я бы отдал душу дьяволу, но...

Спазм сдавливает желудок, а на очередном крутом повороте, когда беретту (о чудо) вытаскивают из его рта, Мегуми сгибается на пополам, утыкаясь лбом в прорезиненный коврик. Руки болят от неудобной позы, наручники тесные, давят на запястья. Завтра на коже покажутся багровые обручи. /если завтра, конечно, будет/ Аромат дорогого салона, неоновая подсветка, все это бьет по нему со всех сторон. Пощечиной и наотмашь, больно и хлестко, так, что тянет зажмуриться и наконец прервать вереницу ада происходящего с ним по кругу. Ну… По крайней мере, могло бы быть и хуже. Его снова могли запереть в подвале на месяц, без еды и с жалкой плошкой воды в сутки. (Лирика и сладкие семнадцать, Мегуми не хочет помнить прошлое, так же, как Сатору не хочет знать будущее. Есть между ними кое-что схожее, как ни крути). Его тошнит одной желчью. Слюна пачкает подбородок и часть свободной футболки. Сукуна разглядывает его, как… зверька. Так смотрят на глупых щенков, что нассали на хозяйский ковер. Он скучающе вытирает ствол о край фушигуровой футболки и прячет в набедренную кобуру. Плотная темная ткань штанов обтягивает крупные мускулистые ляжки и бедра. Алый подсветки в лимузине цепляет взгляд. — Мне нужны мои вещи, — жемчужная россыпь слов по ковру. — Там, куда мы едем, уже все есть для твоей работы. — Мне нужен мой ноутбук, — хотя бы что-то, до этого психа нужно достучаться. Не будет ноутбука, не будет никакого взлома «Махораги». — И нужно сообщить опекуну, что я пропаду на месяц. Рёмен подпирает щеку кулаком, скучающе поправляет маску на половину лица (говорят, изуродованный лик последствие выстрела в голову. А кто-то говорит про ожог, что его пытали, заливая кипяток на половину лица. Есть версия с кислотой, что какой-то смертник плеснул в главу клана, как только тот занял свое место. На некоторые вопросы лучше не знать ответов, Мегуми правда не желает). Во взгляде мужчины скользит нечто надменное и насмешливое: — Давай, погавкай, пацан. Что еще интересного расскажешь? Мозг работает с утроенной силой, тачка и жизнь катятся прямиком в ад. Ему правда страшно. (Все идет по плану, но план не тот, Сукуну это не ебет, а Фушигуро… Фушигуро молится на исход лучше, чем пуля в голову). Ему страшно, но скорее не за себя, а за перспективу того, что может пойти по пизде из-за его принудительного отъезда. — Вы не хотите стычек с кланом Годжо. А моя пропажа точно вызовет вопросы и… — Позвонишь Шестиглазому, — ленивые льдинки слов. — Скажешь, что летишь на месяц в Сингапур взламывать базу данных для одной фирмы, конечно же это все при мне и на громкой связи. На этом все. (Оу, просто великолепный план, да вы гений, мистер. И про Сингапур, просто аплодисменты. Годжо Сатору туда въезд запрещен еще с бородатых годов — по неизвестной причине…) Блять. Блять. Бл… Лимузин тормозит. За окном мерцают знакомого вида фонари и накрапывает мелкая осенняя морось. Дверь тачки открывается, а мафиози одним движением головы кивает, мол, на выход. Перед носом мокрый асфальт, толика свежего воздуха и кусочек нормальности в виде родного подъезда. Крепкая мужская ладонь подхватывает Фушигуро за край футболки и тянет за собой на улицу. Его рывком ставят на ноги, удерживают, пока неспешно расстегивают наручники. Звон металла и щелчок снятого предохранителя, все до смешного ясно. Мол, без глупостей. — У тебя десять минут на сборы, — Сукуна плавно выходит из-за спины и толкает дулом в поясницу. — Время пошло. Что успеешь собрать, все твое. // В сумку летит почти вся техника, кроме двух основных компьютеров. Заметки, планшет рабочий, ноутбук, жесткий диск, наработки кодов для взломов. Одежда по мелочи, он надеется, что перочинный нож никто не заприметил в складках белья. Сукуна без особого интереса, в позе обманчивой расслабленности, оглядывает его комнату. Стучит пальцами по клетке с белым кроликом. Надо написать Цумики, чтобы забрала животное. Вода в поилке, корм, новый наполнитель в клетке… все не так уж плохо. Но Чейнсо тянет взять на руки, потискать напоследок, чмокнув в теплую мягкую макушку. К сожалению, такой роскоши у него нет. — У тебя еще две минуты, Зенин. Мегуми скучающе показывает укомплектованную дорожную сумку, в которой, если постараться, уместится и он сам целиком. Чейнсо принюхивается к рукам незнакомца, жмется холодным носиком к пальцам и нетерпеливо притопывает лапкой. — Можно сестре позвонить? Чтобы она за… Сукуна молча приподнимает клетку. — Забирай, — в рубине взгляда сверкает насмешка. — Я же не дикий зверь какой-то, Мегуми Зенин. Забирай животное и поехали. Конечно. Не дикий зверь. Ты хуже. Гораздо, гораздо, гораздо хуже. И гораздо страшнее любого хищника. (Сверххищник и поэтому ты лучшее и худшее, что могло случится. Шанс — один на миллион). Внутри отпускает пружину, а крысиные бега длинною в полгода наконец встают на стоп. Мегуми осторожно прижимает клетку с Чейнсо к груди. // Место куда, его привозят (с мешком на голове, естественно. Это не клише шпионского романа, они в мафиозном боевике — отсюда главный герой в беде по канону должен стараться унести ноги. Мегуми не главный герой. Скорее, тот самый второстепенный персонаж, что наживает на голову проблему, а потом судорожно ее решает). Мегуми знает, бегает он быстро, но прятаться в лесах Сербии пять лет после такого финта ушами — нет ни сил, ни желания. Сукуна может и сверххищник, который перегрызет ему глотку во сне, но с нюансом и поправками в духе «что» и «если». Поправки Фушигуро и секрет его долголетия — голова. Дурная во многих смыслах, но не в плане хакерства. Отсидится под крылом Рёмена пару недель, поиграет по его правилам, для вида даже «Махорагу» подольше повзламывает. Все из-под пера его — Мегуми — сумасшедшего семейства имеет не самую лучшую защиту. Там работы-то наверняка на день, не больше… Так вот. Мегуми планирует две недели поломать комедию, а потом благополучно вернуться к себе (а лучше к Сугуру, в культ, в тишину, несусветную глушь, где чудо, что ловит хоть какая-то сеть, а в идеале ‐ за границу, к Нанами — но это так, Американская мечта). Войну с кланом Годжо никто не развяжет, смех смехом, жопу его тоже никуда не продадут. Мегуми уверен. На рынке живого мяса, что бы там ни вещал мафиози — он уже не ликвид. Двадцать пять лет, рожей, может, и вышел, но запугать его и сделать пищащим пассивом — увольте, он плюнет ядом в первые секунды общения даже под транками. У него татуировки, тоже минус балл и тело взрослого мужчины. Его цена низка на рынке, все равно что у уличной проститутки в климаксе. Так вот… Машина наезжает на какие-то кочки, дорога сельская, разбитая, наверняка ближайший магазин, в лучшем случае, в пяти киллометрах отсюда. Чейнсо барабанит лапками в клетке, издает тревожные звуки. Ощущение чужого присутствия, крольчиха замолкает ненадолго, будто принюхивается к чужим рукам, что подносят к клетке. Иллюзорное тепло исчезает, а машина тормозит посреди чернеющей неизвестности. Мегуми обращается весь в слух. Напрягается, когда слышит щелчок открывающейся двери, а в нос бьет аромат травы, скошенной перед дождем. Мешок стягивают грубым жестом, а серая хмарь неизвестности ослепляет привыкшие к тьме глаза. Фушигуро требуются непростительно долгие секунды, чтобы проморгаться и наконец оглядеться. Утренняя сырость, туманные дали, кованые ворота. Он вертит головой, пытаясь впитать все вокруг, как губка, если изучить все достаточно долго, то можно слиться с этой местностью и стать единым целым. Хотя бы на две недели. — Идем, — колеса шуршат по гравию, неизвестный за рулем гонит машину на стоянку. Воображение подкидывает яркие всполохи картин перед носом, мол, там в гараже мазерати, феррари и бугатти, стоят ровно в рядок, вместе с уродским лимузином. Ноги делают шаги по инерции вслед за мафиози. Особняк — холодное кирпичное нечто. Внебрачное дитя рококо и цыганского барокко (вычурность, будто его строил не один человек, а сразу три и у всех был разный вкус). Особняк мертвый внутри, неблагодарный и видно по нему разве что одно. Живет тут, даст бог, два с половиной человека, не учитывая приходящую прислугу. Сукуна это гнездо держит для виду. А может чисто для расслабона. Свозит сюда ненужные вещи. Или вещи, которые лучше спрятать на виду, чем усиленно маскировать, что их у него нет. Облачко пара вырывается изо рта. На улице заметно похолодало, Чейнсо стучит лапками и негромко пищит, явно намекая, что долгая дорога ее утомила, и на руки крольчиха хочет со страшной силой. Фушигуро переступает порог и вертит головой. Валять дурака он умеет лет с семи, когда батя окончательно ушел за хлебом, а хорошую мину при плохой игре надо строить перед дядей с пушкой. Особенно, если этот дядя хочет вас с сестрой увезти в неизвестном направлении. Мегс к тому времени неплохо мухлевал с кредитками и списывал небольшие суммы с чужих ворованных карт. Не ахти что, но на аренду мотелей хватало и на ужин из доставки тоже. Ладно. Лирика жизни. Крутая лестница, полы с подогревом, бархат ковров, дорогие вазы, стеллажи книг, картины… это что, Ван Гог? Если репродукция, то мазки выглядят очень даже схоже с оригиналом. — Порассматриваешь интерьер после, — Сукуна ждет его на последней ступеньке лестницы ведущей в неизвестность. — Давай, Зенин, шевели… — Фушигуро, — перехватывая клетку с крольчихой и сумку с вещами поудобнее, негромко роняет парень. Рёмен продолжает его одаривать этим снисходительным взглядом, с которым обычно смотришь на солнечных детей. Смесь жалости, умиления и чего-то еще. Мегуми думает, что такие как Сукуна играют на эмоциях. Гето же играет. А у него черный пояс по притворству и удостоверение культиста психопата в карманах хаори. — Фушигуро, — опасное, темное, голодное. Он пробует его фамилию на вкус, хотя Сукуне она точно известна. — Напишу это на твоей клейме, когда буду продавать каннибалам с черного рынка. Поднимайся уже. Как мило. Каннибалы. Уже не сексуальное рабство. // Комната как комната. Идеал интерьерной монашки. Зато монитор неплохой и, в целом, компьютер мощный. На вебке на столе точно стоит следящая программа, наверняка live шоу Трумана из этой комнаты будет транслироваться мафиози на телефон. Клетка с Чейнсо отправляется на свободный стол рядом с кроватью. — А пр… Он затыкается на полуслове, когда жар чужого тела обдает его. Разница в их с Сукуной габаритах очевидна, как божий день. Горячая широкая грудь прижимается к крыльям лопаток. Крупные ладони в кожаных перчатках по бокам от бедер упираются в стол, преграждая любые попытки к выходу. — Сейчас, Мегуми Фушигуро, — перелив музыки ветра перед бурей. Где-то в дали поднимается ураган. — Ты для наглядности взломаешь для меня пару сайтов. — Решили устроить тест-драйв? — Мегуми смотрит в смутное дымчатое отражение их с Сукуной в широком окне. — Умненький и тихий, значит – сработаемся, — резюмирует мужчина довольным хищником. — Не люблю брать котов в мешке, Фушигуро. Так что, будь добр, разомни пальчики и покажи, на что способен, иначе… Чейнсо в клетке раскидывает наполнитель и тот рассыпается по стерильно белому столу. Кролик грызет прутья передними зубами и мерцает красненькими умными глазками. — Черный рынок я… помню, — под толстовку демонстративно забирается чужая рука. Ощупывает, оглаживает и очерчивает выделяющиеся кубики пресса и торчащие ребра. Смешок цепляет ножом нежное местечко за ухом. — Сначала использую тебя сам, потом уже на рынок. Работай, мальчик. // ошибка. Повтор. ошибка. Его лучший вирус говорит, что не может справиться… с этим? «Махорага», насмешка над человечеством и Мегуми в первую очередь. Фушигуро проводит языком по зубам и продолжает жевать круассан с лососем. Завтрак — второй его в этом особняке, как всегда одинокий. Невидимая прислуга приносит все за стол в районе восьми утра, проблема Мегуми, если он спускается позже. Рёмен такой же призрак здесь. По утрам и вечерам слышен лай собак, но собак не видно. Ни одной живой души, только шорох вещей, иногда посуды. Вход на кухню закрыт. Интересно. Так вот. ошибка. Зеленые цифры, вереница кода, Мегуми сменяет вторую программу для взлома. Интересно… Творение Наобито. Старикан мог всем поднасрать, создав нечто, что может унести на дно этот корабль. Ломай голову, не ломай над этим «панеглифом», ответ все равно не получишь раньше двухтысячной главы. Фушигуро сгибает одну ногу под себя, рефлекторно стучит пальцами по флешке. Как будто это поможет ей лучше работать… Вдох. Выдох. Кофе на столе остывает, а глаза побаливают. План говно, надо было ехать в Сербию, мысли кислым потоком отравляют завтрак и внутренности. Доедать круассан не хочется. — Спасибо, — безэмоционально роняет парень в утреннюю тишину. Будто молчание может быть ответом, он соскальзывает со стула и подхватывает ноутбук на руки. Сайты от Сукуны были задачкой на нехер делать, пять минут - и все готово, защита нулевая, замучить их… кхм… смешно. Все рухнуло с шумом карточного домика. Ноги утопают в мягкости ковра, тишина давит на мозг, хочется заползти обратно в отведенную ему комнату и проспать до следующего пришествия. Желательно больше никогда не попадать под руку к психам. Хотя все лучше, чем разгневанный мозжечок… Но это так. Причины нервного срыва и беспричинная усталость в виде мешков под глазами. // Его задача – продержаться под юбкой Сукуны, пока Кенни не перебесится. Да, рискованно и да, тупо, Мегуми знает, план сомнительный от начала и до самого конца, он тонет в неизвестности чужой головы, и от и до зависит от решения Сукуны терпеть его с месяц. А то и больше (хотя ладно, и не такие крепкие орешки ломаются). Он про «Махорагу», если что. Но если говорить на чистоту… Фушигуро закидывает руки за голову. План на троечку. Но все идет, как надо. // Ну, почти… // Ураумэ становится сюрпризом. Хотя, если формулировать мысль точнее, ее появление из ниоткуда, будто из тени, становится катализатором мыслей о том, что у стен есть уши и ножи. Которые упираются в глотку, стоит ляпнуть или сделать что-то не так. — Тебе не нравится моя стряпня? Мегуми смаргивает тревогу в чашку с чаем. — Нет. — "Нет, не нравится» или «нет, нравится»? — У нее короткие снежно белые волосы, мягкие пряди каре, причудливый рисунок алой краской по волосам, трепещущие ресницы и пустой взгляд. Кукла. Одна из тех, что стоит за витриной магазина, и ты ее не трогаешь. — Нравится. ошибка. Да чтоб тебя, Наобито Зенин, и все твои проклятые секреты! Мегуми сглатывает и осторожно тянется за чаем, поднося чашку к губам. Главное - вести себя как обычно, даже в ситуации клинического абсурда. За окном мелькают фары проезжающей машины, шорох гравия, хлопок двери. Женщина в белом поварском кителе хмыкает и разворачивается на пятках, пропадая в стороне кухни. Фушигуро прикрывает ноутбук, на всякий случай. Знать, кого именно принесло на порог вечером, не хочется. Как и что именно выбесило повара. На всякий случай Мегуми доедает все ризотто с тарелки. // Сукуна лениво закуривает и гоняет облако сизого дыма, чуть ослабляя ворот рубашки, расстегивает ее, демонстрируя вязь татуировки, что скрывается за вырезом ткани. Чернь скользит причудливым геометрическим узором, что именно это значит… вопрос на миллион, но на некоторые вопросы лучше не знать ответов. — Не могли бы вы… сказать вашему повару быть менее угрожающей? — Пальцы отбивают барабанную дробь по крышке компьютера, разглядеть ленивый взгляд единственного глаза Рёмена за дурманом сигаретного дыма выходит откровенно плохо. Сизые завитки вьются, клубятся, загораживают обзор. Мужчина издает высокий грубый звук, нечто среднее между вопросом без ответа и задумчивым смешком. — Пока Умэ не швыряет в тебя топоры для разделки мяса, советую не беспокоиться. Очень… Обнадеживающе. У них есть градация отношений. Интересно, а в какой, блять, конкретно момент такое может произойти? — Выдохни, длинные ноги, — Фушигуро рефлекторно поджимает под себя стопы и садится по-турецки, напротив мужчины. — У нее приказ холить и лелеять тебя. Топора в твою сторону не прилетит. — До поры до времени? Загадочная полуулыбка с картин Тициана. — Люблю сообразительных людей. Это не ответ на блядский вопрос. // Пальцы зарываются в мягкую светлую шерсть русской борзой. Грустная вытянутая морда, огромные голодные глаза, собака ластится к его ногам теплым тощим боком, будто увидела в Фушигуро своего, не иначе? Мокрый нос упирается в разрез джинс. — Хей, — ладони тискают новую подружку за шею, ноутбук выдает очередную неудачу с кодом, Мегуми запускает новую программу по взлому. — Кто это тут хорошая девочка, м? Ответ на его молчаливый вопрос о том, кто лает в поздние ночные часы, зевает и демонстративно пытается засунуть нос в кружку с кофе со сливками. Собака и рада неожиданному вниманию, шершавым горячим языком лижет ладони, колени, щеки, опускает грязные лапы на толстовку и шумно дышит в ухо. Пальцы невольно цепляются за жилистую шею и… Находка обжигает тревогой на уровне детской паники. Уродливое месиво шрама, заживающая кожа - грустная паутина истории жестокого обращения, скрытая шерстью. Полотно невысказанного несчастья. Шрам. Будто другое дикое зверье впилось красотке борзой клыками в шею. Мегуми складывает желчь паники и прикрывает глаза, вдыхая осеннюю хмарь и кислый запах собаки, что долго бродила по местным болотам. Короткий свист и звук, будто кто-то хлопает по колену. — Шики, — грубовато и хрипло со сна. Сукуна на летнюю веранду выходит редко. Мегуми проследил закономерность ночных возвращений, утреннего кофе на свежем воздухе. Мягкость розовых лепестков сакуры, растрепавшиеся после сна пряди и след от подушки на щеке. Изуродованная часть лица не прикрыта повязкой, ровно так же, как ничем не прикрыт чужой голый торс. Татуировки все напоказ и в лучшем качестве, чем на крамольных видео с камер, что ему когда-то сливали. «Махорага» мерцает зеленым на экране ноутбука, Шики наступает лапами в фушигуров утренний кофе, разливая его темной лужицей по паркету. Мегуми провожает усталостью следы собачьих лап и остатки утренней бодрости. Ползти на кухню и пересекаться с Ураумэ отчаянно не хочется. Повар его… Нет, не пугает, но эффект зловещей долины преследует мурашками по коже, стоит только заглянуть в светлый обод фиалковой радужки. — Как успехи? — бархат и скрытая под ним острота. Будто нож кто-то подносит к сонной артерии. Хуево? Никак? На пять процентов ближе к цели? Что бы там ни зашифровал Наобито, спрятал он это на славу. Старый, пьяный упрямый козел. Хотя, если смотреть на их семейное древо — Зенины все такие. По мужской линии. Печаль по Маки зудит по венам, ее хочется увидеть, сесть рядом и послушать, как там в Африке вместе с Ютой, и сколько предприятий по производству синтетической дряни она прикрыла до зимы. — К концу месяца закончу, — вот тебе и две недели. Пальцы цепляют кружку. Собака — Шики трется головой о серые спортивные штаны мафиози. Мегуми наивно отмечает сходство собаки с хозяином. Чужой шрам на лице - не ожог. В дневном свете это отчетливо видно. Будто кто-то искромсал ножом кожу, долго и нудно. Ради развлечения или же в бою – не понятно. Пустая глазница - демонстрация… чего? Сукуна открывается, или просто не видит смысла прятать хоть что-то от своего временного гостя. К рубцу тянет прикоснуться пальцами, невзначай обвести плотную, огрубевшую, сросшуюся ткань. — Что с… — Фушигуро жестом обводит собственную шею и кивает на новую «знакомую». Шики подползает на длинных лапах обратно, вылизывает потеки кофе (скорее все-таки сливок) с холодных половиц. Когти скребут пол, а собака забавно чавкает. Сукуна приподнимает бровь и задумчиво гладит борзую босой пяткой по копчику. Та даже не реагирует. Домашний открытый жест. — Подобрал ее на собачьих боях. Ей трахею перегрызли, — простое пожатие плеч. Мышцы перекатываются под кожей, сила бугрится и пышет в этом теле. — Вылечить, вылечили. Только теперь не лает совсем. Псина щелкает пастью. Забавно. А кто тогда… Ответ на вопрос находится неожиданно. Черный, как уголь, и размером с крупного барана. Как выразился Сугуру "помесь алабая с попугаем". Собака грузная, огромная, с тяжелыми мохнатыми лапами неуклюже поднимается по ступеням летней веранды и мчит к хозяину на всех парах. Животные липнут к крупным рукам, подставляются, лижут и послушно ложатся на живот. ошибка. Мегуми меняет очередную программу по взлому и осторожно поднимается с насиженного места, обходя утреннюю идиллию. В голове против воли царят лишь собачьи бои и чужие шрамы. (Сукуну и самого, будто с какой-то бойни кто-то откопал и принес в мир мафии). // Мегуми замирает, так и не донося кусочек омлета до губ. Осознание царапает по затылку когтями, а злая насмешка судьба лижет бочину. Мол… чего расселся, псина домашняя, продолжай жевать, тыкать кнопочки и глубже проваливаться в чужие скелеты из шкафа. Скелеты из шкафа имели такие же розовые волосы, дурацкую улыбку и ровно ноль понимания всего глубинного пиздеца и соскоба океанического дна, чем там занимается его… — Дядя. Сукуна пинает Мегуми под столом. Комичность ситуации пробила потолок еще полтора часа назад, потрясающе, потому что Юджи - это потрясающее дитя, что не сталкивался со всей возможной грязью, смотрел на Рёмена в немом обожании. Шутливо воевал с ним палочками за еду и преображал холодную атмосферу дома во что-то вменяемое. — Так ты… — Коллега по работе, — быстрее, чем язвительный рот его дяди успеет вставить свои пять йенн в общую копилку апокалипсиса, включается в диалог Фушигуро. — Помогаю с настройкой системы безопасности. — Круто! — Интересно, сколько ему? Мегуми думает, что они с Юджи ровесники или могло бы быть девятнадцать? /интересно сколько голов полетело, чтобы этот ребенок никогда не знал о всем том кровавом, что делает тот, кто о нем заботится/ У Сукуны повадки Сатору-сана, когда тот смотрит на него — Мегуми — или кого-то из девочек. Щемящая нежность во взгляде, грубоватые манеры не сочетающиеся с жестами и прикосновениями, что он дарит мальчишке. Завтрак, ленивая перебранка, ладони Ураумэ в торчащих розовых прядях. Откровение чужой нормальной жизни смущает. Сукуна перед ним дверь будто открыл. Во что-то неизведанное и тайное, что видеть другим нельзя. С другой стороны, а как еще объяснить мальчику, что не знает всей трешанины, чем там таким интересным занимается его одзи. И что в доме он держит человека, не потому что они вместе работают, да, сопля, не бери в голову, не совсем легальные мутки. Хочешь смотаемся в выходные до Окинавы? Сукуна — сверкает единственным здоровым глазом, сгребает Фушигуро за плечи в охапку и на грани слышимости шепчет: — Хватит морозиться, Белоснежка. Веди себя нормально, — угроза, что мешается с желанием защитить. — А то у мелочи ощущение, что я держу тебя в заложниках. — А разве это не так? — Длинные ноги, — кошачье мурчание и острые когти у горла. Такой раздерет в пух и прах. — Я делаю вид, что не понимаю, что ты от кого-то прячешься в моем доме. А ты строишь более менее не кислую мину, когда общаешься с кем-то нормальным. — У меня лицо по жизни такое. Сукуна одаривает его очередным тяжелым взглядом. // Его будит прикосновение длинных прохладных пальцев к сонной артерии. Кто-то жилистый, звонкий, седлает его бедра, а длинные пряди волос щекочут оголившиеся ключицы. — Мегги-тян, пора вставать. Утро третьей недели начинается с Махито, и его неприлично длинных пальцев, обернувшихся вокруг горла. Потасовка завязывается на кровати, Мегуми лишь сонно мажет по разноцветным радужкам человека, что вцепился в него. Демонический хохот над ухом, разбитый монитор чужого компьютера. Осколки впиваются в руку, покрывало путается в ногах, Чейнсо испуганно барабанит лапами и забивается в угол клетки. Раздумывать о том, откуда, черт подери, в доме Сукуны объявилась правая рука Кендзяку — нет времени. Беги или будешь убитым. Дерись или тебя поглотят. Острие мелкого ножа царапает щеку. Дерьмо. Мегуми перекатывает на бок, подсечка, стул, ножки под чужие стопы, Махито теряет кросовок. Нож бы достать из собственной заначки. Хотя. — Мегги, да куда ж ты так рьяно? — Обиженное канюченье в спину. Спасибо, что не выстрелом и не очередным клинком. Фушигуро выскакивает в коридор, ковер под ногами сбивается в гармошку. — Постой, бегунок! Пора отдавать должок. — Я никому ничего не должен, — он возместит Рёмену разбитую вазу. Руки бьют узкое стекло о край перил, импровизированная «розочка» - пока что его лучшее оружие. Махито — одни глаза. Худой, как щепка и проворный, будто тварь, сбежавшая из фильма ужасов, шмыгает разбитым носом и игриво подмигивает. — Ну как же не должен? — Почти обиженно и наигранно детским тоном. — А кто же тогда ограбил Кендзяку-доно на деньги? — Понятия не имею, — на первом этаже слышен чей-то тихий, почти не заинтересованный в шуме наверху, диалог. Ленивые и тягучие интонации Кенни отражаются от стен, вместе с раздраженными комментариями Сукуны. Что ж. Если Рёмен решил вывести его из игры таким способом, то… План и вправду говно. — Да ладно тебе, Фушигуро. Доно даже бить особо не будет, — шаг за шагом, по хрустящему стеклу разбитой вазы. Махито тянется за пистолетом в набедренной кобуре. Да. Кенни его на органы разберет. Оставит в живых, под конец кастрирует и отправит калекой на рынок живого мяса. А там уже похуй, ликвид или нет. Остатки органов выгрызут быстрее, чем Фушигуро успеет открыть рот и позвать на помощь. И никакой Годжо Сатору не придет на помощь. Пуля свистит над головой, на последних ступеньках, когда дверь столовой широко распахивает недовольный, но побольшей части недоуменный Сукуна. Выглядывающий из-за его спины Кендзяку пугает гораздо больше. Страх сковывает легкие и ноги подкашиваются. Трое против одного, не честно, но можно еще выпрыгнуть в окно или… — Отдай, — грубые татуированные пальцы выхватывают «розочку» из рук, Рёмен хозяйским жестом притягивает к себе. Хлопает по дрожащему боку и выбрасывает самодельное оружее куда-то в сторону. — И какого хуя происходит? Слышь, опездол, пистолет убрал и деньги на стол за продырявленные шторы. — Боюсь, Рёмен, у нас легкое недопонимание, — лицо Гето Сугуру, повадки Гето Сугуру… только шрам на лбу и конченная беспринципность разделяют их с Кенни. Мужчина, лениво потягиваясь, встает с насиженного места. — Этот молодой человек, немного… — Кинул тебя на бабосы? — Едкость плавиковой кислоты жжет кожу. Сукуна веселится, откровенно почти смеется в голос, продолжая тискать Мегуми за талию. — Конфетка, ну-ка скажи мне, было такое? Конфетка? Быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее, рот бестолково выдает: — Нет. — Ну вот, видишь, мальчик говорит нет, — Рёмен активно подталкивает его — Мегуми — в сторону столовой. Садится на свое привычное место, усаживая на колени. — А я Конфетке верю. Рот у него талантливый и не пиздлявый. В отличии от твоего. Руки рефлекторно обнимают чужую шею. Сукуна намеренно и демонстративно ерзает, буквально подкидывая Фушигуро на коленях. Бляшка его ремня упирается в задницу. — Ну, так что, Кенни? О чем ты там договориться хотел? — широкий жест разведенными руками. Сукуна ломает комедию. — Говори, у меня от Конфетки секретов нет. Вилку с кусочком панкейка мафиози показательно подносит к губам Мегуми. Под испытывающим взглядом Кендзяку, Фушигуро молча обхватывает губами зубчики. // Ураумэ хмыкает, обрабатывая сбитые костяшки. Она старательно не смотрит на устроенный на лестнице хаос, пока Рёмен продолжает клещами тащить слово за словом из Мегуми. — И сколько ты по итогу у него спиздил? — Я не помню, — неудачная попытка свернуться в клубок и привлекать к себе меньше внимания. — Сугуру попросил меня немного ему поднасолить. — И ты поднасолил так, что прячешься под моей юбкой. — Ну, работает же, — рука повара отвешивает подзатыльник. — За что? — Было бы за что, она б тебя на корм собакам пустила, длинные ноги, — Сукуна тискает его за острые коленки и отсраняется быстрее, чем в голове формируется поток возмущения. // Комнату в порядок приводит клининг ко вторнику. Отношение с поваром теплеют на жалкую йоту, возможно, арктические льды Ураумэ пали жертвой их неловкой с Сукуны сцены наигранной близости. Чужая личность манит все больше, а на ноутбуке привычное и набившее оскомину ошибка. — наконец сменяют жалкие проценты от взлома. Если повезет в двадцатых числах, можно будет аккуратно собрать вещички и дать по съебам. Бурю он переждал. Алиби и протекцию получил. Позволять собственному глупому мозгу все больше тонуть в загадке по имени Рёмен Сукуна — больше не хочется. Человек без дна с каждым днем засасывает его все больше. А Мегуми влюбляться нельзя. Цумики всю жизнь твердит, что он от любви тупеет. Чейнсо прыгает по новенькому матрасу и внимательно заглядывает в яркий экран мерцающего ноутбука, будто что-то и вправду понимает в пляшущих на темном фоне цифрах. // — Мерзкий факт, в обмен на мерзкий факт. Мегуми ощущает, как лед под ногами трещит. Будто один неверный шаг, и он провалиться под воду, и холод утянет его на дно, быстрее попыток выбраться на сушу. Виски плещется жидким янтарем о грани стакана, мягкие блики огня облизывают не тронутую шрамом сторону чужого лица. Пальцы отстукивают неровный ритм по холодному стеклу. — Сейчас ты спросишь про чашку риса, — Фушигуро прикрывает глаза, всего на мгновение, он не готов признавать, что это жалкая попытка спрятаться, так же, как понимает, что Сукуна не расскажет ничего первым. А тут… Можно сыграть на опережение. Ленивый жест рукой, расстегнутые пуговицы рубашки, слышно, как скрипит диван напротив. Мафиози придвигается ближе, осторожно, внимательно, он не боится спугнуть хрупкое равновесие между ними, нет. Ему правда… интересно. И это любопытство жжет его изнутри. — Наобито показалось, что меня легко сломать, — это простая история с чернушным подтекстом. Шики копошится под боком, укладывает острую печальную морду на колени. В глаза выходит смотреть только ей, но она знака доверия не ценит. Только позволяет тискать и гладить по свалявшейся у основания шеи шерсти. — Если кратко, я был очень… дурным в свои семнадцать, поэтому угодил в эту ловушку. Татуированные ладони подливают в стакан больше алкоголя - намек, мол, пей и пизди дальше. Взгляд напротив прожигает в Мегуми дыру. — В общем, по закону, они мои родственники и… клану было главное, чтобы я согласился стать их псиной на побегушках, до того, как в силу вступит завещание отца о трастовом фонде, и я смогу быть свободным от их гнета, — кислый привкус рвоты, забившаяся в ноздри гнилостная сладость. Воспоминания горькие, как водка с перцем. Мегуми опрокидывает в себя виски залпом. — Наобито поймал меня за месяц до совершеннолетия и запер в подвале. Вовремя, потому что Годжо-сан мотался этот месяц по разборкам с Кендзяку. Сестры списали все на мой очередной загул… — Загул? — насмешливо цепляется коготками к словам эта дикая кошка. Рёмен склоняет голову на бок. — То есть, ты не всегда был пуританским мальчиком в железных трусах? — Я был скотиной, который дорвался до алкоголя, веселящего газа и приключений. Это было ошибкой. Я надрался, а дальше, месяц из всего нормального, что попадало в мой организм, была дождевая вода, которая стекала из окна в подвал. Дождевая вода - верх благ цивилизации. Вшивый матрас, ведро один раз в сутки вместо сортира, ему могли не давать спать неделю и изводили всего одним вопросом: — Присоединишься ли ты к клану? Ага, да. Держите карман шире. Мегуми пожимает плечами и подносит граненое стекло к щеке. Та пылает будто после пощечины. Прахлада успокаивает. — А потом старик решил, что унижение меня сломает, — нервная улыбка крюками тянет губы. Пальцы растирают шею, а челка закрывает глаза. — Прислал моего дядю Наойю, в подвал с двумя мисками. В одной был рис, теплый, только сваренный. Я видел, как от него идет пар, а во второй… Блять. Фушигуро прикрывает рот не сдерживая смешка. Ладно. Рожа Наойи стоила этого тупорылого выхода, как и собственная свобода. — Миска с кошачьим дерьмом, — заканчивает за него Сукуна. — Ага, Наойя сказал, что мы можем заключить перемирие, меня выпустят из подвала, если я подпишу бумажки, а рис станет моим началом в новую безбедную жизнь, где, так называя, семья будет обо мне заботиться, — Шики лижет пятно на темных джинсах. — Я даже дослушивать не стал этот бред, просто, не жуя, проглотил содержимое второй миски. Так что, говоря, что я то еще упертое говно, клан Зенинов подразумевает эту историю. Самое смешное, что я больше боялся подцепить что-то вроде токсоплазмоза и сдохнуть от болячки, чем никогда не выбраться из тех стен. Лицо дяди… черт. Эти глаза, что смотрели на него со смесью брезгливости и тотальной ненависти и непонимания. Иногда ему снится этот момент. Рёмен подливает в его стакан еще немного алкоголя и подбрасывает круглый шарик льда. Фушигуро хлопает в ладоши, сгоняя морок прошлого в угол сознания. Хмель и бестактность берут свое. Шики — издает недовольный звук, нечто напоминающее собачье ворчание, свешивает длинные лапы с края дивана, пока буквально не стекает с мальчишеских колен, уходя вглубь гостиной. Прямиком к лежанке, где чернеет пятном Блэки. Лишь блики глаз да высунутый розовый язык служат обозначением того, что это собака, а не странный ковер, накинутый в углу комнаты небрежным жестом. — Историю за историю, — палец указывает в зияющую дыру, там где должен быть глаз, но нет ничего. — Кажется, я заслужил. — Как ты выбрался? — Сукуна игнорирует его выпад. — Или Шестиглазка спас тебя? — Наобито сам меня отпустил, — Мегуми шмыгает носом. — Явился в день моего восемнадцатилетия и молча открыл дверь. Пьяный вдрызг. Сукуна прикусывает щеку изнутри и хлопает по месту рядом с собой, мол, давай, пацан, не валяй дурака. Садись рядом. Так просто? Мир слегка покачивается, пока Мегуми неловко переступает стеклянный столик, координация ни к черту, он валится на кожаные подушки, задевает коленями ноги мафиози. — Так что там с моей историей? — Так не терпится забраться ко мне под кожу? — Запишу в личные ачивки, — голос дрожит от смеха и выпитого. — Да ладно, это явно не хуже, чем жрать дерьмо. Сукуна подпирает щеку ладонью. Его улыбка говорит так много и так мало, но Фушигуро хуево читает между строк. Так вот. — Знаешь, сколько нужно проглотить спермы, чтобы свалиться с диареей? — Много? — пальцем в небо, Мегуми хмурится. — Это если без нормальной еды и тому подобное, да? — Ага, — пластик губ, стекло взгляда, куда-то сквозь пространство. — Бинго по всем фронтам, длинные ноги. До хмельного мозга, к чему все это предисловие, доходит не сразу. // Работать особо не надо было. У старикана почти не стояло, не считая моментов, когда нажирался таблеток для потенции. Сопляк подрастал, жрать хотелось, а я пригрелся… Сукуново «пригрелся» - полынь печали и рассказ о мальчике, что на тонких шпильках в коротком хаори бегал за главой мафиозного клана. Кто ж знал, что старикан по мальчикам? Задач вроде немного, но с каждым словом, будто хуже и хуже, чужие скелеты из шкафа сыплются, как из рога изобилия. Россыпь неидеальной истории о том, как из мальчиков для удовольствия можно дорасти до главы клана. — А потом ублюдок сказал, что дырок во мне маловато, — Мегуми чувствует себя придавленным бетонной плитой. — Вколол какую-то дрянь, толкнул на массажный стол и вырезал ножом глаз. Когда увидел перед носом его хер, понял, что с меня, в целом, хватит. — Ты убил предыдущего главу клана? Очевидно, но проговорить вслух это захотелось. Чтобы разрушить паутину чужого голоса. Вау. То есть… — Тем же самым ножом. Мегуми сглатывает вязкую тревогу и старается проморгаться, будто это поможет выплыть из пьяного марева вереницы откровений. Кусочек мозаики, наконец, встает на место, а в голове вместе с ультразвуком ничего, наконец, наступает осознание. Ясное, как божий день. Он рывком поднимает голову с чужих колен, вглядываясь в сонные и расслабленные черты лица Рёмена. Будто не он только что рассказал о систематическом насилии, сексуальном рабстве и убийстве. — Там есть подтверждение твоего прошлого, — не вопрос, а хлесткое утверждение. — «Махорага» - не просто база данных, а что-то, что… Чужая ладонь зажимает его рот и нос. Сукуна смотрит на него. Что-то долгое, нечитаемое. Мегуми старается не казаться дураком, который захлебывается без воздуха, только смаргивает наваждение окончательно. — Иди-ка ты в кроватку, парень, — пальцы разжимаются, а агония кислорода сдавливает грудь. Фушигуро жадно хватает ртом воздух. — Думаю, на сегодня с тебя хватит откровений. Жестко. Ком в горле проглатывается вместе с детской обидой. Мол, а ты на что рассчитывал, дурак? Что Сукуна еще глубже позволит забраться или что? — Мегуми, — нараспев, с диковинным акцентом. — Я да… сейчас. — Спальня на первом этаже. Мозг выдает синий экран смерти, а лицо у него, наверное, до смешного бестолковое, раз Сукуна рассыпается в довольном игривом смехе. — Да или нет, Фушигуро? — это проверка, прикол? Что? — Скажешь «нет» и пойдешь в свою комнату, ломать код дальше. «Да» и покажу тебе кое-что интереснее скучных разговоров о прошлом. Это не логично. Нельзя рассказывать о собственной травме, а потом тащить неизвестного человека в койку. Нельзя же? Рёмен зарывается пальцами в темные пряди, оттягивает их, вынуждая Мегуми обнажить шею и запрокинуть голову назад. Мандариновые блики огня из камина лижут высокие потолки и деревянные балки. Прикосновение, жадный поцелуй под подбородком. Голодная тварь, которая либо возьмет тебя целиком, либо… — Мне… мне надо проверить код. Не больше пяти минут… — завтра на этом месте будет синяк засоса. Грубый отпечаток чужой силы. Рёмен отпускает его. Лениво отстраняется, оставляя в напоминание о себе только жаркое тепло и пылающие скулы. — Ну беги, мальчик из подвала, — кривой оскал ухмылки. Грубая ладонь хлопает его по бедру, а в спину прилетает раскатистый смех. // Цифры мигают неоном зеленого. Девяносто пять процентов. Сырой со всех сторон «Шикигами» ломает «Махорагу» будто орешек. Ком встает в горле. Вовремя, конечно. Только… Интерес вспыхивает под кожей, припечатывает к земле, так же, как и возбуждение. Не рассыпаться бы. Чейнсо роет наполнитель в клетке. Сумки собраны, все под кроватью. Он же… это все неважно. Чужое доверие, ночь откровений, приглашение в спальню. Часы говорят, что у него минута. Что ж. Может с мозгами у него и не так уж хорошо, как он все это время думал. Мегуми прикрывает экран ноутбука и разворачивается на пятках, сшибая стулья и ковер, бежит слишком торопливо, обратно на первый этаж. Сукуна гоняет кубик льда в стакане с грацией ленивой сытой кошки. Он наблюдает за тем, как Фушигуро чуть ли не кубарем слетает с лестницы и путается в трубах джинс. Он бьется мизинцем об угол ступеньки, прикусывая губу до крови. Блять. Мегуми открывает рот, нервным жестом зачесывая торчащие жесткие пряди назад. Во рту пересохло, а в голове будто произошел ядерный взрыв. Не такой уж ты и умный, перевозбужденный, очарованный чужой историей. Сукуна прав. Он хочет забраться к нему под кожу. Просто… — Я не… я никогда не спал с мужчиной. — Думаешь, что сейчас открыл мне Америку, Мегуми Фушигуро? — мурчащий тон, буквально пробивающий ознобом. Мафиози встает с насиженного места, разминает шею и шаг за шагом наступает все ближе и ближе. Будто хищник, который выследил жертву, а сейчас просто наслаждается устроенным хаосом. Он цепляет ворот свободной футболки, тянет ткань на себя, пока Фушигуро поддается безвольной игрушкой. Колени дрожат, а перед носом прыгают девяносто пять процентов взломанного кода на базу данных, что способна уничтожить чужое спокойствие щелчком пальцев. — Пойдем, парень, — тепло сладкого вереска. Рёмен же даже не пьян. От него пахнет хмелем, но… — Я всему научу. Господь, да не делай ты такое лицо. Трахну твою дырку в следующий раз. Чего? — То есть я?.. — слова как-то катастрофически не желают складываться в предложение, а мозг коротит. — Сверху. Не заставляй меня разочаровываться в своих когнитивных способностях, — Сукуна играет с ним. Поцелуй в уголок губ. — Надеюсь, что членом ты пользоваться умеешь. Мегуми внутренне умирает. Хорошо. Отлично. Как угодно… он, блять, принимает правила этой игры. Многообещающе. Голова кивает на автомате, а ноги двигаются вслед чисто по инерции. // Он мажет подобием ласки губ по щеке — не поцелуй, а обещание. Как они добрались до кровати, Мегуми не запоминает. Только чувствует, как его буквально роняют на мягкий матрас, набросившись сверху. И выясняется, что на Сукуне неприлично много одежды, нетвердые пальцы путаются в пуговицах и металлических язычках молнии, что были такими крошечными и дурацкими, что подцепить их с первого раза не получалось абсолютно. Он теряется и тонет, пока Рёмен буквально заливает его водою сверху. Жадными поцелуями, ласками, тем, как ловко раздевает его — Фушигуро — и раздевается сам. На полу пропадают пиджак, жилет, рубашка и штаны. В темноте мелькает змеюка ремня, а потом запястья ловко оплетает кожаная лента. — У тебя кинк на связывание? — будто слова могли укусить, буква за буквой шепчет Мегуми. Кажется, он и вправду перебрал. В прошлый раз это сыграло с ним злую шутку. — Просто люблю держать все под контролем, длинные ноги, — смешок цапает за ладони. Мегуми на пробу вертит связанными над головой запястьями. — Не принимай на свой счет. — У тебя, кажется, проблемы с доверием. — Правда так считаешь, малыш? — Рёмен хохочет откровенно по дьявольски, стаскивает с себя трусы и удобно устраивается, широко расставляя колени на груди хакера. Он продолжает что-то колдовать с ремнями, пока Мегуми рассеянно цепляется взглядом за чужой член. Толстый, с крупной головкой, чуть изогнутый. Парень поддается вперед едва едва, слизывая жемчужную каплю предсемени и почти целует щелочку уретры. — Смотри, какой нетерпеливый, — довольные нотки, рука, что едва-едва давит на затылок. — Поработай-ка немного губами. — Вдруг у меня талант не только пиздеть? Сукуна жмурится. — Я говорил, что мне нравится, насколько ты понятливый? Миллион раз. От похвалы внутри зажигаются звезды, а Мегуми старательно облизывает, чуть посасывает и старательно работает над покачивающейся перед его ртом головкой. Рёмен толкает вперед, едва-едва доходит до задней стенки горла, лениво отстраняясь. В полумраке он выглядит диким, разнузданным и до безумия красивым. — Неплохо. — Мнение эксперта? — Мегуми не успевает прикусить язык. — Изв… — Закончишь это слово, и я выгоню тебя из койки, — Сукуна стекает куда-то вниз, лениво разбрасывает будто взявшиеся из воздуха презики и смазку по краю кровати. Довольно тянет ткань фушигуровых боксеров вниз. — Я мафиози, а не пастор в церкви. Дерьмо случается, но оно делает нас сильнее. Тебе это неплохо известно. Один: один. Мегуми проглатывает смешок, пока чужие руки изучают лесенку микродермалов на его члене. // Присягнуть на святом кресте захотелось в тот момент, когда Сукуна полностью опустился на него. Он едва ли растянутый, только смазанный, до одури узкий и жаркий. Мегуми готов поклясться, что без презерватива спустил бы за пять секунд. Рёмен ошалевший, абсолютно счастливый движется на нем, в каком-то дьявольском темпе, будто и не человек вовсе. Мокрый звук шлепков кожи о кожу, он царапается, диким зверем, ведет ладонями по ребрам Мегуми, задевает ногтями свежего карпа кои на ребрах справа и дурацкую татуировку с теневой гончей слева. Перед глазами растрепанные розовые пряди и салют до искр из зрачков. Сукуна из него все соки буквально вытрахивает, вместе со здравым смыслом. — Смотри на меня. (Боготвори меня). Мегуми только это и может. Задыхаться, поддаваясь навстречу жару будто одержимый. Ему хочется толкнуть поглубже, по самые яйца, задеть пирсингом простату и посмотреть, как резьбу сорвет уже у Рёмена, с его чересчур осмысленным взглядом. Он срывается в бездну оргазма, кажется, спустя часы этой бешеной скачки, зажмуривается, позволяя пружине внутри разжаться, а сладким спазмам распуститься пионами внизу живота. Сквозь слипшиеся ресницы, Фушигуро видит крепкую татуированную ладонь, что отчаянно надрачивает крупный, увитый венками член. Теплые капли семени заливают живот и грудь. Что-то оседает на чертовом карпе, но большая часть светлых брызг плещется в районе темнеющей пасти гончей. Сукуна заваливается рядом, взмокший, абсолютно расслабленный, он тянет конец ремня и тот равно валится Мегуми на лицо, больно задевая нос. — Ты хоть мяукни, тихушник, — Рёмен оставляет спелый засос под челюстью и позволяет себя неловко обнять. — Понравилось? — Пиздец… как. Вибрирующий смех, позволяет ощутить себя в собственном теле и хоть немного заземлиться. // Он выпархивает из кровати, когда Сукуна проваливается в сон окончательно. Собирает осколки вещей по полу, шустро перескакивает развалившегося в проходе между спальней и лестницей Блэки, тот провожает скучающим мутным взглядом и опускает умную морду обратно на лапы. Так вот. Пальцы отстукивают нервный ритм по клавишам, а рабочий ноутбук буквально взрывается витком новой информации. Фотографии, списки, базы данных, документы. Наобито унес в могилу миллион секретов, зашифровав их всех в лучшем из своих творений. Мегуми вычленяет фотокарточки компромата с Сатору. Находит на парочке документов свое имя, снося быстро и подчистую любое упоминание семьи. Мозг кипит, а цветные картинки пляшут перед глазами, документы, наркотрафик, переписки с поставщиками живого мяса. В грамотных руках информация повалит на лопатки весь мафиозный мир. Рёмен - грамотные руки? Наверное, все-таки да. Очередная из папок встречает его смазанными фотоснимками. Цветастое хаори, длинные рыжие волосы и знак «пис» пальцами правой руки. Волосы - пожар в закатных лучах, рассыпались по угловатым плечам. В мальчике на фото, едва ли узнается Рёмен Сукуна. Без шрама, без застывшей печали в уголке губ. Этот мальчик смеется, сидит на коленях бывшего главы клана, пьет чересчур много, чарка за чаркой. Видно как сморщенные пальцы забираются под ткань хаори… Удалить файлы? Мегуми, не думая, кликает «да». // Он оставляет флешку на обеденном столе и короткую записку в придачу. Стирает всю информацию с личного ноутбука и… ладно, забирать чужую машину из гаража было низко. Но на чём-то же надо было выбраться из этой глуши? Чейнсо в клетке, на заднем сидении, прутья обнимает ремень безопасности. Чудно. Билет на самолет, частный рейс, вылет через пять часов. Сингапур официально ждет его прилета, в этот раз по настоящему. Утренняя серая хмарь, и зарождающийся в вышине шарик рассвета, осень в этом году на удивление теплая. Ближайшие пару месяцев официально обещают быть самыми тихими за всю его жизнь. Может, податься на игры с криптой? А вдруг… // Бизнес-класс встречает его абсолютной пустотой и вежливой улыбкой стюардессы, которая смотрит на его потасканный внешний вид с плохо скрываемой брезгливостью. Мегуми немного наплевать. После ночных скачек немного сводит бедра и ужасно хочется спать. Он не хочет смотреть на экран телефона, так же, как и на экран ноутбука. Глаза слипаются и тянет провалится в блаженный сон часов так на …дцать. Парень цепляет плотные наушники и зевает в кулак. Осталось пережить перелет. Он объяснит Рёмену свой уход, если тот попросит. Обязательно. Просто не… не сейчас. Страх привязаться цепляет волком под ребра, а тяжелая голова клонится к коленям. Пристегнутые ремни, обещание сна и скорые облака за окном. Кресло напротив скрипит под весом еще одного пассажира, это слышно даже сквозь музыку. Мегуми рефлекторно разлепляет веки, на всякий случай и мажет взглядом по острым носам ботинок из крокодиловой кожи. Крокодиловой… Самолет неспешно двигается с места. Фушигуро моргает раз, два, стягивая наушники с головы, наконец находя в себе силы посмотреть в глаза… глаз, единственный целый, тому от кого так рьяно бежал. — Спи давай, длинные ноги, — знакомая полуулыбка, расслабленная поза. — Поговорим о твоих фокусах, когда сможешь связать два слова. Ноги-то длинные, только толку бегать от волка все равно нет. Мегуми прижимается виском к стеклу, наконец проваливаясь в сон. Все вопросы и ответы на них, только после… после прилета и долгого сна.