О вредности.

К своей беременности Дима привыкал... тяжело.  Вернее, не совсем так – привык к той мысли, что он беременный, Дима довольно быстро.  Он ведь и обнаружил-то это не сразу – только на тринадцатой неделе, когда стал подозрительно часто бегать с утра в туалет. Сначала не обращал внимания – ну, бывает, траванулся чем-то, в столовке чем только не кормят, прости Господи. Но Август забил тревогу, когда нашёл его как-то обнимающимся с унитазом в отвратительно ранние пять утра, и, невзирая на вялые попытки протестовать, отвёз в больницу.  Там, в общем-то, оба и узнали о факте беременности. Дима был в шоке: с защитой они обычно не заморачивались, так как Август, по уверениям врачей и результатам всех исследований, был бесплоден. А тут такой… киндер сюрприз.  Август тоже был в шоке – он всех врачей заставил трижды перепроверить результаты. Пошёл бы, наверное, по четвёртому кругу, но уставший Дима привалился к его плечу головой и коротко сказал: “А я верю. Просто, знаешь, чудеса иногда происходят, Август. Ты же… хотел ребёнка”.  Дима тоже хотел – в теории и, наверное, сильно позже. У него ведь работа опасная, он ещё только карьеру начинает и вообще…  А тут ребёнок. Дочка, как сказали на следующем УЗИ.  Август обесточил тогда половину района, сам светясь, как рождественская гирлянда.  И от его счастья Дима и сам становился счастливее. Ребёнок так ребёнок – вопрос об аборте Дима не рассматривал совершенно, и не только из-за Августа, нет. Это ведь был… их ребёнок. Часть его самого, часть Августа – человека, которого он любил больше всех на свете.  И Дима ребёнка хотел. Искренне. Может, поэтому раньше не замечал очевидных фактов беременности: тошноты по утрам, выборочности в еде, того, что поправился…  В общем, да, привык Дима к простому факту своей беременности быстро.  Смириться с ним было куда сложнее.  Когда ты по жизни привык безрассудно бросаться навстречу любой опасности, привык не только на работе быть щитом для других людей, нелегко принять новую действительность – теперь ты отвечаешь не только за себя. Теперь ты хрупкий. И тебе самому нужна защита.  Так, по крайней мере, твердили все вокруг – и Дима был чертовски с этим не согласен.  Больше того – его это дико злило.  Дима не считал, что беременность сделала его слабее или тупее, что он с чем-то не справлялся только из-за своего положения. Дима, не стесняясь, рычал на Игоря из-за того, что тот отказывался брать его на опасные задания. Видите ли “Родной, тебе поберечься надо бы! Ты не переживай, преступники в Питере за 9 месяцев не переведутся”.  И Димино “Как будто они все враз переведутся, если я им тест с двумя полосками покажу!” не помогало: Громовское упрямство, родившееся вместе с ним самим из его козырька, невозможно было перебить даже яростными уверениями, что он всё может и со всем справится. Тот просто забирал все документы и уходил на допросы без него.  И, кажется, что желание доказать и Грому, и всем остальным, что он такой же, как раньше, на какое-то время перевесило здравый смысл. Ведь Дима даже беременный со своей работой справлялся и справлялся хорошо, пусть все вокруг пытались убедить его в обратном.  И он это доказал – выследил в одиночку маньяка, который убил трёх проституток только за последний месяц, лично провёл задержание.  То, что он при этом в больницу загремел с ножевым – дело житейское, почти привычное.  Было бы, если не ребёнок.  Нож полоснул по груди, оставив шрам – Август смотрел на него с таким ужасом и злостью, что Диме хотелось сжаться в клубочек, хотя он понимал, что злится Август вовсе не на него. Он храбрился, конечно: как только Август, весь растрёпанный и белый от волнения, прижимая ко рту маску, вбежал в палату, Дима улыбнулся, сказал беззаботно, мол, ничего не произошло, всё в порядке, я жив, и с малышкой тоже всё отлично – видишь, вот её УЗИ.  — Если тебе плевать на себя, плевать на меня, пожалуйста, подумай хотя бы о дочери, — каким-то безжизненным тоном прервал его тогда Август. Глаза его бегали по палате, словно не в состоянии ни на чём остановиться, он то и дело бросал нервные взгляды на Диму: на забинтованную голову (приложился о бетон), на порозовевшую повязку на голой груди, на живот – слава богу, невредимый, — Если бы нож прошёл ниже… Или глубже… — Не прошёл же! — прервал его Дима чуть раздражённо, — Я сотрудник полиции и это моя работа – защищать людей.  — А кто защитит тебя, Dima? — только и спросил Август. Стульчик для посетителей тихо скрипнул, когда он обессиленно опустился на него, — Когда я узнал, что ты в больнице, я… подумал самое страшное. Сегодня ты остался жив, а завтра…  — И завтра останусь, — прервал его Дима, хмурясь,— И послезавтра. Со мной ничего не случится.  Август выглядел таким усталым, что против воли Дима почувствовал укол вины. Срок был маленьким – почти четыре месяца – и Дима не считал, что должен сложить руки на колени и сидеть дома, как послушная женушка в золотой клетке. Но беспокойство Августа он понимал – тот и раньше за него боялся. Теперь бояться приходилось за двоих. Сердце кольнула лёгкая игла досады.  — Ну, вот такой я тебе достался, — Дима пожал плечами неловко, поморщившись от боли в груди, — Не сидится мне на месте, — и, преодолевая неловкое отчуждение, он потянулся к ладони Августа, чтобы сжать её в своей. На долю секунды ему показалось, что Август его мягко оттолкнёт, но тот лишь посмотрел на него каким-то больным взглядом и, откладывая маску в сторону, поднёс Димину ладонь к губам.  Димино запястье показалось ему ещё хрупче, чем обычно. А может, это всё был лишь больничный антураж и нервы.  — Причиняешь добро, наносишь справедливость… — пробормотал Август, прикрывая глаза.  Дима только вновь пожал плечами: сказать ему было нечего. Обезболивающие, кажется, наконец начинали действовать, потому что его нестерпимо клонило в сон. Не выпуская ладони Августа из своей, он сполз по подушкам ниже, закрывая глаза.  И лишь краем сознания услышал, как вновь скрипнул стульчик, почувствовал, как его лба коснулись горячие губы, опаляя проскочившей голубоватой искоркой.  — Спи, mi amor. Придётся мне побеспокоиться о том, чтобы ты себе не причинял вред. *** — То есть… вы меня отстраняете? — переспросил Дима с таким видом, словно подозревал, что внезапно оглох.  Прокопенко закряхтел виновато, пощипывая усы.  — Не отстранение это, Дубин, ну чего ж ты так рубишь-то с плеча, — поспешил повторить он, глядя на Диму с лёгкой жалостью, — Я решил тебя перевести пока в другой отдел. Временно. Пока… ну, сам понимаешь, — он кивнул выразительно на Димин живот, который пока даже и видно не было под мешковатой формой.  — Не понимаю, — отрезал Дима, скрещивая руки на груди, — Я не немощный, Фёдор Иванович. До седьмого месяца как минимум я смогу работать.  — Ты, Димк, хороший полицейский. Но такой иногда дурак, — Фёдор Иванович, отбросив формальности, поднялся на ноги внезапно. Подошёл к Диме, хмуря брови-гусеницы, — Переживает за тебя твой муж. А он, видишь ли, спонсирует новую программу обучения сотрудников. Так что спорить с ним, сам понимаешь…  Дима, чувствуя резкую вспышку злости, стиснул зубы. Ну конечно. Август-мать-его-ван-дер-Хольт всегда своего добивается.  — Значит, архив? — переспросил он сухо.  — Отдел делопроизводства и аналитики, — исправил его Прокопенко, — К тому же, личный кабинет тебе выделим. А потом, не боись, вернём тебя в следователи… если сам захочешь.   Дима только кивает сдержанно. Конечно, Фёдор Иванович здесь ни при чём: ему сказали, он выполняет.  О, Дима точно знал, кого стоит винить.  *** Ладони сжимались в кулаки сами собой. Дима честно старался вести диалог спокойно, но гормоны срывали башню, заставляя повышать голос всё сильнее.  Да и Август как будто бы совершенно его не слышал – все Димины аргументы о том, что он не будет лезть на рожон специально, что в следующий раз не пойдёт один задерживать преступника, разбивались о непробиваемое “Я боюсь тебя потерять”.  — Ты делаешь такое за моей спиной, а потом говоришь, что просто обо мне заботишься! Ты… Август, так нельзя! — Дима, всё ещё пытаясь воззвать к чужому здравому смыслу, стиснул зубы, стараясь сделать голос чуть тише. И так, кажется, вся прислуга сбежала с этажа: парой минут назад Дима кричал так, что звенели стёкла, — Ты знал, за кого выходишь замуж, ты знал, что я за человек. Так какого чёрта сейчас ты пытаешься меня исправить? — Я не исправляю тебя. Я беспокоюсь о тебе, о ребёнке. О том, чтобы вы дожили до родов, — голос Августа чуть глухой из-за маски, которую он прижимает к лицу. И спокойный до дрожи – словно Димины слова его не волнуют совершенно. Словно он всё себе давно решил в своей залакированной башке, и, что бы Дима не сказал, эффекта это никакого не вызовет.  Это злит до дрожи – умом Дима понимает, что это всё гормоны, что эмоции требуют выхода, что Август по-своему прав и что ему не всё равно, но…  — Ты. Меня. Не слышишь!  Импульсивная вспышка злости вырывается вскриком, звоном – Дима, схватив первую попавшуюся под руку статуэтку с полки, с силой бросает её об пол. Звук, с которым она разбивается на мелкие осколки, ошеломляет, заставляет застыть, шокировано глядя на то, что секундой ранее было смешной фигуркой собачки. А ведь милая была… кажется, они покупали её в Петергофе?...  На глаза сами собой набегают злые слёзы.  — Уборщицу сюда. Immediately, — коротко приказывает Август, нажимая на коммуникатор в ухе.  — Нет! Я сам, — Дима быстро опускается на пол. Пальцы подрагивают, пока он поднимает осколки фарфора один за другим.  — Подожди, Dima, ты же порежешься… — раздаются быстрые шаги – Август поднимается из-за стола, подходя к Диме, тут же садится на пол рядом с ним, — Я сам, если хочешь… — он тут же прерывается, когда видит, что Дима плачет. Лицо его приобретает какое-то беспомощное выражение – когда Дима просто кричал на него, было проще. К крикам он привык: отец только на повышенных тонах и “общался” с любимым сыном. — Dimochka, mi tesoro, это… ты из-за фигурки?  Дима мотает головой, стискивая в ладони осколки. Он чувствует по голосу Августа, по его растерянному взгляду, что он беспокоится за него, правда беспокоится – и это только расстраивает ещё сильнее, заставляя всхлипнуть глухо, опуская голову.  И он даже не сопротивляется, когда Август притягивает его в объятия, прижимая к своей груди.  Бессильная злость перерастает в отчаяние – Дима не понимает, не знает, почему он плачет, что ему ответить Августу, который шепчет что-то у его уха (“Что тебя расстроило?”, “Поговори со мной, Дима, пожалуйста”).  Осколки впиваются в ладонь до жара в коже. Дима и не замечает, что по руке течёт кровь.  — Ты меня запираешь, — выдыхает он тяжело, жмурясь до темноты в глазах. Чужое (родное) присутствие вроде и успокаивает привычно, а ещё заставляет всё внутри сжиматься от тревоги и страха. Дима не в силах сдержать слёзы, дрожит, словно в лихорадке, — Август, я чувствую себя, как в клетке. Ты не можешь диктовать мне, как мне жить и как работать, это не… так не пойдёт, слышишь? — Я не хочу тебя запирать, Dima, — выдыхает Август глухо. Прижимается отчаянно к макушке Димы губами, ловя чужую дрожь, — Но прошу тебя, давай пойдём на компромисс. Всё, что я прошу – год. Ты вернёшься к своему Грому, будешь бегать с ним по всему Санкт-Петербургу за преступниками. Но пока… — Август аккуратно опускает ладонь на Димин живот – пусть сам Дима считает, что четыре месяца – это не срок, живот уже видно, чувствуется, что там ребёнок, там новая хрупкая жизнь, и к ней нельзя относиться безответственно, — Mein Herz, умоляю, пойми меня. Ты… ты же знаешь, что я думал, что бесплоден. Что у меня не может быть детей. И это… — он с трепетом прижимает ладонь к Диминому животу, — Это чудо. И я боюсь, я так сильно боюсь каждый день, когда ты уходишь на работу. Дима вскидывается было, чтобы возразить, но Август его прерывает.  — Ты уже говорил, дай мне тоже объясниться, хорошо? Я знаю, что работа – это твоя жизнь. Иногда я думаю, что ты женат на ней больше, чем на мне, — по губам Августа проскакивает ироничная ухмылка. Он действительно знал, за кого выходил замуж. Знал, что его муж свою работу любит и с неё не уйдёт. Но сейчас… сейчас всё было по-другому, — Дима, я не прошу тебя уволиться, сидеть в четырёх стенах до конца жизни. Я прошу тебя поберечься ради ребёнка и ради себя. Пожалуйста. Я с ума сойду, если с вами что-то случится.  Дима в его руках дышит тяжело. Его всё ещё ощутимо трясёт, но он пытается, правда пытается Августа понять. И понимает отчасти, в общем-то – он сам за него временами беспокоится до ужаса.  Но понять не значит принять.  — Мы могли это обсудить вместе, Август. Когда ты ставишь меня в безвыходное положение, не оставляя никакого выбора – это не компромисс, — наконец выдыхает Дима негромко, отстраняясь, — Когда ты шантажируешь моих начальников, чтобы меня перевели в другой отдел – это не компромисс. Когда… — руки сами собой сжимаются в кулаки, и Дима шипит невольно, опуская взгляд вниз. А… вот почему так болела ладонь.  — Дима, у тебя кровь! — тут же замечает Август, вскакивая на ноги. Тут же щёлкает по коммуникатору, — Нужна аптечка и… — Не нужно, — отмахивается Дима, аккуратно поднимаясь на ноги. Под тапочками трещат осколки фарфора, — Я… давай поговорим завтра, хорошо? Мне надо всё обдумать. Я обработаю ладонь. Обещаю.  Август смотрит на него несколько секунд, словно оценивая состояние. Порез на ладони, кажется, и вправду несильный. А Дима выглядит так, будто смертельно устал.  — Хорошо, — наконец уступает он со вздохом. Отступает на шаг к столу, опираясь на него бедром, словно освобождая Диме больше личного пространства, — Но, пожалуйста, покажись врачу. Вдруг мелкие осколки застряли в руке.  — Хорошо, — эхом отзывается Дима, разворачиваясь к дверям. И уже у самого порога не удерживается от колкости, — Вот, что называется компромиссом, Август.  Дверь за ним закрывается с тихим стуком. Август смотрит остекленевшим взглядом ему вслед. Секунду, две. А потом, сорвавшись, швыряет об пол тяжелое пресс-папье.  К чёрту эти компромиссы.  *** Дима просыпается среди ночи рывком – вот он спал, а вот уже сидит на кровати, ошалело прислушиваясь к ощущениям. В комнате тихо – он в комнате один – только едва слышно тикают часы на стене.  Тик-так.  Толчок.  Рука машинально шарит по правой стороне кровати, чтобы наткнуться на холодную гладкую простыню. Ну конечно, Дима же ушёл демонстративно спать в гостевую спальню (уж чего-чего, а комнат в выпендрежном Хольтовском особняке было полно). Августа здесь не было, когда он, выплакавшись от души, уснул, сердитый на весь мир.  Дима замер, прислушиваясь к себе. Может быть, ему просто показалось?... Он даже почти не дышит, лишь сидит на постели, прижав ладонь к животу.  И вновь чувствует почти невесомое шевеление.  Дима подрывается с кровати так стремительно, что почти путается в одеяле и чуть не летит на пол носом вниз. Позабыв обо всех ссорах и их причинах, он бежит по особняку в поисках Августа – дом пустой, все давно спят, и, боже, уже наверное поздняя ночь, и Август тоже наверняка спит… Август находится в кабинете – из-под двери на пол полоской ложится желтоватый свет. Он не спит, роется в бумажках, и вид у него до ужаса усталый. Дима невольно чувствует укол совести – Август наверняка ждал, когда он вернётся в спальню.. а он не вернулся.  Но сейчас… сейчас это всё было неважно. Заметивший его в дверях Август пугается, кажется, невероятно, тут же вскакивая с места. Вид у Димы наверное забавный: он всклоченный со сна, а глаза у него круглые, как у совы.  — Что случилось, lieverd? — Август стремительно подходит к Диме, осматривая его внимательно, нет ли крови или ушибов или чего-то ещё, — Тебе плохо? Нужно вызвать врача? — Нет-нет! — мотает головой Дима возбуждённо, — Потрогай! — и, схватив Августа за руку, Дима тянет его ладонь к своему животу. Замирает, вновь прислушиваясь к ощущениям.  И улыбается до одури счастливо, когда уже они оба чувствуют очередной толчок – сильнее предыдущих, будто малышка ждала возможности “поздороваться” с обоими родителями. Лицо Августа выглядит до того ошарашенным, что Дима смеётся звонко, не сдержавшись. — Baby duwt! God, het is zijn eerste zet! Het gebeurt echt, ik ben… — бормочет Август, от волнения переходя на родной голландский. Он поглаживает Димин живот нежно и бережно, как самую большую драгоценность в мире.  — Я не понимаю, Август, — ещё громче смеётся Дима. Внутри пузырится эйфорическое счастье, переполняет его. Первые движения! И так рано! Можно подумать, что кроха стремилась родителей помирить, от того так активно зашевелилась.  — Я люблю тебя, — выдыхает ван дер Хольт, безумным вихрем на Диму набрасываясь. Подхватывая его на руки, начиная целовать, куда придётся: в нос, в щёки, в лоб, в улыбающиеся губы, а Дима только отбивается шутливо, подставляя лицо.  И, наверное, только тогда к Диме приходит это осознание – ценность той маленькой жизни, которая в нем растёт. Не только для самого себя, но и для Августа, который и не надеялся стать отцом. Который и правда сойдёт с ума, если с ними что-то случится.  Дима не мог себе представить мир без Августа, но очень хорошо представлял, что сделает с Августом мир без него.  А потому, засыпая вместе с мужем в их спальне (Август даже во сне накрывал ладонями Димин живот, словно пытаясь уберечь их от всего на свете), Дима дал себе обещание: он не будет лезть на рожон. И, если для этого придётся посидеть над бумажками – что ж, пусть будет так. Хорошо.  Это, конечно, не означало, что он смирился полностью, но определённые плюсы в своём положении он нашёл.  Отдельный кабинет позволял иногда расслабиться: открыть окно, чтобы подышать воздухом (сомнительной свежести, но лучше, чем затхлость участка), походить по комнатке, если ноги совсем затекли, или закинуть их на маленький пуфик под столом. До туалета теперь было гораздо ближе, чем от его конторки в общем зале, а туда Дима наведывался каждый час стабильно.   Игорь, правда, всё ещё раздражал своей настойчивой грубоватой заботой: заглядывал постоянно, спрашивал, надо ли чего, но брать с собой отказывался наотрез.  Впрочем, и остальные коллеги из отдела порой перебарщивали с попытками помочь.  Да правда, он что, совсем никчёмный? Когда даже Ксюша Зайцева оттеснила его с прохода, чтобы поднять вместо него канистру с водой для кулера, Дима чуть не лопнул от злости.  А потом, когда Дима пытался поднять коробку с материалами, чтобы отнести её в архив, его прихватило от боли в спине. Коробка упала на пол, бумаги разлетелись по кабинету, а сам Дима осел на пол, держась за живот.  Кажется, он и впрямь стал слабее. Эмоции требовали выхода, и Дима, запираясь в туалетной кабинке (на стене кто-то нацарапал “Гром – лох”, и сейчас Дима готов был достать спиртовой маркер и написать рядом “+1”), ревел, как идиот, злясь на себя из-за этого ещё сильнее. Теперь он просто сидел в кабинете, перебирая бумажки. Утешал себя, что, в конце концов, свой, отдельный кабинет – это не так уж плохо. Весь предыдущий месяц его тошнило от парфюма Цветкова, который словно бы обливался им каждое утро, а ведь обоняние обострилось настолько, что даже малейший запах громовской шавермы мог заставить его бежать в туалет, зеленея на ходу.  А так… тихо, спокойно. Никто не бесит. Только он и бумаги с фотками расчленёнки, под которые Дима закусывал блинами с картошкой.  Новообретённые пищевые привычки Диму то пугали, то смешили. Сначала он смеялся с маминых историй о том, как она ела кильку в томате вместе со сгущенкой, когда носила Веру, а потом сам будил Августа ночью, виноватым шёпотом объясняя, что очень-очень хочет чебуреков. И крыжовниковое варенье. Да, именно крыжовниковое. Нет, не посылай никого, привези сам. Пожалуйста? Этот свой странный загон – чтобы Август что-то делал для него сам – Дима вообще возвёл в абсолют во время беременности. Неделе, кажется, на семнадцатой его вообще выворачивало от любой еды, которую готовил не Август. Первые пару дней это было просто невыносимо – ему приносили самую вкусную еду, а он через пару часов блевал ей в туалете, рыдая от перенапряжения.  И только когда Август, отчаявшись, сам приготовил ему что-то до глупого простое – макароны с курицей, кажется – Дима смог нормально поесть, заставив облегчённо выдохнуть не только их двоих, но и штат докторов и поваров, которые не спали вместе с ними, ища способ его накормить.  Ну и, в общем-то, так и повелось.  Дима, правда, иногда сам не понимал, что он хочет: в одну секунду он просил пирог, но, когда Август его приносил, грустно возил вилкой по тарелке, размазывая еду, а затем требовал мясо с картошкой. Август даже не вздыхал – только целовал его в макушку и просил подождать немного. Дима потом всё равно ревел – от того, что Август такой чудесный. И на себя за эту эмоциональность злился. Август вообще обращался с ним, словно с редкой вазой династии Мин – он и раньше-то Диму оберегал, словно дракон сокровище, а тут с его беременностью развернулся на всю катушку. Местами это было мило. Местами сильно раздражало.  Вот как сейчас.  Они целовались – и это было потрясающе.  В комнате стоял приятный полумрак, нарушаемый лишь развешанными Димой гирляндами.  Дима устроился у Августа на коленях, поглаживая кончиками пальцев шрамы на его спине. Крепкие ладони Августа поглаживали его по бёдрам, задирали широкую футболку (Дима украл её у самого Августа, полюбив ужасно ходить в его вещах). В животе ленивым электрическим комом заворочалось нарастающее возбуждение, становясь всё сильнее от жарких поцелуев и касаний. Дима застонал коротко, откидывая голову, когда горячие губы прижались к его подбородку и спустились вниз по шее, пятная кожу влажными следами. Горячо. От чужого дыхания на влажной коже, от прикосновений, от всего на свете – кружило голову так, словно он был пьян. Дима сжал пальцы на чужих плечах крепче и, слегка приподнявшись, толкнулся вперёд, вжимаясь задницей в бёдра Августа.  Который вдруг… отстранился. — Прости, mi tesoro, я забыл о встрече… инвесторы…. — пробормотал Август абсолютно неубедительно, ссаживая Диму на кровать. Поцеловал его в лоб дежурно (“Как покойника” – пронеслось у Димы в голове). И ушёл.  А Дима остался на кровати один, хлопать глазами в невыразимом удивлении и досаде.  — И что это было? — спросил Дима сам себя, заглядывая в зеркало – словно отражение могло предоставить ему все ответы. Но в отражении был только он сам, растрепанный, с зацелованными губами, и… даже в этой просторной футболке были видны округлые очертания живота. Шестой месяц, как-никак.  Но ведь не может быть дело в животе, верно? Это же их ребенок! Да, Дима, может, и потолстел слегка, но он не думал, что это будет для Августа проблемой.  Не будет же, верно?... Собственные мысли показались глупыми, и Дима поспешил от них отмахнуться. Август любит его любым, любит их будущую малышку – он доказывал это сотни раз.  И всё же… странная ситуация отложилась где-то на подкорке обидой и неуверенностью в себе.  А потом – повторилась вновь. И ещё раз, и ещё.  Они целовались, и Дима вроде как чувствовал, что они оба хотят большего… но на этом всё. И каждый раз это было отвратительно ошеломляюще – то, с какой скоростью Август сбегал от него, порой придумывая настолько идиотские оправдания, что, кажется, даже сам в них не верил.  А Дима смотрел на себя в зеркало всё с большим недовольством, находя всё новые недостатки. Складки на боку, круглое лицо, бёдра, щёки эти… И каждый раз всё более неохотно тянулся с поцелуем, зная, что Август опять от него сбежит.  Конечно, Август не скажет сам напрямую, что он, Дима, ему противен. Он слишком для такого вежлив. Он просто будет избегать его прикосновений.  Потому что он, Дима, теперь толстый и некрасивый. Настолько, что даже его собственный супруг его не хочет. Любит, конечно – Август заботился о нём, переживал – Дима не мог в этом сомневаться.  Просто, ну… он теперь не хочет его в том самом плане.  Такое бывает, правда? И Дима перестал пытаться.  Август, кажется, был абсолютно доволен таким положением событий – он целовал его в макушку или в лоб, дежурно, словно бы даже без эмоций. Приобнимал иногда за плечи. Держал за руки. Гладил живот – и глаза его светились любовью. К Диме или, наверное, больше к малышке. А Диме хотелось-хотелось-хотелось его касаться. Хотелось, чтобы и Август его коснулся тоже – обнял крепко, поцеловал, сжал его бёдра в своих ладонях – чёрт, да у них секса не было, кажется, с тех пор как Август о Диминой беременности узнал! И плевать, что сначала был ужасный токсикоз, сейчас-то всё в порядке!   Но Август к нему не притрагивался, и Дима только впивался ногтями в ладони до белых следов и сворачивался на кровати в клубок. А потом запирался в ванной, пытаясь сам растянуть себя пальцами. Разрядка почти не приносила удовольствия – только ещё большее опустошение и осознание собственной никчёмности.  — Lieverd, ты какой-то грустный, — произносит мягко Август, глядя на Диму так заботливо, что его тошнит, — Всё хорошо? Может, хочется чего-то?... “Чтобы я не был тебе противен” – хочется ответить Диме.  Но он только отмахивается, помешивая ложкой чай.  — Знаю, что тебя порадует, — Август расплывается в улыбке и щёлкает по коммуникатору указательным пальцем, — Несите, — приказывает он коротко.  Дима смотрит на него без особого интереса. Всё, что могло бы его порадовать, уже находится здесь. И не обращает на него никакого внимания.  — Ты уже на шестом месяце, mijn liefste, — голос Августа чуть подрагивает от воодушевления, — Это мой… маленький gift. For you, — как всегда, от волнения он срывается на другие языки – милая привычка, — Я сделал его сам. Но Дима не может умиляться, он только бросает быстрый взгляд на свой живот.  Да… он помнит, что он уже на шестом месяце. Забудешь тут.  Когда двери столовой открываются и один из кухонных помощников ввозит большой торт на тележке, Дима только дёргает уголком губ.  — Красивый, — произносит он, пытаясь придать лицу хоть немного радостное выражение. Август ведь готовил его сам, старался.  — И очень вкусный, уверен, тебе понравится, — светится в улыбке Август, взмахом руки отпуская прислугу и вставая, чтобы отрезать кусок торта сам, — Здесь ничего из того, что врачи не рекомендовали есть.  Дима давит в себе раздражение. Как будто он и так недостаточно толстый! Малышка изнутри толкается, словно недовольная таким самоуничижительным мыслям. Вдох-выдох. Дима на секунду прикрывает глаза.  Он и сам себе не нравится – что уж говорить об Августе. Это нормально, так?  И, в конце концов, хуже не будет. Он съест крошечный кусок, просто чтобы Августа порадовать. И всё же всё его мнимое спокойствие летит коту под хвост, когда Август ставит перед ним тарелку с огромным куском торта. Дима сверлит его взглядом – тонна крема, воздушный бисквит – и внезапно чувствует резкую вспышку злости.  — Да какой мне торт, Август? Я и так страшный и толстый, ты даже смотреть на меня не можешь! — Дима дёргает рукой раздражённо, вскакивает, и, неловко задев тарелку с тортом, скидывает её на пол.  Дима даже среагировать не успевает – только следит взглядом, как красивый и наверняка вкусный торт, который Август делал для него сам, расплывается по паркету уродливой кляксой.  Нет. Нет-нет-нет. Ну почему он может всё только рушить? Дима вскидывает на Августа взгляд – тот смотрит на пятно, которое пять секунд назад было красивым тортом, и выглядит удивлённым и расстроенным одновременно.  Он всё испортил.  Дима моргает один раз, второй, застыв на месте. На глаза сами собой набегают злые слёзы, горло перехватывает. Коротко выдохнув, Дима бросается к дверям, собираясь сбежать из столовой – от Августа, от самого себя. Да к чёрту это всё. Август, конечно же, не позволяет – вскакивает вслед за Димой, ловит его за руку, прижимает к столу. Вид у него встревоженный, непонимающий.  — Dimochka, что ты… почему… You are so beautiful to me, hoe kun je dat zeggen? — бормочет он взволнованно, путаясь в языках. Дима отворачивается, не давая ему заглянуть в его лицо, но Август ловит его за подбородок, поворачивая к себе, и, кажется, волнуется ещё больше, видя на Диминых щеках мокрые дорожки, — Sunshine, ты самый красивый, самый привлекательный мужчина, которого я знаю. И ты ведь… ты не толстый, you are carrying a baby! — Вот именно! — психует Дима, пытаясь вырваться из чужих крепких рук – но Август держит его, прижав к столу. Кажется, без разговора всё же не сбежать, — Я ношу ребёнка! И ты меня теперь не хочешь! Понятно, почему, с таким-то пузом! — Дима позволяет себе уничижительный смешок, отводя взгляд. Собственные слова, произнесённые вслух, кажутся дикими, особенно когда он читает написанное на лице Августа огромными буквами непонимание.  — Mi amor, я всегда хочу тебя, конечно же, хочу, — невзирая на Димино сопротивление (не всерьёз, впрочем, если бы Дима захотел выбраться из объятий – он бы это сделал), Август притягивает его к себе ближе, целуя в макушку. И приглушает голос, заставляя Диму ненадолго перестать возиться в его руках, прислушиваясь, — Да я от одних поцелуев завожусь, как мальчишка. Ты такой соблазнительный, если бы ты только знал… И животик у тебя вовсе не большой. Он просто adorable, очень тебе идет. Чужой чуть хрипловатый голос забирается в уши, и Дима трясёт головой, словно сбрасывая наваждение. Упирается руками в грудь Августа, смотрит на него, нахмурившись.  — Ты… ты тоже хотел меня? Всё это время? И… почему тогда сбегал?  В Димину голову закрадывается смутное подозрение – кажется, его умный супруг что-то надумал в своей слишком умной голове и как обычно решил все за них двоих. Если он сейчас скажет что-то ещё о… — Не хотел тебе навредить, — тут же подтверждает все его мысли Август, поджимая губы виновато.  Дима застывает на месте, словно прибитый к полу.  Огромная волна злости накрывает его, словно цунами.  То есть… то есть он накручивал себя, загонялся, почти возненавидел своё отражение, а Август, чёрт его дери, ван дер Хольт, просто снова решил окружить его своей гиперзаботой? Дима словно со стороны видит, как губы Августа шевелятся – он говорит что-то ещё о том, что не всегда может себя контролировать и очень боится причинить вред, но Дима не слушает и не слышит: гул крови в ушах заглушает его глупые слова.   Руки действуют сами собой – Дима, заметив стоящий рядом столик с тортом, тянется к нему. Зачерпывает одним движением приторно-сладкую даже на вид массу в ладонь, поднимается на носочки и от души впечатывает в лицо Августа кусок торта. На лице Августа застывает непередаваемое выражение ошеломления. Видеть, как потёки крема стекают по точёным скулам – это одно из восхитительных ощущений за последний месяц. Пожалуй, Дима зарисует это и повесит в рамку.  — Ни один из врачей из тех, у кого мы были, не говорил о том, что секс может хоть как-то навредить ребёнку! — чеканит Дима. Глаза его всё ещё слегка мокрые, но сверкают уже от злости.  Он! Надумал себе не пойми что! А Август, видите ли, заботился, чёрт его дери! — Я мог ударить вас током, mi tesoro, — выдыхает Август виновато, словно пытаясь Диму разжалобить, — Ты же знаешь, как я переживаю о тебе и о малышке, и… Разжалобить Диму не так просто – он взвивается только сильнее, слыша чужие невнятные оправдания.  Переживает он! Как будто он, Дима, не переживал вовсе! — Да я не верю, что ты можешь нам навредить! Ты просто! Упрямый, эгоистичный!... Видя, как Дима распаляется всё больше, и, кажется, тянется за новым куском торта, Август решает заткнуть его проверенным способом.  Его губы прижимаются порывисто к Диминым губам, прерывая яростную отповедь, мажут их кремом от торта.  На долгие секунды это действительно, кажется, помогает – Дима замирает, слегка шевелит губами, молчит, конечно же – сердитый монолог сложно продолжать, когда тебя целуют.  Но затем отмирает – подаётся вперёд и больно кусает Августа за губу. Сверкает сердито глазами, отпрянув – не на того напал! — Scheisse! — тут же с шипением отстраняется Август, глядя на Диму с удивлением пополам с каким-то странным весельем. Прикладывает медленно кончики пальцев к губам и смотрит на них. На подушечках остаётся кровь. Август слизывает её с губ быстрым жестом. Димино сердце ухает куда-то вниз, когда он, проследив за кончиком чужого языка, мелькнувшим между губ, машинально облизывает губы сам, чувствуя солёный вкус крови и сладкий крем. И правда вкусно… Глухое напряжение раскручивается в животе пружиной.    Дима поднимает взгляд выше, и видит, как Август на него смотрит. Как взгляд его темнеет, цепляясь за белые разводы крема на кончике его носа и у уголка губ.  Время растягивается в невыносимо долгие секунды, пока Август тянется вперёд, смахивая кончиком пальца крем с Диминых губ.  И смотрит всё так же. Как будто Дима – самое красивое, что он когда-либо видел.  Дима сглатывает напряжённо. Теперь, пожалуй, ему верилось, что Август его хочет.  И всё же Дима вскидывает подбородок, сверкает рассерженно глазами, как разъярённый кот, только что хвостом не виляет.  И сам рвётся вперёд, за новым поцелуем, когда Август рывком стаскивает с него очки. Вжимается в чужие губы с каким-то остервенением, кусает вновь, чувствуя на языке вкус крови – только в этот раз Август не отстраняется, а кусает его в ответ. Толкается в рот языком, нависая сверху, и Дима жмётся ближе, впивается пальцами в чужие предплечья, пытаясь вплавить в себя, впечатать, не отпустить. Чтобы вот так – близко до дрожи, ловя губами чужое дыхание. Их движения рваные, голодные – Дима дрожит от малейшего прикосновения, по которым он так истосковался.  Горячие руки сжимают мимолётно его бедра, скользят выше, заставляя вжиматься в Августа, зарываются в волосы на затылке, запрокидывая его голову. И Дима не отстаёт – скользит по груди Августа ладонями, сжимая пальцы, оставляет светлые следы от ногтей. Сдерживаться не хочется совершенно.  Август подхватывает Диму под бёдра, поднимая рывком, и тут же опускает на стол. Дима шарит руками за собой, не обращая внимания на звон сыплющейся на пол посуды, залезает рывками на стол глубже, и, раздвигая ноги, тут же притягивает Августа к себе ближе за затылок, впиваясь в его губы новым поцелуем. Под ногой Августа что-то хрустит, ломаясь с треском – кажется, коммуникатор, выскочивший из уха – но им обоим плевать.  — Если ты и сейчас… посмеешь куда-то уйти… — с угрозой выдыхает Дима, когда Август, разорвав поцелуй, склоняется ниже, покрывая влажными укусами выгнутую шею. Жар разгорается внутри, собираясь комом в самом низу живота.  — Никуда не уйду, — тёмные пряди мажут Диму по подбородку, когда Август мотает головой, словно подтверждая свои слова и вжимается новым колючим поцелуем в его шею, — Я больше не…  — Молчи, — мотает головой Дима, жмурясь как-то совсем по-детски: словам он не поверит, ему нужны действия. Сейчас только так.  И Август это понимает – оставляет над ключицей тёмный след, смыкая зубы на коже, скользит по отметке языком – Дима потом будет трогать её, рассматривать, и ещё десятки других, которые Август на нём оставит.  Прижимается ближе, скользит руками по Диминым бёдрам, с восторгом ощущая, как они проминаются под его пальцами. Диму было и раньше трогать одно удовольствие, сплошные твёрдые мышцы, но сейчас как-то по-особенному. Внутри вспыхивает острое чувство вины, когда Август понимает, что из-за него Дима считал себя непривлекательным и, Mein Gott, некрасивым. Он, среди всех людей!... И это после того, как Август долго и упорно доказывал ему, что Дима потрясающий, самый красивый, что он его любит…  Иногда, Август признавал это честно, он бывал полным идиотом.  Август отстраняется совсем ненамного, оставляя ладони на чужих бёдрах. Поглаживает их, показывая, что он здесь, он рядом.  — Ты восхитительный, — искренне произносит он, склоняясь к Диминым губам и оставляя на них лёгкий поцелуй. Дима только поджимает губы, хмурится едва заметно. Августу понадобится больше, чем просто слова, но у них ещё много времени, — Как ты меня хочешь, mijn schat? — спрашивает он мягко, заглядывая Диме в глаза.  — Хочу тебя в себе. Как угодно, — коротко отвечает Дима, отворачиваясь. Внутри всё ещё что-то царапает. Шепчет, что он недостаточно красивый. Что Август его не хочет, что он его просто заставил, что…  Видя, как меняется его лицо, Август мягко ловит Диму за подбородок, вновь поворачивая к себе. И целует, вкладывая в поцелуй всю свою нежность.  — Не отворачивайся, meine Liebe. Смотри, как сильно я тебя хочу. Какой ты восхитительный.  Ладони Августа с нажимом скользят вверх по бёдрам, когда он тянет Диму на себя, прижимая ближе.  И, когда Димин животик упруго прижимается к его прессу, в голове проскакивает глупое "И я лишал себя этого несколько месяцев?". Это ощущается так… правильно.  Видимо, что-то такое отражается и в его глазах, потому что Дима выдыхает коротко и откидывает голову. Губы его вздрагивают трогательно – у Августа кончики пальцев подрагивают от желания его поцеловать.  И он не видит ни единой причины этого не делать.  Пара секунд уходит на то, чтобы стянуть с Димы просторную футболку – Август отшвыривает её на пол, тут же вновь склоняясь к Диминой шее.  Горячие губы пятнают кожу следами – Август пытается сдерживаться, но Дима вплетает пальцы в его волосы, прижимает к себе ближе. Шепчет тихо “Сильнее, Август, пожалуйста…”.  И Август отпускает себя – цепляет зубами сильнее, срывая с Диминых губ приглушенные всхлипы, с пошлым хлюпаньем втягивает жадно кожу в рот, прижимает ближе. Августу мало-мало-мало касаний, поцелуев.  Мало Димы.  Руки подрагивают – Август пытается погладить Диму везде одновременно, сносит своим напором. Скользит по бокам, по бёдрам, вжимая Диму в себя, гладит грудь – нисколько не увеличившуюся в размерах, но все ещё восхитительную – проводит мягко по давно затянувшемуся шраму. Пальцы вздрагивают невольно от навязчивых воспоминаний.  Дима и сам не отстаёт – требовательно прижимает к себе Августа за затылок, обвивает бёдра своими ногами, потираясь давно вставшим членом о бедро Августа через ткань штанов. И стонет так, что у Августа звенит в ушах.  Рваная цепочка поцелуев спускается от ключиц до груди, оставляя тёмные отметки.  Дима чувствует, как его кроет, чувствует, что голова кружится, а дыхания не хватает отчаянно – он хватает ртом воздух, почти задыхается, когда Август обхватывает губами его сосок.  А ещё Дима чувствует, что Август сдерживается.  Он дёргает Августа к себе за ворот халата, держащийся на плечах на одном честном слове, и выдыхает прямо в губы: — Не сдерживайся, не смей. Я не хрустальный.  Вновь впиваясь поцелуем в губы Августа, Дима сам не нежничает, нарочно цепляя зубами недавний укус.  Вот так. Он такой же, как и раньше, особое обращение ему не нужно.  На губах расплывается солёный привкус крови, но Диме плевать – он втягивает в рот прокушенную губу, заставляя Августа хрипло застонать в поцелуй. Скользит языком в его рот, целует властно. Когда Август отстраняется, губы у него алые, припухшие. И абсолютное восхищение в искрящемся взгляде.  Жалящие поцелуи ощутимо касаются кожи – Август, наконец, отбрасывает в сторону осторожность, давая Диме то, чего он хочет.  Крепко сжимает пальцами восхитительно мягкие бёдра, скользит языком по тёмным отметкам на груди.  И Дима стонет сбивчиво, когда чувствует смыкающиеся на его соске острые зубы и вместе с этим тонкие пальцы, сжимающиеся на другом соске.  Его размазывает по столу, выгибает. Глаза смотрят куда-то вперёд, но ничего не видят, кроме искр перед глазами – в самом буквальном смысле, потому что позвоночник Августа мерцает яркими голубыми вспышками.  Это он, Дима, так на него влияет. Даже если он… вот такой.  — Красивый. Восхитительный, — шепчет Август, словно читая его мысли. Скользит острым кончиком языка по ареоле соска, выписывая ему одному известные узоры, продолжает что-то шептать – на испанском или французском, не разобрать. Но уши Димы жаром опаляет всё равно – пусть он не понимает значение, но хорошо понимает посыл.  И почти верит.  Возбуждение натягивает ткань домашних штанов, и, вслепую протянув ладонь куда-то вниз, Дима опускает ладонь на чужой пах, чувствуя, что Август возбуждён не меньше него.  — Я хочу кончить… с тобой внутри, — выдыхает Дима, массируя член Августа в ладони. Нехитрые действия срывают с губ Августа хриплый вздох – он приподнимается рывком, вновь впиваясь в губы Димы своими.  “Я тоже очень, очень, очень тебя хочу” — звенит у Димы в ушах вязкий шёпот.  — Ложись на бок, — просит коротко Август, наконец оторвавшись от Диминых покрасневших губ, и, заметив его непонимающий взгляд, поясняет,— Я читал, так будет удобнее и безопаснее.  "Читал он, чтоб его, — ворчит Дима про себя, пока аккуратно переворачивается, поддерживаемый чужими сильными руками. Посуда жалобно звенит, когда они в четыре руки расталкивают её подальше по столу, — А на практике применить никак не мог! Теоретик грёбаный!"  Впрочем, все лишние мысли выбивает из головы, когда Август тянет с его бедер мягкие домашние штаны вместе с бельем. И закидывает его ногу себе на плечо.  Дима приподнимается на локте неловко, оглядывается со смущением. Только сейчас его догоняет понимание того, что они, чёрт подери, в столовой, куда может войти кто угодно. Не зайдёт, конечно, без приказа Августа, но всё же… вдруг их застанут… вот так?  Эта мысль, наверное, не должна заводить ещё больше.  Да плевать.  А вот вид собственного несовершенного тела не заводит совсем. Да и Августа, наверное, тоже, иначе почему он медлит…  — У нас нет смазки, — слышит Дима негромкий голос Августа, который, словно не в силах от него оторваться, покрывает лёгкими поцелуями внутреннюю сторону его бёдер. — Тебе будет больно, у нас давно ничего не было, и… — Всё нормально, — Дима, откидывая из головы абсолютно лишние сейчас самоуничижительные мысли, тянется вперёд, чтобы перехватить ладонь Августа.  Легкий поцелуй опускается на ребро ладони, на костяшки, на кончики пальцев.  А потом, разомкнув губы, Дима втягивает пальцы Августа в рот. Щёки невольно вспыхивают, когда Дима видит, как Август смотрит на него – на то, как Дима старательно скользит языком между пальцами, покрывая их слюной, на то, как пальцы до самых костяшек исчезают в горячем влажном рту.  Взгляд Августа совсем тёмный, когда он склоняется ниже, и, когда Дима в очередной раз втягивает пальцы в рот, он толкает их глубже, заставляя Диму коротко всхлипнуть.  А потом ещё раз, и ещё – просто, чтобы вспомнить, как послушно Дима умеет принимать. Как ему это нравится.  Ниточка слюны тянется от Диминых губ до чужих пальцев, когда Август наконец убирает ладонь.  Он тут же заменяет пальцы своим языком, целуя Диму так, что у него перехватывает дыхание.  Ладонь опускается ниже, между Диминых ног, скользит мимолётно по расселине между ягодиц, чтобы самым кончиком пальца толкнуться внутрь… не встретив сопротивления.  — Ты растягивал себя? — спрашивает Август хрипло. Голос его подрагивает от возбуждения, пока мокрые от слюны пальцы массируют колечко мышц, не торопясь проникать внутрь, — Сам?... Дима хмурится едва заметно, отводит глаза.  — Что мне ещё оставалось делать, если мой муж мной пренебрегал, — фыркает он, вскидывая подбородок.  Август проглатывает рвущиеся с губ извинения – Диме они сейчас не нужны – и плавно толкается внутрь сразу двумя пальцами. Тихий стон, срывающийся с Диминых губ, звучит красивее любой музыки.  — Сделаешь это потом ещё раз? Передо мной, — спрашивает он тихо, склоняясь к Диминому уху, — Хочу посмотреть. Хочу вылизать тебя, пока ты растягиваешь себя пальцами...  По Диминому телу прокатывается дрожь – от чужих ли слов, от пальцев, умело его растягивающих – не разобрать.  — Посмотрим… на твоё поведение, — находит в себе силы выдохнуть он, жмурясь. И коротко стонет, когда согнутые внутри пальцы мажут по простате.  Ухмылку Августа Дима не видит, но чувствует её на своей коже вместе с очередным поцелуем.  — О… тогда я очень постараюсь, — мурчит Август, цепляя зубами оставленный им на чужой коже след.  Чтобы сделать его ещё ярче, заметнее. Чтобы Диму отметить со всех сторон, чтобы видно было, что он Августу принадлежит. Как и Август ему, в общем-то.  Пусть Дима и просил не нежничать, Август просто не может – он растягивает Диму долго, тщательно, отвлекая его мягкими поцелуями, касаниями и укусами. Старается не слишком сильно давить на живот, пусть чувствовать его под своими ладонями так восхитительно, что словами не передать.  Дима отзывчивый и чувствительный, Дима, наконец, дорвался. Он стонет звонко, не сдерживаясь, вздрагивает под прикосновениями, пытается вскидывать бёдра навстречу трём, нет, уже четырём пальцам.  И до дрожи хочет большего.  И пусть любые попытки сказать что-то более осознанное, чем “Август, пожалуйста” срываются с губ стоном и невнятным скулёжем с очередным толчком пальцев прямо по простате, Дима всё же наконец получает то, чего хотел.  К растянутому колечку мышц прижимается влажная от естественной смазки и слюны головка члена (перед этим Дима тщательно вылизал ладонь Августа, почти сходя с ума от тёмных искорок в его глазах). — Я вхожу, mijn liefje, — предупреждает Август сбивчиво. Внизу живота сворачивается наэлектризованная пружина, и Августу кажется, что он готов кончить только от того, что видит Диму, распластанного под ним – вот такого стонущего, потерявшегося абсолютно в удовольствии.  Безумно красивого.  — Хорошо, только… помедленнее, — хрипло просит Дима, пряча покрасневшее, взмокшее лицо в сгибе локтя.  Август только кивает, поудобнее перехватывая Димину ногу на своём плече.  Твёрдая ладонь на бедре, придерживающая, направляющая, слегка заземляет. Дима сосредотачивается на том, чтобы дышать ровно, пока член Августа мягкими, аккуратными толчками проталкивается внутрь.  Живот слегка мешает, но Дима кое-как опускает одну ладонь вниз, обхватывая свой член. Поглаживает его в такт плавным толчкам.  И выдыхает протяжно, когда бёдра Августа шлёпают о его собственные.  Август нависает над ним сверху – он внутри целиком и полностью, и это хорошо, наконец-то так хорошо.  Диме плевать: гормоны это, тоска по любимому человеку, который давно не прикасался к нему вот так – ему до дрожи нравится чувствовать Августа в себе. В голове эйфорическими вспышками движется туман, когда Дима аккуратно подаётся назад, чтобы тут же рваным толком вскинуть бёдра, заставляя Августа хрипло выдохнуть сквозь зубы.  — Двигайся, — почти требует Дима, приподнимаясь на локте. Смотрит на Августа чуть помутневшими глазами, щурится, чтобы лучше разглядеть его лицо. Обожание, на нём написанное, заставляет Диму порозоветь, — Двигайся, — повторяет он, отводя взгляд.  И Август двигается. Начинает с медленных толчков – почти выходит, с оттяжкой толкается вперёд, заставляя Диму стонать протяжно. Дрожащая ладонь на члене движется в такт – медленно вверх, обвести кончиками пальцев головку. Вниз, скользнуть на потяжелевшие яйца, оттягивая их в сторону.  Август смотрит на Диму – нет, любуется неприкрыто. На то, как выгибается его шея, когда он трогательно жмурится, откидывая голову. На то, как движется его живот. Как он трогает себя, как наслаждается происходящим.  Диму бы сейчас зацеловать целиком и полностью – но не дотянуться, и Август лишь покрывает поцелуями, искрящимися током, чужие бёдра и колени.  Возбуждение нарастает, Август, будучи не в силах сдержаться под Димиными требовательными взглядами, толкается всё быстрее. И Дима захлёбывается стонами, слыша, как в ушах звенят собственный скулёж, хриплое дыхание Августа, пошлые шлепки бёдрами о бёдра.  Этого всего кажется слишком – а ещё иррационально недостаточно.  Августа ему никогда не будет достаточно.  — Ты такой красивый… — ладонь Августа лежит на Димином животе, придерживая. Гладит трепетно, в противовес рваным, почти жёстким толчкам, — Тебе так идет беременность… — губы Августа прижимаются к Диминому колену, и Диме приходится напрячь все силы, чтобы разобрать вязкий шёпот, кажется, льющийся прямо в уши, — Вот бы держать тебя так вечно… Наполнять раз за разом, пока ты не выносишь нашу малышку, а потом делать это снова, снова и снова, чтобы мы были связаны всегда.  Дима мотает головой, срываясь на скулёж – низкий, хрипловатый голос Августа пробегается электрическими мурашками по телу. Что за совершеннейшую пошлость несёт этот невозможный человек, и почему, чёрт возьми, Диму так сильно возбуждают его слова…  Он лишь стонет звонко, когда Август, отстраняясь, впивается влажным поцелуем в его бедро, оставляя на бледной коже очередной след.  Электричество лижет пальцы, словно послушный пес – Август стряхивает разряд на пол, тут же снова впиваясь пальцами в Димино мягкое бедро. Толчки всё быстрее, всё резче, и Дима так хорошо сжимает его, задыхаясь от стонов, что Август чувствует: он скоро кончит.  И когда Дима тянет его пальцы в рот, скользя по рваным голубым искрам своим языком, Август кончает позорно быстро – крепко вцепляется в Димино бедро свободной рукой, чувствуя, как Дима под ним дрожит в оргазме.  Язык слегка немеет от тока, но Диме плевать – он (наконец-то!) чувствует себя восхитительно оттраханным. Мысли лёгкие, как воздушный шарик, наполненный гелием. И пусть ему всё ещё хочется избить как следует Августа подушкой и провести ему лекцию о гипертрофированной заботе, которая только вредит, он милостиво решает отложить это на потом.  Август не выходит из него и это… приятно. Более чем. Дима вспоминает всё, что Август шептал ему на ухо, резкими толчками двигаясь внутри, и щёки невольно опаляет румянцем.  Рука невольно ложится на живот, поглаживая его в уже привычном жесте, и сплетается с ладонью Августа. Тот сжимает легко его пальцы своими.  — Ya lyublu tebya, mi amor. Больше всего на свете, — шепчет он, склоняясь к Диминому животу. Дима чувствует, как влажный язык проходится по коже, слизывая белёсые потёки, но смущаться сил уже нет – он только откидывается полностью на стол, прикрывая глаза.  Внезапно раздаётся короткий стук в дверь. И, не успевает Дима среагировать, как Отто, явно обеспокоенный тем, что его боссы не отвечают уже долгое время, заглядывает в столовую. — Господин ван дер Хольт, Dmitriy, у вас здесь все в порядке?... — начинает он спокойно и застывает на пороге. Глаза его медленно, комично округляются, а заснеженные гусеницы бровей ползут всё выше вверх. Дима представляет, какая картинка перед ним предстаёт – оба взлохмаченные, покрытые кремом и остатками торта, у Августа припухшие губы и засохшие потёки крови на подбородке, длинные полосы на груди, у Димы россыпь тёмных засосов на шее и плечах. Стол вообще похож на поле битвы, на полу валяются остатки торта и осколки какой-то посуды. И Дима, кажется, впервые видит на невозмутимом лице Отто настолько охуевшее – по-другому не скажешь – выражение.  — Всё восхитительно, — спокойно, словно ничего не произошло, кивает Август, — Отто, закрой дверь с той стороны, por favor. — Pizdec, — выдаёт коротко Отто и тут же делает шаг назад, захлопывая за собой дверь.  Раздаётся громкий смех – Дима, не сдержавшись, хохочет, закрывая руками лицо. — Wonder, мне кажется, придется дать Отто премию. За вредность. — Твою? — уточняет Август насмешливо. И, поднявшись чуть выше, трепетно целует Димин живот.  — Твою! — угрожающе приподнимается на локте Дима, — Тебе ещё придется мне доказывать, что я красивый! И пусть голос его звучит шутливо, глубоко внутри он всё ещё переживает. Долгие недели самобичевания не вывести вот так просто по щелчку – Диме хочется верить в чужую искренность, правда, хочется, но…  Август чувствует это. Его тёмные глаза полны сожаления, когда он прижимается щекой к Диминому животу.  — Ты восхитительно красивый, mi tesoro. Готов доказывать это вечно. И до бесконечности извиняться, — Август оставляет последний трепетный поцелуй на Димином животе и поднимается, притягивая Диму в объятия, — Готов стоять перед тобой на коленях хоть всю ночь. Что насчет второго раунда?... Ладонь Августа аккуратно ложится на живот – и, когда малышка толкается внезапно, губы его расплываются в нежнейшей из улыбок. Он целует Диму в висок и шепчет мягко что-то на голландском.  Диме не нужен переводчик, чтобы понять Августа.  И чтобы почти поверить. Рука его мягко ложится на чужую макушку, перебирает волосы, доставая из них кусочки бисквита. Губы сами собой растягиваются в ответной улыбке. — Сначала отнеси меня в душ, — требует он, чувствуя, что имеет полное моральное право сейчас немного повредничать.  И, когда Август подхватывает его на руки, накидывая ему на плечи свой перепачканный халат, Дима только устраивается поудобнее, обнимая его за шею. И совсем не переживает о том, что он тяжёлый. Да, пожалуй, к своему положению он привыкнет. И к вредности, может быть, тоже.