Русалка

«Не ходите на болота, там русалка», «Не ходите на болота, она утопит вас» — так говорят все жители с тех пор, как главу деревни — Господина Мракса — нашли бездыханным среди грязной липкой тины. Себастьяна слова напуганных односельчан не волнуют. Под покровом ночи, с пышным венком полевых цветов, ничуть не хуже тех, что плетут девицы на Ивана Купала, он бесстрашно ступает прямиком в лес. Ни хруст веток, ни уханье сов, ни далёкий волчий вой не пугают его. Сама луна освещает ему путь. Всё дальше и дальше — в бурелом, где ноги вязнут в вечно влажной почве, в ночной холод, что пробирает до костей. И так, пока он не доходит до своей цели. Пока не слышит тихое, незамысловатое напевание старой песенки, знакомой с детства. Забытая всеми топь, что прежде была прудом. Сейчас об этом месте помнят лишь светлячки, да Себастьян. Гнилые доски маленького самодельного мостика скрипят под весом, когда тот, подобно девицам в поисках суженых, склоняется, чтобы спустить венок, вмиг проглоченный мутными жадными водами. Напевание прекращается. Наступает тишина. А в следующее мгновение на поверхность вновь всплывают полевые цветы, венчающие русую макушку. Кожа поднявшегося из трясины бледна, как берёзова кора, а на тонких синюшных губах нежная улыбка. Ему всегда нравились цветы. — Здравствуй, Оминис, — с болью в сердце выдыхает Себастьян юноше, одетому в белое. Совсем молодому юноше. Не постаревшему ни на день, выглядящему точно так же, как в ночь своего исчезновения. — Здравствуй, — едва различимо средь шелеста листвы слышится в ответ. Раньше он был разговорчивее. Себастьян шире в плечах и выше на голову, поэтому, когда худая, бледная рука появляется из тёмного омута, он хватается за неё, без проблем помогая возлюбленному вылезти из болота. Оминису никогда не нравилось быть в воде. Зрелище того, как он с умиротворённым видом плавает среди трясины, разрывает Себастьяну сердце. Невыносимо видеть его тут. Неспособного покинуть это место. Конечно, он пытался забрать русого юношу с собой — однажды подхватил на руки, подобно невесте, и побежал. Сначала тот сопротивлялся, а потом и вовсе истошно закричал, будто ему дико больно. Пришлось вернуться. Изящные пальцы тянут за штанину и приглашающе хлопают по мостику рядом. Хлипкие доски надрывно скрипят под их двойным весом. Втайне Себастьян надеется, что однажды те не выдержат, рухнут вместе с ним, погрузив в голодную трясину. Интересно, надеется ли на то же самое Оминис? В свете луны он особенно красив. Его мокрая, длинная и идеально белая — слишком чистая для здешней гадкой водицы — ночная рубаха липнет к телу, выгодно подчёркивая силуэт и затвердевшие соски. Себастьян заставляет себя отвести взгляд. Рассказывает прижавшемуся к нему Оминису деревенские сплетни, а тот понятливо кивает и иногда посмеивается. Но юноше это быстро наскучивает. Босые ступни, до этого лишь опущенные в воду, задорно болтаются, игриво расплёскивая во все стороны болотную муть. Он ложится на траву, бесстыдно раздвинув ноги и высоко задрав ночную рубаху, напоминающую платье. Таким Оминис никогда не был. Но это всё, что есть у Себастьяна, поэтому он сжимает бледное, мертвенно-холодное колено, пристраиваясь между бёдер. Закрывает глаза, и, как вчера, видит ту ночь и тот день, что случились годы назад. Как во мраке они украткой тискались на сеновале. Как в один момент Оминис, одетый в эту же ночную рубаху, испуганно встрепенулся и слепо смотрел затуманенными глазами куда-то за плечо, сказав, что тут кто-то есть, и как сам Себастьян успокаивал возлюбленного, уверяя, что то был лишь ветер, а не его родня. Как они поцеловались на прощанье через открытое окно, в которое минутой ранее он помогал влезть Оминису. Как на следующее утро Господин Мракс объявил об исчезновении младшего сына. И как тот сразу предложил начать поиски с лесного пруда. Где среди камышовых зарослей было грязно-белое… — Себа-астьян, — несдержанно стонет под ним Оминис, скрещивая за спиной ноги и хватаясь за спавший с головы пышный венок. Затуманенные глаза закатываются в удовольствии. И Себастьян, со всей горечью, послушно целует его. Своего утопленного возлюбленного. Свою русалку.