La saleté

Подушечки пальцев касаются холодной обнаженной кожи. Она бы выглядела белее фарфора, если б не пестрая палитра садин и синяков, опрокинутая на стройное тело. Картина, написанная кровью, но недостойная выставки ни в одной художественной галерее. Потому что он не для лишних глаз. Неприятная шероховатость перчаток скользит по старым шрамам, оглаживая выпуклые рубцы на торсе. Безразличие к каждому из них мелькает на лице в промежутках между отвращением. Совершенно неважно откуда они и сколько боли причинили, важно только то, что они портят это, и так до боли жалкое, тело. Пальцы скользят ниже, заостряя свой интерес на открытых ранах. Беззащитный. Ногти проникают под кожу, окрашивая белоснежную ткань в алый, вызывая у носителя увечий болезненный стон, почти оглушительный, раздающийся эхом по всему лазарету. До неприличия громкий и это раздражает. Стены впитывают его в себя, не позволяя покинуть помещение и привлечь к себе хоть каплю излишнего внимания любопытных сторонников. Источник звуков, нарушающий привычную для слуха бальзамировщика тишину, лежит покорно, не позволяя себе извиваться под руками садиста, безжалостно давящего на яркие синяки. Их хочется оголять раз за разом, видя как стыдливо краснеют щёки, как неловко закусывается губа и как невинно убегает взгляд от серых глаз. Ложь. Спектакль одного актёра. Противная маска невинности, которую Эзоп готов срывать каждый раз, пока юноша сам не приползет к нему на коленях, умоляя о большем, откидывая в сторону этот бред про платоническую любовь и смерть в один день. Если он умрет, то только от рук Карла, захлебнувшись в собственной крови, когда надоест. Но сейчас он здесь, живой и до безумия невыносимый. Илая хочется унизить, нанести еще столько же увечий, кинуть под себя, как дворняжку, за каждую садину, нанесенную не рукой одержимого собственника. Снова грубо уткнуть его лицо в жёсткую больничную койку, лишь бы спрятать в белых наволочках эту осточертевшую ухмылку и заглушить стоны. Нет, Эзоп не наслаждается происходящим. Он испытывает отвращение. Оно оседает горечью на языке, как кофеин, неприятно вяжет во рту, как самая дикая жажда под палящим солнцем пустыни. Хочется вырвать себе язык, чтобы избавиться от этого чувства. Да так, чтобы с корнем и без анестезии, голыми руками, может это спасет его от необъяснимого желания снова стать жертвой филематологии. И он подается этому желанию, вместо того, чтобы вонзить себе или ему ближайший скальпель под самые рёбра. Карл сжимает чужие, а может уже и родные, запястья, притягивая к себе физически изнывающее тело. Плевать ему хотелось на добровольные поцелуи и ласки. Губы увязли в принужденом поцелуе, замечая ответную, немного неуверенную реакцию в ответ, будто это первый поцелуй, а не тысячный. Они играют на странном контрасте: Кларк целует мягко, едва влажными губами, припухшими то ли от привычки кусать их, то ли от количества таких сплетений между ними; Эзоп - полная противоположность, поцелуй грубый и жадный, как последний вдох, губы сухие и ощущаются как наждачка, протирающая уста парнера до дыр. У Илая особый вкус, непонятный даже самому Карлу, иначе бы он бросил затею целовать его так часто, вернув его к той детской позиции, которую он твердил. "Поцелуи только по любви", как же, скажи это кому-нибудь другому, но не тому мужчине, под которым извиваешься, как восемнадцатилетний мальчишка, теряющий девственность. Именно этим он не похож на других. Сладкий, с тонкими нотками пряностей и яблочным послевкусием, которое хочется слизывать язык и примыкать ко рту снова, надеясь почувствовать это вновь. Без угрызения совести каждый раз поникать языком внутрь, а потом уходить по-английски, бросая неодобрительный взгляд на парня. А самому еще сутки не брать воды и еды в рот, чтобы сохранить этот вкус, чтобы не забыть, каков его поцелуй. Но это все сейчас неважно, не так важно, как тело, лежащие под ним. Карл отрывается от губ, невольно усмехаясь без улыбки, замечая, как Илай еще несколько секунд пытается тянуться вслед за ним, не желая прерывать поцелуй, даже если кончится воздух. Лишь бы не отпускать его. Жалкое зрелище, но почему-то вызывает где-то глубоко укол вины, но тут же заглушает его животным желанием, когда окровавленные пальцы снова сжимают чужие бедра. Эзоп выпрямляется в спине, оценивая их положение коротким взглядом. Короткие волосы раскинулись по желтовато-серой больничной простыни, прилипая ко лбу, но не пряча эти глаза. Полузакрытые, глядящие в неизвестном для них самих направлении из под ресниц, затянутые пеленой, словно океан, затянутый туманом. Красивы, до мурашек красивы, но смотреть в них долго нельзя, иначе они станут смертью Карла. Медуза Горгона превращала в камни, а этот нахал сломает все бетонные стены, возведённые вокруг сердца Эзопа, если неосознанно пересечётся с ним взглядом еще раз, даже не зная, что бальзамировщик утопает в нем. Паршивец. Повторяет себе мужчина, пытаясь вернуть чувство отвращения, прижимаясь губами к шее, срывая еще один резкий вдох. Скользит по коже, оставляя влажную дорожку поверх собственных отметок. Которыми почему-то гордится, замечая, как незрячий поправляет воротник, пытаясь вспомнить, где именно Карл оставлял засос, чтобы спрятать его от лишних глаз. Тщетно, их видят абсолютно все, но не задают вопросов. —Эзоп. Едва слышный голос выводит из транса, заставляя себя остановиться под ключицей, раздражённо вздыхая. Илай дёргает рукой, все еще крепко стиснутой в хватке, почему-то этот жест становится понятен без слов. Бальзамировщик тянет его руку вверх, укладывая на свой затылок, отпуская, когда замечает довольную улыбку и почти слышит это "спасибо", но отключает сознание, стоит только пальцам зарыться в волосы. Пророк тянет ближе, ему редко разрешается проявлять инициативу, но всегда бывают исключения из правил, и он пользуется им, чтобы снова поцеловать. Рука хватает под коленкой, притягивая ближе, запрокидывая голень себе на спину, чтобы бедра приподнялись над кушеткой. Пальцы второй руки бессовестно сжимают ягодицы, вызывая стон прямо в губы, а заним и краткую просьбу: "пожалуйста". Ему не надо повторять дважды. Грубый захват рук в замок (хотя, признаться честно, ему до последнего не хотелось убирать руку Кларка со своего затылка) и юноша уже оказывается на животе, прижатый ладонями к металлическому изголовью, которое в последствии сжимает дрожащими пальцами. Ноги подгибаются в коленях, оценивая неудобство матраса теперь не только спиной. Но ему ли жаловаться, если брюки уже сползают вниз по бёдрам. Эзоп не жалет, что делает это только по-собачьи, иначе бы медлил, разглядывая лицо, залитое краской смущения, стыда и явного предвкушения. Идиот. Флакон, всегда хранящиеся в тумбочке, после нескольких неудачных попыток с использованием вазелина, щелкает в руках, ударяя запахом в ноздри. Эзоп ненавидит смазки с запахами, вкусами и прочим, но Илай настаивает, не понимая причины такой категоричности. Но Карл понимает, просто не хочет признавать. Признавать, что единственный запах, который хочет чувствовать во время секса - дешевый одеколон Илая, смешенный с потом и медикаментами, которыми, кажется, уже пропитан каждый сантиметр подтянутого тела. А Эзоп хочет пропитаться им. Втянуть в себе весь спектр ароматов, чтобы даже душ не мог вымыть из головы этого проклятого пророка, чтобы в воздухе оставался шлейф, отвлекающий от мёртвых тел и создающий иллюзию присутствия. Хочет, чтобы он был рядом хотя бы при закрытие глаз, но никогда себе в этом не признаётся. И поэтому сейчас грубо вводит палец, не снимая перчаток, впитавших в себя половину лубриканта. Громкий стон, больше похожий на испуганный визг, сопровождающийся тихим шипением, когда Илай закусывает губу. Он ненавидит громкие звуки, в особенности стоны, но Илая готов послушать, даже если вызывают отвращение и рвотные позывы от осознания своей порочности и глубины болота, которое его затягивает. Второй палец, чтобы растянуть, чтобы услышать еще один рваный вдох-выдох, а за ним ещё несколько, когда пальцы начинают двигаться, растягивая узкие стенки. Этого достаточно. Он не намерен уделять подготовке слишком много времени, чтобы не терять удовольствия от той боли, которую Кларк испытает с каждым толчком. Отсутствие пальцев вызывает дискомфорт, чувство опустошение преждевременного, только не приятного, а томительно мучительного. Но бальзамировщик не торопится, лишь лениво тянет молнию вниз, а сам смотрит на объект бессонницы. Мерзавец. И с этой мыслью Эзоп сжимает чужую талию, наклоняется ближе, целуя поясницу, довольствуясь удивлением от столь непривычной ласки. Утыкается в кожу горячим лбом, громко вздыхая, стараясь отогнать от себя подальше желание обнять его, развернуть и усадить на себя лицом к лицу, чтобы смотреть на эту красоту. Уродство. Не красоту, уродство. В подтверждение своих противоречий мыслей он тянет тело под себя, заставляя нетерпеливые бедра прижаться к паху, а сам кусает шею. Проводит языком по свежему укусу, прислушиваясь к сбитому дыханию и попыткам не скулить от боли. Илай ведет бёдрами, знает, что каждое его действие и каждый вздох - спусковой крючок для второго, одно движение и непременно будет выстрел в миллиметре от сердца. Рана еще долго будет болеть и кровоточить беспрерывно, заполняя собой все мысли. Чтобы она зажила нужно забыть. И Эзоп искренне старается стереть из памяти этот образ, но все бесполезно, он никогда не выкинет из головы синеву глаз, ласку рук, когда Кларк стоит позади, обнимая его за талию, и мягко кладёт голову на плечо, невесомо целуя шею. Эта нежность кажется правильной и неправильной одновременно. Его хочется оттолкнуть как можно дальше, засадить пространство вокруг себя тернистыми кустами, закрыть сердце в золотой клетке и бросить ключ через плечо в неизвестном направлении, чтобы никогда не найти его, лишь бы не отпирать дверцу вновь. И он бы непременно сделал так, если бы это имело смысл. Но он знает что Илай расцарапает шипами все руки в кровь, истерзает собственную душу, перетерпит к себе даже самое жестокое обращение, если сможет быть с ним. Лишь бы снова коснуться пальцами пепельных локонов, ощущая их только кончиками пальцев, по-детски глупо расстраиваясь, что не может видеть красоту собственными глазами. Но сейчас не о чувствах, сейчас об ощущениях. Карл почти забыл где они находятся, позволяя себе минутную слабость во время раздумий: губами прижимается к коже под мочкой уха и нежно целует, неразборчиво шепча комплимент. Илай сейчас не в том состоянии, чтобы прислушиваться и что-то понимать, но тембр голоса и прикосновения заставляют закрыть глаза, отдаваясь моменту с головой. Он рушится так же быстро, как начинался, когда ладонь бальзамировщика соскальзывает с талии, чтобы помочь себе опомниться и заодно напомнить Илаю, что секунду назад ничего не было. Конечно, он все ещё отвратителен. Разумеется, придурок. Эзоп входит не церемонясь, вырывая с губ громкий полу крик. По телу разливается боль, смешанная с тягучим удовольствием, сладким предвкушением и желанием прекратить, пальцы крепче сжимают холодный металл, выгибаясь в спине до неприличия пошло. Карл может и садист, но все еще человек, хоть и не признаёт, что дает Илаю время привыкнуть, пока "от скуки" ведет по пояснице, ощущая каждый позвонок, которым на самом деле восхищается за гранью дозволенного, будто прямо перед ним нечто божественное, дар небес. Он толкается резко, чтобы избавить себя от чувства, что слишком добр к нему, слишком открыто дает понять, что он не безразличен. И всё-таки прекрасен даже в такой позе. Он не черт, скорее дьявол - воплощение всех смертных грехов. И именно это заставляет двигаться быстрее, не в силах закрыть глаза и отключить разум, пока снизу звучат столь желанные стоны и мольбы продолжить. Влажный звук шлепков тел режет слух и одновременно удовлетворяет. Каждый секс, каждое прикосновение, каждое брошенное ими слово - сплошное противоречие, но почему оно дороже покоя, в нем чувств больше, чем в беспрерывной и нежной любви. Куда живее он себя чувствует, когда в нем бушует страсть, ненависть, обида за то, что он зажег потухшее, вопреки всем строгим наказам Эзопа никогда и ничего не испытывать. Карл грубо хватает за затылок, зарываясь пальцами в короткие волосы, безжалостно утыкая носом в простыню, вынуждая Илая отпустить изголовье и сжать простынь, пока он входит до конца. Каждый толчок заставляет стонать громко и непристойно, но чем ближе конец, тем больше хочется слышать эти звуки, останавливать дыхание, когда сквозь всхлипы слышится собственное имя. Эзопу горько от того факта, что после он не может воспринимать его ни с чьих губ, кроме тех, что манят каждый день, повторяя этот акт раз за разом. Даже сейчас, кончая с тяжёлым выдохом, впиваясь ногтями в нежную кожу, глядя на Кларка, как на единственное, что существует в этом мире, он не может сказать, что ему хватило. Не хватит и трех раз, чтобы избавиться от всех чувств, переполняющих грудь. И поэтому они день за днем отдаются друг другу целиком.