Мы, как раз наоборот, должны всячески стараться помочь таким людям. Мало справляться с акумами, нужно дать каждому надежду и силу бороться с искушением Бражника. Лишь тогда мы действительно сможем выиграть. Ты ведь понимаешь меня?       Он безотрывно смотрел, поражаясь пылу и сквозящей в спокойствие голоса уверенности. Верил каждому слову, слепо и предано, чувствуя отклик каждой частью себя. Не мог по-другому, Леди Баг не ошибалась, несмотря ни на что, Адриан знал: она не ошибалась, всегда находила выход, решение, нужные слова, словно была послана, чтобы провести их по неустойчивой переправе через пропасть. Дрогнули пальцы, в вечерней темноте решительно блеснули два голубых огня, подобно загоревшейся лампочки идей, как в моменты осознания назначения супер-шанса. Адриан знал: она права.       — Леди, чем мы можем помочь? — он умело прятал глаза, не выказывая своих метаний, надеясь не поддаться порыву. — Это же не акума, не злодей — вредитель, преступник попросту.       — Кот, — её голос становится мягче, избавляясь от ноток железа и настойчивости, становясь домашним, — просто пообещай не думать об этом, хорошо? Мы сейчас не договоримся, но разве стоит так спорить?       Тепло смотря, словно не ветер, а её взгляд ерошит волосы, протягивает мизинец. Не уговаривая, не призывая, но всем видом прося не ссориться, затмевая притягательностью обаяние кота. Ему некуда деться, руки растеряно застыли в воздухе, не имея возможности спрятаться за спину или сделать вид занятости, оперевшись на шест. Спрятать их — ещё большее ребячество, но соглашаться никак нельзя. Леди Баг всегда права: как герой — конечно, нужно созидать, прощать, если бьют левую щёку, то подставить правую и всё остальное, однако сейчас иной случай, во-первых, человек подобные заповеди соблюдать не обязан, во-вторых, талисман разрушения, скорее всего, проповедует несколько иное мировоззрение. Динозавры всё же вымерли, и едва ли Плагг хотел поспособствовать появлению нефти.       Находясь в шаге от мата, Кот тяжело сглатывает, ищет спасительную комбинацию. Мнётся, думает, как бы отказать, не высказывая причин. Леди слишком добра, она не поймёт. Терпеть чужие проступки никаких сил нет. Всё равно, сколько ни старайся быть милосердным — добра никто не ценит, а его коса на камень который раз находит, уже зла не хватает. Ну тогда пусть хоть как в одном аниме — имена на листе и смерть им.       За спиной начал нарастать шум, из переулка на улицу высыпали люди, между ними беспокойно бегали операторы, сновали корреспонденты, горячо переговариваясь. Следом явились полицейские, под конвоем мужчина, чьё лицо по нелепой случайности не соприкоснулось с аккуратными, но сильными ударами героя. Он смотрел вперёд, словно неосознанно, ядовитого цвета мешки под глазами подчëркивали общую потерянность, складки на лбу перекраивали и выставляли на показ морщины. Губы сошлись в кривой пародии на улыбку Джокера, на впалых щеках виднелся напоминающий известь налёт. Заметив дуэт, он жëвано попытался крикнуть:       — Ты...       — Эй, ты, — Кот вытянул руку в жесте мира, — отправляйся за дочерью!       Неизвестный забегал глазами, торопливо зашевелил губами и задрожал всем лицом. На расстоянии не разглядеть, но выпученные глаза сверкали похлеще последовавших за высказыванием вспышек. Преступник не произнëс ни слова, лишь дëрнул плечами, пока его силой сажали в машину, с сиреной и мигалкой направляясь прочь. На опустевшую дорогу вскоре вновь вернулись массы, вместе с собой неся гвалт и крики.       «И завтра мы встретимся, и завтра ты будешь спасён. За что, интересно?»       — Кот! — сперва он увидел возмущенную героиню, через секунду почувствовал, как йо-йо бьёт по голове. — Ты что творишь?       — Ай, моя Леди, больно же!       — Тебе не об этом думать надо! Кот, ну в самом деле, ты же понимаешь, что говоришь? Нет, ты понимаешь, что ему сказал? Как тебе такое в голову пришло?       — Миледи, я лишь дал совет, можно сказать, помог с изначальной просьбой...       — Не шути, Кот! — она пронзительно стрельнула суровым взором, — Это даже не грубость, это... это...       — Это то, что он заслуживал. О чем просил — о спасении.       — Кот...       — Ему по-другому с потерей дочери не справиться.       «Да и не нужно, не заслужил он» — он попридержал чересчур злую мысль.       — Кот... Я расстроена. Почему ты так категоричен? Что-то случилось, Котик?       — Миледи, давай не будем продолжать? Не порти себе настроение.       Он отвернулся, испытывая паршивое послевкусие от разговора. Нутро разрывало от нарастающего гнева, вытесняющего привычное спокойствие и благоразумие, и чем больше приходилось признавать, что Леди Баг права в осуждении его жестокости, тем сильнее закипала ненависть по отношению к тем, кто не заслуживал всеобъемлющего миролюбия героини Парижа. Вся окружающая падаль, низкотравчатая челядь, отбросы — невыносимы в своём невежестве, упрёках, недовольстве. С каждым днём, в очередной раз изнуряясь тяжелой битвой, вновь приходя на помощь одним и тем же людям, теряя сон на патрулях, кот Нуар переходил от бахвальства и мелких проклятий под нос до скрипа зубов и пожеланий смерти. Ему не было покоя, ни как герою, ни как человеку, ни капли сострадания, только желчь начинала капать с зубов.       — Будь добрей, Котик, зла и так хватает, — Леди Баг улыбнулась, уносясь в далёкие деньки первых побед, — не хочешь прогуляться по ночному Парижу?       Он растерялся, искренне надеясь, что глаза не выдают замешательство. Париж, ночной, утренний, взбудораженный, приелся до невозможного, своими улицами, огнями, архитектурой вызывая рвоту, в мире не найти города хуже, чем Париж, не найти города грязней и похабней, чем Париж, не найти дыры более глубокой и беспросветной, чем Париж. Париж нестерпимо презирался.       — Когда и куда угодно, если с тобой, моя Леди.       За ней светила луна, синевой окаймляя небо вокруг, горя каким-то неестественно завлекающим огнём. Вечерний обод мягко проходил по контуру головы миледи, как бы наливая её волосы ночным притягательным светом. Блестели глаза, налитые чистой бирюзой, напоминая омут океана, а улыбка – почему-то так показалось – веяла тёплым летним пляжем. Перехватило дыхание: таким был бы рай, если после смерти что-то есть, что-то ещё ждёт, то возникший секундный портрет — и есть блаженство. ***       Мелькают вспышки — он смутно понимает, теряя всякое зрение от яркого света.       Модельный подиум, сцена, впереди десятиметровая дорожка — недавно на ней проходил показ. Толпа собралась знатная, в местах на балконе можно заметить Буржуа, едва не свисающую через ограждение в попытке лучше рассмотреть выступление Хлою, её мать с совершенно не восприимчивым к действительности выражением лица. Где-то с ними находился директор канала, любезно организовавший Габриелю трансляцию по телевидению.       В первых рядах тоже стояла элита Парижа, но уже чуть помельче, по крайней мере, не настолько влиятельная, чтобы встать в один ряд с мэром. Ярко улыбаясь ровными, как под линейку, зубами, стараясь выделиться более дорогим костюмом или произвести впечатление необычным дизайном платья, все эти люди смотрели на выступающих, не то чтобы как на равных, но с определенной долей интереса скорее коммерческого. Жаль, но накатывающая, словно опоясывающая взгляд темнота скрывала от Адриана эмоции собравшихся селебрити. Честно говоря, и без того он бы не проявил интереса.       Вторые ряды совсем скука: ещё более мелкие промышленники, предприниматели, словом, перхоть на плечах гигантов. В хоть какую-то их значимость верили, пожалуй, лишь они сами. Третьи и дальше – другие модельеры, журналисты разной маститости, фанатки и критики. Каждую категорию можно отличить по возрасту, степени проявления эмоций и спеси. От них было больше всего шума, и музыкальное сопровождение вместе со светомузыкой становилось тем громче и насыщенней, чем сильней нарастал гул «середняков». Самые окраины же, казалось, представляли из себя фикцию, замаскированные освещением манекены. Как ни приходилось вглядываться в даль, там не происходило никаких движений.       Адриан с какой-то тоской замечает, что в зале нет Маринетт. Отчего-то складывается чувство, что будь она тут, он непременно бы заметил, почувствовал, нашёл. Накатывает грусть, окончательно добивая всякое стремление выкладываться. У него кружится голова, в ритме военного марша стучат виски, громко и безостановочно, подобно бесконечной гифки мартышки с барабанными тарелками. Потрясывает мелко-мелко, игнорируя любое недоумение вокруг, часто и рвано дышит, с нешуточной силой сжимая кулаки. Ровная стойка даётся с трудом, с ощутимым пересиливанием желания бросить всё и прыгнуть на мягкий диван гримёрки. Воротит настолько, что к горлу подступает невыдуманный комок — именно от неприятия происходящего, отвращения к профессии, а не плохого обеда.       Ведущий что-то объявляет, его выступление звучит непозволительно медленно, растянуто, до Агреста не доносится и обрывка звучащего монолога; множа бессмысленные речи, слово дают приглашенному гостю, потом второму, потом третьему, и всё под проклятые «фанфары», под угашенную светомузыку.       По лицу катится пот, Адриан готов натурально наброситься на кого-нибудь, когда звучит завершение показа. Едва раздаются финальные слова, главное лицо бренда скрывается за кулисами, сломя голову несясь по замысловатым коридорам к своей комнатке, рыча на всех возникших на пути.       Дверь он открывает толчком и также грубо захлопывает. Броском отправляет шляпу на стул у стенки, но промахивается, почти разрывает удавкой стянутый галстук — с наслаждением думает, как легко стало дышать. В мандраже подходит к зеркалу, смотрит на вспотевшее лицо, на кривое подобие улыбки, на бешеные глаза, красные до жути, на огромные мешки, общую усталость, словно впавшие щёки и, теряя прежний запал злости, беря себя в руки, отрешённо глядит на отражение. Адриан не узнавал себя.       Позади щёлкает замок и, прежде чем он что-нибудь скажет, говорит Натали:       — Адриан, к нам обратилась одна компания по продаже часов, они желают взять нашу рекламу,— под «нашу» она подразумевала «с твоим участием», — тебе нужно...       Агрест до скрипа сжимает зубы, на выдохе негромко, но слышно протягивая:       — С-с-с-су-у-ука, — рука, сжавшая ручку шкафчика, с треском вырывает деревянное крепление.       Натали молчит некоторое время, смотрит на посыпавшиеся щепки, ходящие вверх-вниз плечи парня.       — Тебе нужно уточнить у отца расписание. Пока что новых съёмок не будет, — и другим, не рабочим тоном добавляет. — Отдохни.       Она прикрывает дверь. Адриана распирает, хочется вырываться самому из себя. На губах ломано, как неумелая игра на пианино, повторяется среднее между призывом и мольбой к Одной-Единственной. Не выговариваться, не просить жалости, не звать, не плакать, но строго верую — будь она рядом, всё будет по силам. В руке вырванная ручка, следы вандализма маячат бельмом. Он рассматривает их, садиться на пол, обхватывая колени руками. Глаза слипаются. После заваливается на спину со странным облегчением, ему удивительно удобно.       «Зла не хватает». ***       Трель звонка резко вырывает, а он даже не может осознать откуда, в каком подпространстве провёл сорок минут. Раскрытая тетрадь вполне прилично исписана, там и задачи, и формулы, и конспект, всё аккуратно выведено, правильно оформлено, где надо подчёркнуто. Он всматривается в буквы, улавливает основную суть написанного, даже ориентируется в теме, но хоть убивайте, не может вспомнить, как делал запись. О том, что урок вообще прошёл, говорит лишь затëкшая шея и нагревшаяся на солнце половина лица. Отчасти рассеяно мотает головой, ища в классе таких же потерянных, но все спокойно собирают вещи, спеша покинуть кабинет. Кто-то выглядит напряжённым, другой уставшим, некоторые просто общаются, получив недолгую возможность отвлечься от учёбы, но,итак или иначе, для них урок был, полностью осознанный ученический час, скучный или интересный, но оставшийся в голове.       У него же хоть шаром покати. Возможно, занятия с репетитором дают о себе знать, может внимание немного рассеялось, всякое бывает, только такое далеко не в первый раз. Уроки претят, не вызывают эмоций, положительных точно. Поначалу просто не хотелось переписывать целые абзацы того, что и так хорошо известно, потом приелись задачи, главной трудностью которых оказалось расписать километры решения, и так всё дальше. Нужно выучить закон? Память без повторения напомнит содержание. Назвать даты событий? Числа сами слезали с языка, раньше, чем начинаешь вспоминать их. Прочитать рассказ? Тут для большей точности можно прочитать краткое содержание, чтобы освежить голову, но и без того удавалось ответить удовлетворительно.       Адриан знал всю программу, безумно скучал на уроках и не выносил школу. Пару раз попытавшись всего себя посвятить занятию, внимательно слушая мадам Менделееву или мадам Бюстье, понимал, что попросту не выносит этой болтовни. Всё не было таким уж критичным, стандартный материал, стандартная подача, но становилось до трясучки невыносимо посвящать себя коллежу, будто бы ему тут... не место.       Тяготила необходимость шесть часов торчать в заведении, где безусловно лучше, чем дома, лучше, чем всю жизнь перед этим, но как же жаль время! Постепенно негодование перерастало на одноклассников, Нино, свой в доску парень, не без странностей, но ему ли говорить подобное? Умница Маринетт, по ощущениям святой человек. Может, Милена, со своим спокойствием, но остальные — тушите свет: Лила, про которую с уверенностью можно сказать одно – она не чиста на руку; Хлоя, одна из немногих друзей детства – как бы ни хотелось заступиться за неё, найти что-то хорошее, положительное – один из самых отвратительных людей Парижа; Алья – будь она неладна – подруга Маринетт, лезть в чужие отношения — дело неблагородное, но будь он трижды проклят, если Алья не занимается газлайтингом, абъюзингом и ещё парой навороченных словечек в отношении Дюпен-Чен. Конечно, идеальных нет и все ошибаются, но чересчур часто Сезар в действительно важные моменты ведёт себя откровенно предательски. А Маринетт за неё на акуму броситься готова! И всё это, вернее, все эти л-ю-д-и, включая Айвана, Кима и иже с ними, заставляли глаз не показушно дëргаться.       Порой сильно выводило из себя отношение учителей. В нём не было чего-то непозволительного, наоборот, оно, наверное, лучше средней температуры по больнице, но периодический командный тон, глупость определëнной части преподавательского состава и обращение как с подчинëнными норовили взорвать любую ширму спокойствия Агреста. Он ведь герой, если не мир и не страну, то город точно спасает, так ещё и сам по себе самостоятельный парень, состоявшаяся модель, работающий человек. Ему хочется дружелюбия при любом обращении к себе, хотя бы равенства, вежливости обыкновенной.       «Загордился, да? Под маской прячешься и думаешь: почему в ноги не падают?» — думал он, зло вонзая ногти в кожу.       К концу подходил урок физкультуры, об этом оповестили заходящие с улицы в зал ученики. Агрест, только услышав крики, пришёл в себя, размыкая замком сцепленные на турнике руки и спрыгивая на пол. Билось сердце, футболка липла к телу от пота, дыхание восстанавливалось с большим трудом. Не помня себя, он выжимал подход за подходом, со всем усердием предаваясь возможности найти выход копившимся эмоциям. Может, только что был побит школьный рекорд или выполнен высокий норматив, но для Адриана значение имел гул в руках и распаляющийся в теле жар. Хотелось ещё, взять больше, продолжать выкладываться на максимум, раз за разом поднимая подбородок выше перекладины.       Учитель скрылся где-то в своей каморке, до перемены оставались какие-то минуты. Не чувствуя себя лучше, Адриан нервно, подрагивая от только нарастающей дрожи, прислонился к стене. Стучало в голове, не как от недосыпа или удара, а будто проецируя дикий сердечный ритм прямиком на черепную кору, отчего всё больше хотелось взяться за что-то, за любую нагрузку. Появившийся рядом Нино учтиво протянул бутылку воды, в то же мгновение осушенную. Слегка сделалось стыдно, вроде просто угостили, а он до последнего глотка.       В зале раздался нескладный шум голосов, вполне обычный, но Адриан наяву ощутил, как вытянулся зрачок и повело уши. Напрягшись, перевёл взгляд к центру комнаты; постепенно заглохло сердцебиение, оставив чистый звук разговора. Нино удивлёно разинул рот, удивившись то ли резкой перемене, то ли тому, как закрытая пластиковая бутылка в руках одноклассника была сжата до состояния скомканной бумажки. Кот внимательно наблюдал.       Ким над чем-то смеялся, некоторые рядом неуверенно посмеивались, стоял он напротив Маринетт. Опустив голову, она старалась улыбнуться, отшутиться, но больше испытывала дискомфорт от происходящего. Пока всех охватил приступ очередного смеха, спешно пыталась ретироваться, но, окликнутая, почему-то подчинялась чужому желанию остаться. Зажато стояла в полукруге, будто окружённая стаей шакалов. Когда Алья выступила вперёд, намереваясь вступиться, Маринетт сама заговорила:       — Ким, это не смешно, если ты не прекратишь...       — То что? — он хохотнул. — Родителям пожалуешься? Какая ж ты не самостоятельная, родители то, родители сё. Они же тебя и в школу провожают, — раздался заливистый смех снова.       — Ким, — она начала неуверенно, не совсем понимая, как нужно возражать такому примитиву.       — Ох, помолчи, такая скучная, тебе и до шуток не дойти, ха-ха. Что? Смотри: жуки! — он резко выкинул руки из кармана, отправляя в сторону Дюпен-Чен пару кузнечиков.       За его гоготом скрылся напуганный вдох, побледнев, девушка попятилась, в глазах промелькнул страх. Возмущенно запричитала Алья, а Маринетт осталась за её спиной, пряча слёзы.       Ким — редкостный идиот, и это только начало списка регалий юного дарования. Помимо глупости и невежества, ему присуща одна особая черта — жестокость. Во многом именно детская жестокость, которую не удалось перерасти. То есть она не проявлялась в садизме, живодёрстве, прочих наклонностях, но была беспощадной и с намерением задеть. Адриан знал, о чём он, про каких насекомых идёт речь, не понимал – и не хотел – при чём здесь родители, но ясно видел, как двухметровое чудище нападает на беззащитную девочку. Сразу возникало желание возразить — Маринетт не слабая, может себя защитить.       «Верно, — он отрешено соглашался, — верно».       Но бездействие в ситуации несправедливости — потворствование агрессору. Сейчас, когда её задевают жестокие слова, он стоит, пытаясь оправдаться «силой», якобы сокрытой в глубине её души. Испытывает злость, переживает и мучается от жгучего чувства несправедливости, продолжая стоять на месте. Ему хотелось быть героем, бороться со злом, и вот оно — зло.       «Но тогда почему же?» — мысль отдалась глубоким эхом, больно стрельнув в затылке.       — Почему?       — Что? — спросил Нино поворачиваясь, но никого не увидел.       Адриан резко дёрнулся, быстро шагая к сборищу, про себя слыша бесконечное «почему». То и дело всплывала доброта Маринетт, её невинность, а после всё перекрывало туповатое лицо Кима, мерзкий голосок и очередная уничижительная шуточка. Думалось, что одна Маринетт успела вдоволь натерпеться от него и только сейчас за неё решили вступиться. А за скольких не вступились? И за скольких не вступятся?       Отмахиваясь от Сезар, Ким что-то выкрикивал, видимо стараясь панчем оформить body bag для девушек, и всё вертел головой. Позади, услышав нарекания в сторону ненаглядной, засеменил Лейф, а Ким наконец обратил внимание на приближающуюся модель.       — Адриан, — в крике сквозил неоправданный энтузиазм.       Маринетт от появления нового действующего лица выразила больший испуг, чем за всё время до этого, собиралась заговорить, но испуганно смолкла от крика.       — Рот заткни! — качок так и застыл, уронив челюсть, выдавая какие-то односложные звуки. — Сказал — рот заткни!       От повышенного тона смолк весь класс, даже шедший следом Нино замер. Атмосфера сменилась на неопределëнно-нагнетающую. Парень продолжал идти, попутно обратив внимание на отсутствие Буржуа, это явно было недаром.       — Чё сказал? — прейдя в себя, Ким резво возразил, двинувшись навстречу. — Повтори, а?       Широкая рука вцепилась в воротник, Ле Тьен смотрел выражением бешеного бульдога, готовясь разбрызгивать слюну. Выпятив грудь, верзила намеревался толкнуть уступающего в весе одноклассника, может, потаскать за футболку, жаждая отомстить за проявленную грубость. Адриан же как странник в пустыне — тоже проявлял определенную жажду. Справедливости.       Без лишних разговоров, Агрест одëрнул руку Кима, заламывая указательный палец до грани хруста. Медлительно среагировав на все махинации, задира удивительно быстро опомнился, ощутив боль, громко вскрикнул. Не глядя, Адриан пнул по колену, равняя их ростом. Прозвучал сдавленный стон, перерастающий в рык от нависшей возможности получить вывих пальца. Перекошенное яростью лицо чемпиона по плаванью источало ауру жестокости. От взгляда на него Адриана перемкнуло во второй раз.       — Животное, блядь, — обычно довольно высокий голос провалился в бас-профундо, словно выплевывая слова.       Пользуясь недолгим, но непозволительным в боях со злодеями замешательством, он рвано договорил, зарядив апперкот в ухо Кима. Тот отлетел, плюхнувшись на задницу. Его шатало, в глазах звёзды, от былого гонора остался потерянный вид, не осознающий происходящего. По помещению разносится свистящий звук падения, приятно саднит кулак, и у Адриана заплывает взгляд. Внутренне сетует: левая плохо поставлена, оппонент хоть и расселся болванчиком, но не упал.       Его хватают сзади, слишком неожиданно заламывая. Задней мыслью удаётся понять: Нино и Алья, вот тут-то первые. Они с усилием держат руки, ощущая пульсирующие в венах напряжение.       — Хватит, хватит, — кто-то повторяет над ухом.       Он смотрит на побитого придурка перед собой, на его тупую физиономию, таких никакие меры не исправят, их удел причинять страдания и подыгрывать Бражнику. Мелькают лица Маринетт, Леди Баг, пострадавших от акум, временно физически и навсегда психически, стоят виды разрушенного города, и чёрт бы с ним, но это обнулённый результат чужого труда, считай жизни десятков и сотен людей. Ким оклемается, придёт в себя, стерпит или попытается отомстить — неважно, главное, что продолжит быть ублюдком, отрывающимся на слабых. Кисть ощутила до жути и неестественного удовлетворения привычную, милую пустоту, кожа под кольцом горела, как исчезающие в столкновении с катаклизмом вещи, что-то щелкнуло. Рванув, Кот высвободился, устремившись к неприятелю. Никто не успел среагировать, ладонь сомкнулась на в моменте хрупкой шее, следуя энергии об пол ударилась голова. Прошла секунда, вторая, третья. Но ничего не случилось.       — Адриан! — Маринетт вскрикивает.       Оставался шаг... Нет, шаг сделан, просто вышла осечка. Оставался последний патрон, заряженный в барабан, последний и единственный — обязанный выстрелить. Когда-нибудь злополучный залп – он был в этом уверен – случится, оборвав существование героя Нуара, жизнь Адриана и убивающую любовь к миледи, ведь такова судьба чёрного кота — несчастье.       На Агреста набросились уже толпой, с напором стаскивая с избитого ученика, работая ни чуть не хуже ОМОНа, даже попытавшись связать руки. Он не сопротивлялся, но теперь, не имея веру в липовую покорность, ему не давали поблажек — ни шанса освободиться. Буравя потерянного обидчика, всё всматривался в шею, пока что-то тяжелое опускалось в желудок.       «Жаль или не жаль? Жаль или не жаль?» — шаловливо бегала мысль. ***       Парижу требовались его герои. Стоял ясный день, к обеду погода стала совсем тихой, сплошная благодать. По-особенному яркими казались копны зелёной листвы, становилось сладко от благоухания цветов. В чистом небе проплывали редкие облака, смотря на них, казалось, видишь мираж, слишком ненатуральный, будто компьютерный вид. Небольшой недосып терялся на фоне прекрасного дня, Адриан шёл, поражаясь, насколько искренне может улыбаться мелочам. Радовала необычная размеренность города, порхание бабочек и тишина, не похожая на обычное состояние мегаполиса. Город казался другим, притихшим, спокойным, отпустившим бесконечную спешку. Сердце не могло не трепетать.       Громко хлопнуло где-то у Марсова поля, там проходили строительные работы. Хлопки, помимо разрушения возникшего образа, считались вполне привычным явлением, но за долгое время у него развилось шестое чувство, и сейчас сыграло именно оно. Он носом чуял, что начался «рабочий» день.       Ближе к эпицентру звук сеял хаос, слишком масштабный даже для акум. Толпы буквально бежали прочь от места. Наблюдая с фонарного столпа за образовавшимся затором, Кот решил не пытаться выцепить кого-то, кто объяснит ситуацию. Вполне возможно, что все побежали, не имея представления от чего, просто повинуясь массовой панике и намëку в виде раздавшегося среди белого дня грома.       Перепрыгивая от дома к дому, чуть нагнувшись, рысью бежал по покрытым смолой крышам. На таком открытом пространстве получалось довольно вальяжно осуществлять перебежки и задействовать шест для различных маневров. Геройский телефон показывал на радаре лишь иконку Кота, Леди Баг пока не было видно. Людей становилось всё меньше, основная масса осталась позади, лишь опаздывающие единицы стремились покинуть место появления злодея, да бесстрашные зеваки робко смотрели вслед уходящему герою и в сторону опасности.       А посмотреть было на что –огромное облако пыли, кажется, в перемешку с дымом, поднималось над многоэтажками. Даже издали размах заставлял вздрогнуть. На тротуарах мелкой россыпью валялось выбитое волной стекло, в нём отражались блики полуденного солнца. Из оставленных в суете сбитых сумках и пакетах повысыпало содержимое, растаскиваемое ветром на манер перекати-поля. На перекрёстке осталась привязанная к ограждению метро чья-то собака, тоскливо лающая на опустевшие окна. По обеим сторонам дороги стояли брошенные машины.       Когда проблема высокой плотности самоустранилась, Кот спустился, проходя вдоль оставленного транспорта, заглядывая внутрь через окна и открытые двери, проверяя, пусты ли авто. Со всех сторон выли сирены, доехать им получится нескоро.       Отправной точкой всего оказалась стройка, ныне представляющая чудом уцелевшие строительные леса, некоторую технику, огороженное под строительные отходы место, облако пыли и ряд сложившихся домов по соседству. Именно от них шёл дым, в обломках полыхало пламя. От желания броситься туда останавливал сбитый, лежащий аккурат перед развалинами знак «Аварийные здания! Ведутся строительные работы!» и порванная предупреждающая лента вокруг. Людей быть не должно. Самих работников тоже нигде не видно, разве что под обломками. Им поможет разве что супер-шанс.       Казавшаяся неестественной тишина прервалась громким криком из проулка. Жутко-надрывным, полным такой душераздирающей боли, что пробежавшие мурашки обдали холодком. Резко начавшись, вопль смолк на секунду и продолжился с новой силой, будто из человека живьём доставали внутренности. Недолгий простой шок действительно сумел сковать движения, но вот он уверенно бежит вперёд, на ходу проверяя, идёт ли Леди, и отмечая, что не получается держать руки ровно.       Под ногами звон, треск, тело бросается на крик с неоправданным стремлением, не страшась осколков. Сердце бьётся с тревогой, страшно увидеть наверняка ужасающею картину, но по прибытии нет ничего, кроме согнувшегося мужчины. Не тратя время, Нуар подскакивает к нему, спрашивая и аккуратно стараясь осмотреть возможные травмы:       — Вы в порядке? Что случилось?       — Я не хоте-е-е-е-ел, не хоте-е-е-е-ел... Не...       Замерев в растерянности, несколько раз попытался безрезультатно помочь ему встать.       — Что здесь случилось? Вы ранены? — он спросил с настойчивостью.       — Я тогда был глуп, видит Бог, совсем дурак, но, Боже... Боже, не хотел, видит Бог, не хотел...       — Успокойтесь, ну же. Я герой, помогите мне разобраться...       Мужчина поднял голову, заливаясь слезами; смотрел в лицо Адриана. Его раздражённые, красные глаза, будто разглядывали душу, выражая смесь чистого ужаса и чего-то, что всё сильней проступало в радужке. Давясь слезами, беззвучно шептал.       — Месье, — Кот отметил, что на нём повседневная одежда, скорее всего, прохожий.       Ему не дали продолжить. Неизвестный вдруг припал к земле, едва не расшибившись лбом. Адриан захотел выругаться на такого сложного свидетеля, но тот потянулся к его ногам и стал целовать носки обуви. Касался их всего на какой-то миг, точно боясь обжечься, но с рвением человека, хватающегося за последнею соломинку. Невнятно проговаривал подобие мантры, вслушиваться в слова не давал первичный шок. Собравшись, Кот отскочил на пару метров, испытывая больший испуг, чем когда шёл сюда.       — Да что вы!..       — Голубчик, видит Бог, голубчик, я же даже в храм, понимаете, в храм не мог... А они ведь... — из груди вырвался плач. — Миленький, прошу... Прошу вас... Прошу...       «Господь Всемогущий, — обращение к богу произошло скорей из-за постоянного упоминания его незнакомцем, — что за жуткая хрень тут творится?»       Напоминающий сумасшедшего продолжал лить слёзы. Пока Кот соображал, что можно ещё попытаться спросить, глаза упавшего на колени человека скользнули ему за спину, в тот же момент закричало шестое чувство. Развернувшись на пятках, Нуар разделил шест, бросив одну часть в вероятного противника. Предположение оказалось верным — поражëнный стоял позади. Навстречу шесту уже неслись две светящиеся сферы, белая и черная, с последней столкнулся шест, рассеяв её, после чего устремился в лицо нападающему. Белая угодила Адриану в грудь, выбив воздух. Попадание пришлось на левую половину, тело словно испытало удар током, единомоментно обмякнув от накатившей слабости. Левая рука безвольно повисла, слабо отзываясь на призывы мозга. Прозвучал вскрик — шест достиг цели.       Не размениваясь на пируэты, в целом передвигаясь с трудом, Кот схватил гражданского, той же рукой с помощью оставшейся части шеста отталкиваясь от земли. Некрасочное бегство, на пределе возможностей. Не сказать точно, какое расстояние удалось преодолеть, но сил хватило едва. Окружение плыло не шуточно, отпустив мужчину, кое-как добрался до стены, чтобы суметь опереться. Неглубокие, но продолжительные вдохи не позволяли набрать достаточное количество воздуха, на второй план ушли звуки. От взмокшего лба влагой пропитались волосы, всё застилало пеленой. Он хотел передохнуть, но рухнул у стены строительного магазина, не сумев толком устроиться.       Перед ним было небо. Стоял палёный запах. В голове повторялось глубокое «бубух», усиливаясь с каждой секундой пробуждения разума. Болела затекшая спина, что-то впилось в копчик, а загривок пропитался чем-то тёплым, будто запёкшимся. Онемение значительно тормозило тело, даже захотев вздрогнуть, вышло лишь незаметно пошевелить пальцами. Солнце перекатилось ближе к западу. Сколько времени прошло?       Нужно подняться — единственный вывод маячил в белом шуме слабости, сонливости и судорог. Подняться и идти, выполнять свою работу. Локти не слушались, приподнявшись над землей, с шумов рухнул обратно. Пусто. Как в начале дня: опустевшие улицы. Лучи по-прежнему согревали, но выглядевшая приросшей к асфальту спина пронизывалась самым настоящим морозом. Собрав волю, перекатился на бок, от мизинцев до плеч закололо. Оставался последний рывок — подняться. В ближайшем квартале не звучал даже вой сирен.       От резкого движение померк мир, но тьма быстро прошла. Сидячее неустойчивое положение вызывало сильнейшее потрясение, напоминая глубокий вдох свежего воздуха, возвращающий к привычной жизни. Первое, что оказалось перед ним — фигура в белом балахоне. Не прежняя акума.       «Я не могу встать, — факт возник с долей тоски, но больше полнился уже возникшим предвкушением продолжения, — костюм на мне, — если бы не внутренний беспорядок, то возможность использовать катаклизм вызвала бы широчайшую улыбку».       Начались небольшие односторонние гляделки, некто прятал глаза под капюшоном. Вокруг него расходилось слабое свечение, вовсе не вызывающие благоговейного трепета.       — Ты кто? — Адриан, не заметив, оскалился.       — Как мало у нас времени, как мало у тебя, — человек говорил трагически, с театральщиной, — надежды.       — Я тебе не дамся, — сквозь зубы прошипел, будто с упоением. — Котоклизм.       Неизвестный человек отвернулся в сторону, откуда пришёл Кот. Адриан сетовал на кошачий слух, в прямом смысле прослушавший и приближение, и само наличие врага. Нужно было покончить с ним, пока дело не приняло скверный оборот.             — Я боюсь, проблема не в том, что есть сейчас. Герой идёт праведной дорогой, но даже он может свернуть.       В раздавшемся грохоте задрожали окна, Кот вздрогнул.       — Что за?       — Когда-нибудь эти посевы разрушения дадут плоды. А до тех пор, каждому должно быть даровано спасение.       Закончив, человек посмотрел на героя перед ним. Черты лица казались знакомыми, но уже не имели значения. Сейчас всё закончится.       — Да что ты! — Нуар встал, чувствуя, как бросок отнимает последние, немногие силы.       — Леди Баг — Маринетт Дюпен-Чен.       Мир замер. В глотке застыл крик, в желудок провалилось что-то тяжелое, захотелось прокашляться. А потом пришло понимание — замер он, не мир.       «Глупость» — оборвано прозвучала попытка вразумления.       Несуразица — не более, но отчего-то ноги вросли в этот затвердевший мазут. Слова ударили не под дых, но с силой, с которой ранее никто не бил — совершенно наповал. Адриан упал на колени, поражëнная дрожью рука резко накренилась, обрушив мощь талисмана на дорожное покрытие. Его трясло.       — Что? — незнакомец молчал, смотря с теплотой и любовью. — Что?!       В следующий миг красное облако бабочек окутало его и он исчез вместе с супер-шансом.       Хотелось бросить в пустоту, вдогонку, новый возглас, очередной вопрос, но немота засела в груди. С ресниц упали первые слёзы. Адриан хотел закричать навзрыд, в нём перемешались долг и обязательства, любовь и ненависть, юность и детство, последняя жизнь кошки и спасение. От мыслей осталась зола недавно использованной силы.       Крик сотряс Париж.