Зазеркалье

« 𝐨𝐛𝐣𝐞𝐜𝐭𝐬 𝐢𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐦𝐢𝐫𝐫𝐨𝐫 𝐚𝐫𝐞 𝐜𝐥𝐨𝐬𝐞𝐫 𝐭𝐡𝐚𝐧 𝐭𝐡𝐞𝐲 𝐚𝐩𝐩𝐞𝐚𝐫 »

      То, что Арсений в свои двадцать три знал точно: ни одно алкогольное «а давайте» никогда не приводило ни к чему хорошему.       Но учиться на ошибках он не умел, дружеские посиделки любил со страшной силой, весь хэллоуинский движ — с силой ужасающей, поэтому когда девочки, наряженные кто в привидений, кто в летучих мышей, кто в обычные тыквы, предложили праздничные гадания, Арсений не отказался.       Студенческая компания у них была вся подвыпившая, Саша Шульгин уже малевал глаза черной тушью и периодически подбегал к Журавлю с громким «бу!», и Арсений бы определенно бегал с ним, если бы девочки не усадили его напротив настольного зеркала и не всунули в руки свечи для тортов, завалявшиеся у Сережи в ящике.       — Так, Арс, гадал на суженого когда-нибудь? — Катя ухмыльнулась заговорчищески, поправила воротник черной рубашки, и глаза ее в приглушенном свете блеснули недобрым огнем. — Раз нет, значит слушай. Фраза такая: «Суженый мой, ряженый, приди ко мне наряженный». Когда кого-то увидишь — обязательно надо зеркало перевернуть, иначе все.       — Все? В смысле оно меня съест? — насмешливо уточнил Арсений.       — Нет, не съест, конечно. Просто придет и задушит ночью.       — Это же мой суженый!       Катя отмахнулась, Лиза достала спички, и никто так и не ответил, откуда в этой истории возник кинк на удушение.       Арсений не жаловался: к тому моменту в нем уже было полбутылки вина и несколько рюмок коньяка, и декорации в Сережиной квартире казались ему декорациями чудесной театральной постановки. Хотелось улыбаться, а еще совсем немного — хулиганить.       Свечи были явно использованные, но горели ровно. Арсений, пытаясь не засмеяться, начал:       — Суженый мой, ряженый, приди ко мне…       А потом все упало. Может быть, в зеркале правда кто-то мелькнул: бессовестно хихикающий Саша, оказавшийся на девочках, Журавль, который разлил пиво, Сережа в порезанной белой простыне, неведомая жуть из зазеркалья — но Арсений не обратил внимания, засмеялся вместе со всеми и с боем отобрал черную тушь.       Колдовская шляпа с головы почему-то слетела.

***

      Все началось с вышмата.       Проблемы Арсения часто были связаны с универом, но вышмат, как апофеоз всего безумия, что творилось в этих стенах, собирал вокруг себя какое-то аномальное количество ужаса.       Это показалось ему в Катином зеркальце на долю секунды. Размытое, нечеткое изображение, словно по водной глади пустило рябь неосторожное колебание — и все же.       На долю секунды Арсений в зеркальце не отражался.       — Ты чего завис?       — Четвертая пара подряд, Кать.       — Математика беспощадна, — кивнула Катя.       В конце концов, на четвертой паре у Василия Владимировича — или Владимира Васильевича, Арсений никак не мог запомнить — под бесконечным гнетом интегралов и логарифмов показаться могло что угодно.       Все началось с вышмата, но им не закончилось.       В следующий раз Арсений заметил это в окне одноэтажного жилого дома: на какое-то мгновение поверхность пошла помехами, искривилась, но недостаточно, чтобы обратить на себя внимание других людей.       Арсений отшатнулся. Перехватил рюкзак, плотнее укутался в куртку и зашагал быстрее — прочь от дома, как будто сбои в матрице порождало несчастное пластиковое окно, и, стоило от него уйти, все стало бы нормально.       Нормально не стало.       Очень скоро он выяснил, что искривления пространства происходят хаотично, но обязательно — на отражающих поверхностях.       И с этим, на самом деле, можно было жить: «наваждения» не несли в себе опасности, в основном появлялись там, где ничего плохого случиться не могло, и Арсений почти успокоился, смирившись со своей внезапной особенностью — замечать чуть больше, чем все остальные.       На какое-то время оно утихло. Он все еще убивался на учебе: бежал на пары к восьми утра, ел благодаря девчонкам и благодарил небеса за таких подруг, в час пик на метро ехал на тренировку, по привычке избегал смотреть в зеркала в тренажерном зале, делал домашку и рабочие заказы уже никакущий — и цикл с понедельника запускался заново.       Чем бы ни были эти странности, они в беспощадное расписание не вписывались. Арсению казалось, что половину аномалий он пропускал просто из-за усталости: где-то проглядел блик, где-то — дрожание, как будто при записи видео у оператора тряслись руки.       Все было терпимо, здорово и смешно, пока вместо безобидного визуального шума в зеркалах не стало появляться… что-то другое.       Иногда в отражении чужими казались собственные глаза. Первое время он старался вглядываться, но потом бездна словно начала смотреть на него в ответ, и, будучи очень далеким от трудов Ницше человеком, Арсений стал расчесываться исключительно с включенной фронталкой.       Однажды вечером вместо себя он увидел силуэт в боковом зеркале автобуса, долговязый и немного ссутуленный. Списал на загруженность мозга: мало ли какие странности могли происходить в ночном Питере, не всех же пугаться.       А потом, по темноте возвращаясь с тренировки, различил в окне высокую фигуру в капюшоне.       Проблема была одна: в тот раз он надел пальто. Никакого капюшона у пальто не было.       Сначала Арсений думал, что от перенагрузки сходит с ума. Съездил к психотерапевту, получил совет исключить из жизни триггеры, лучше питаться и больше спать. Рассказывать про чертовщину с зеркалами не было ни смелости, ни сил, так что он кивнул, улыбнулся милой женщине и ушел прочь: если проблема крылась в нем, она явно выходила за рамки физической.       Начал изучать статьи в интернете — авторитетные и не очень, грамотные и не совсем. Начитался страшилок, до усрачки испугался в два часа ночи с рассказа про покойников из зазеркалья и закрыл для себя этот метод раз и навсегда.       Выкроил день, чтобы засесть в универовской библиотеке: начал с физических справочников, сломал себе мозг, потом догадался попросить у Тамары Васильевны книги по мировой мифологии.       К вечеру само слово «зеркало» стало вызывать у Арсения отвращение.       В древнегреческой мифологии нашлась избитая история про Нарцисса и много ответвлений на тему человеческого двуличия, европейская не помогла ничем, кроме душных философских рассуждений, а на моменте со славянской Арсений уткнулся лицом в книгу с описанием языческих обрядов и очень сильно захотел заплакать.       — Спасибо большое, Тамар Васильевна, — улыбнулся он, потирая зияющие круги под глазами. — Восемь уже, да? Задержал вас. Вы меня очень выручили. Вам купить чего-нибудь в следующий раз?       — Арсений, я ведь не первый год тебя знаю. Не убей себе здоровье. Ничего не надо.       Если весь этот кошмар не убьет меня раньше, подумал он грустно, но вслух только попрощался.       К концу ноября на Питер обрушились ливни. Холод пробирался под одежду, морозил руки и нагонял тоску. В выходные Арсений кутался в одеяло, не высовывался из дома и убегал в смешные сериалы: компанией они теперь собирались реже, погруженные в вязкие серые будни; выбираться из хандры стало сложнее.       На улице оглушительно загрохотал гром. Будь он помладше, точно бы испугался, но за месяц нескончаемой ебанины с зазеркальем к ощущению липкого страха настолько привык, что на грозу безразлично пожал плечами.       Надо было умыться.       Арсений вылез из кокона пледа, поставил на паузу «Кухню», нащупал пушистые тапки. Открыл дверь ванной, глянул в зеркало и застыл.       Сверкнувшая молния на мгновение подсветила стоящее по ту сторону… что-то.       Свет был выключен, и лица рассмотреть не получилось, но это точно — точно, господи — никак не могло быть Арсением, оно двигалось иначе и смотрело ему прямо в глаза.       Он задушенно вскрикнул и выбежал из ванной так быстро, что споткнулся и почти ударился лбом о комод. Это другой человек, истерично билось в голове, другой человек в зеркале, Арсений только что увидел не себя — кого-то, и этот кто-то всегда был там, с самого первого появления всех этих визуальных помех.       Вот, кто напугал его тогда в автобусе, вот, у кого был капюшон, который Арсений никогда не носил.       А если он мог оттуда выйти?

вы [18:29]

Серый пиздкй я наберу

Ответь это срочно

      — Арс, ты че? Че случилось? — послышался в трубке знакомый голос, и паника, сдавившая грудь, отступила.       — Побудь со мной. Пожалуйста. Пару минут. Ты знаешь «Отче наш»?       — Какой «Отче наш»? Ты где вообще? Тебе нужна помощь?       — Дома, дома, но я очень хочу уехать, можно к тебе? Я сейчас почти схватил паничку и чуть не сдох от страха.       — Приезжай, конечно, Арс, ты точно ничего не пил? Что случилось? Какая паничка?       — Я объясню. Повиси на трубке, умоляю, просто говори что-нибудь.       Сережа тогда напоил его чаем, долго обнимал на пороге и не соглашался на дрожащее «потом расскажу».       Вся эта картина: сверкающий в световом огне взгляд кого-то, кто ни на секунду не оставлял Арсения, подкармливал паранойю силуэтами, образами, искажениями — стояла перед глазами, и по коже полз мороз от факта, что область его появления не ограничивалась одним зеркалом в ванной.       — Сереж, это как в фильмах. Ты щас подумаешь, что я ебнулся.       — Я уже так думаю, но я тебя не осуждаю. Рассказывай.       — Я увидел в зеркале какую-то хуету. Не себя. Я не знаю, что это было, человек ли это, как оно называется, но обосрался так, что мне на всю жизнь хватило.       — Арс, — серьезно сказал Сережа, и забота в его голосе почти сломала Арсения пополам, — ты уверен, что тебе не показалось?       — Оно… не первый раз было. Месяц назад начало происходить. Клянусь, я видел это своими глазами, я даже проверялся у врача, потому что думал, что схожу с ума.       — Что было до этого?       — Сначала с зеркалами стала происходить муть. Какие-то… искажения? Сбои? Я не знаю. Потом в отражениях начали появляться не те изображения, которые должны. Я так вместо себя увидел мужика в капюшоне. А на мне не было капюшона. Потом эта поебень, которая вообще с моими движениями не совпадала, смотрела прямо на меня, понимаешь?       — Я понял, к чему был «Отче наш», — хмуро вздохнул он. — Может, это проклятие? Типа, порчу навели и началось?       — Кто? Препод по физике за несданную лабораторку?       — Ты тут такие истории рассказываешь, что может и препод.       Арсений обнял себя руками и уставился на кружку чая.       — Да я же никому ничего плохого…       — Давай так. Сегодня переночуешь у меня, а завтра посмотрим, хорошо? У меня мозг пухнет от этой инфы, но оставлять тебя одного я не хочу.       — Сереж, я тебя люблю. Спасибо.       — И я тебя люблю, — улыбнулся он, и Арсению впервые за этот кошмарный месяц захотелось жить. — Но в какую же жопу ты иногда попадаешь.

***

      Кто бы это ни был, Сережиной доброты он испугался.       Арсений успел войти в рабочую колею: по-прежнему мало спал и много тревожился, но учился, улыбался Кате, ходил на тренировки, и в этом ритме получалось забывать о том, что в каждом зеркале его потенциально поджидало что-то.       Теперь он боролся больше с хроническим недосыпом, чем с нечистью из зазеркалья.       И если нечисть Сережу боялась, то хронический недосып — нисколько, так что через неделю такого режима Арсений обнаружил себя за курсовой в три ночи и шестью будильниками на семь утра.       Свет в ванной он предусмотрительно оставлял включенным, и надо было только открыть дверь, чтобы зайти сполоснуть лицо.       Дурное предчувствие Арсений поймал еще тогда, когда поднялся из кресла.       В зеркале его, конечно, ожидала хтонь.       — Привет, — устало поздоровался Арсений, потому что бояться не было сил. — Съешь меня в другой раз, пожалуйста. Я с этим расписанием хочу умереть, да, но не так. Мне завтра курсовую нужно сдать.       У хтони оказались светлые глаза, вполне человеческое лицо и какое-то совсем не враждебное настроение.       — Мы договорились, да? Не думал, что скажу это пугающему чуваку в зеркале, но спасибо тебе большое. За понимание.       Хтонь качнула головой — то ли утвердительно, то ли разочарованно — и через секунду на Арсения уже смотрел уставший студент с мешками под глазами.       — Тихо шифером шурша, — пропел он себе под нос, открывая кран.       Крышу, казалось, было не догнать.

***

      В декабре Арсений узнал об Олесе. Случайно и в шуточном разговоре с Журавлем — но эти шутки звучали как то, что могло его спасти, и он не думал ни минуты перед тем, как попросить номер.       Одному идти было неловко, так что пришлось привлечь Сережу. Тот ворчал, упирался, но Арсений сделал самый несчастный вид, на который был способен (в его состоянии это не потребовало много усилий), и в тот же вечер договорился о встрече.       Квартира у Олеси была довольно обычная. На полках не стояли сборники заклинаний, посередине комнаты не варилось в котле зелье, гостей она встретила не в колдовской мантии, а в простой одежде, разговаривала подчеркнуто дружелюбно, и это так выбивалось из его представления о людях, повернутых на магии, что на пару мгновений Арсению стало стыдно.       Помещение, в которое они зашли, кто-то явно украшал тематически: гирлянды, звездное небо на потолке, странные плакаты на стенах.       — Ну что, — она изящно опустилась в кресло, закидывая ногу на ногу, — рассказывайте.       — Я уже месяц вижу потустороннюю хрень в зеркале вместо своего отражения, — начал Арсений так, как будто говорил с психиатром.       — Ага, — Олеся кивнула: видимо, в ее практике симптомы психических заболеваний были нормой. — А теперь с самого начала.       И Арсений рассказал снова. Про зеркальце, автобус, капюшон, ванную, все детали, которые позже сложил в единый пазл кошмара наяву.       — Ты же понимаешь, что такие вещи никогда не происходят просто так? Должно было случиться что-то, что нарушило равновесие, переломный момент, хотя бы какая-нибудь причина. Может быть, ты кого-то задел? Делал что-то с зеркалами?       — Нет, я бы точно запомнил. Я ничего такого…       — Арс, — убийственной интонацией начал Сережа. — Я вспомнил.       Просветы в памяти у Сережи обычно означали начало конца.       — На хэллоуинской вечеринке девочки баловались с этими магическими штуками, а потом начали гадать. И тебя подтянули. Катя еще сказала, что если зеркало не перевернуть, то суженый тебя задушит. Я единственный трезвый среди вас был.       — Но гадания недостаточно, — нахмурилась Олеся.       — А он не успел договорить. Про суженого сказал, потом парень из компании влетел и все порушил. Свечки попадали, все остальное тоже.       — Ну конечно! — она хлопнула в ладоши, и Арсений не понял, плохо это или хорошо. — Конечно! Там вы и нарушили равновесие, потому что прервали ритуал.       Он переглянулся с Сережей, жалостливо свел брови к переносице. Олеся, уловив настрой, принялась объяснять:       — Во всех культурах зеркало считается… э-э, ну, скажем, штукой могущественной. В славянской мифологии за зеркальный мир отвечает богиня, которая не терпит к своему дому неуважения. Именно поэтому все гадания нужно проводить с осторожностью. Ты мог навлечь на себя ее гнев, потому что не закончил ритуал, и в том мире что-то пошло не так. Все эти образы — ее способ до тебя достучаться.       — Но это не женщина, там, в зеркале. Я же видел…       — Зеркалица не имеет физического облика и может принимать любую форму. Чаще — форму смотрящего. Но может и другую.       — Охуеть теперь, — вздохнул Арсений. — То есть этот мужик — Зеркалица, которая на меня злится?       — Я же не могу точно тебе сказать. Ты гадал на суженого, так? Может, это его облик.       Тревога внутри крутилась вхолостую. Арсений съежился, потупив взгляд, и тогда голос подал Сережа:       — И что ему делать? От этого можно избавиться?       — Я предполагаю, что можно провести что-то вроде обратного ритуала. Извиниться перед ней.       За что извиняться перед хтонью, убивающей ему нервы на протяжении целого месяца, Арсений не понимал, но кивнул и стал слушать дальше. Если это значило закончить сумасшествие с потусторонним миром, он готов был просить прощения на коленях.       — Я напишу тебе на бумажке правильные слова, чтобы не сделать хуже. Такие обряды проводятся в одиночестве, потому что чужая энергетика рушит связь между магом и миром, к которому он обращается. В полночь или нет — без разницы, главное, чтобы на улице стемнело. В ночи поймать контакт с магией легче.       — Я правильно понимаю, что мне надо будет одному ночью вызывать опасную хероту из зеркала и надеяться, что все будет хорошо?       — Можешь оставить как есть, — невозмутимо сказала Олеся. — Нет, на самом деле, Зеркалица никого не убивает. И не душит. Хотя она очень сильная, она не относится к прочей славянской нечисти. Ну, скорее всего не душит, конечно. О мире магии ничего нельзя говорить наверняка.       Арсений натянуто улыбнулся, поймал сочувствующий взгляд Сережи и спросил:       — А можно как-то защититься? Хотя бы минимально. Осиновый кол, серебро, чеснок?       — Ты же не в фильме про вампиров. Можно попробовать серебряное кольцо, еще я сделаю тебе защиту сейчас, но вряд ли это полностью тебя обезопасит.       — Надо ж было отпраздновать этот вонючий Хэллоуин, — заскулил Арсений, и Сережа поддерживающе похлопал его по плечу.       Защиту Олеся накладывала с помощью свечей. Арсений инстинктивно дернулся, когда она их зажигала, но ничего страшного не произошло: не было ни жжения вокруг тела, ни других признаков того, что что-то пошло не так.       Текст он прочитал по диагонали, выцепив «не причинять вреда мне», «по глупости потревожил владения твои», «возвратить все к изначальному». Если хтонь его не простит, по крайней мере, она обязана восхититься Олесиным красноречием.       При условии, что Арсений сможет ей потом об этом рассказать.       Денег Олеся не потребовала, сославшись на их общее знакомство с Журавлем — Арсений достал из рюкзака шоколадку, протянул ей и благодарно улыбнулся.       Когда они вышли во двор, вымотанные и сбитые с толку количеством полученной информации, Сережа выдохнул:       — Бля.       Арсений с ним согласился.

***

      Все будет в порядке, убеждал себя Арсений, надевая все украшения, которые смог найти в квартире.       Со стороны он выглядел смешно — или как сумасшедший, что было вероятнее: в домашней пижаме, обвешанный серебром и с зубчиком чеснока в руках, хотя Олеся и сказала, что это не поможет.       Полночи решил не дожидаться, чтобы — если вдруг все это работало так, как его описывали — вместе с Зеркалицей не вылезла еще какая-нибудь нечисть, гораздо более опасная.       Не верить в это в целом было легко. Не верить, когда полтора месяца сходил с ума из-за навязчивых визуальных искажений — чуть сложнее, а не верить, когда в зеркале стабильно раз в неделю появлялся совершенно другой человек — невозможно.       Хтонь явилась сразу, как Арсений о ней подумал.       Она — или оно, или они, не то чтобы Арсений знал, какие местоимения предпочитает высшее существо зазеркалья — в этом облике определенно была человеком. Кудрявым, зеленоглазым, высоким; теперь его удалось рассмотреть внимательно, и он был… красивым?       Арсений дрожащими пальцами перехватил бумажку. Сердце билось где-то в горле, хтонь смотрела выжидающе и с любопытством, он прокашлялся, сделав шаг вперед, и начал:       — Прошу простить меня за нанесенный вред царству твоему. Приношу клятву, что не имел ни злого умысла, ни цели оскорбить тебя, с уважением относился к миру твоему и его исходящим.       Отражение менялось по мере того, как он говорил, словно не могло определиться между двумя истинами: в первый раз подняв взгляд, Арсений увидел себя с русыми кудрями, во второй — того мужика, но голубоглазого, и со временем изменения увеличили частоту, прыгая из одного облика в другой.       — Прошу не причинять вреда мне и великодушно даровать жизнь обычную, ту, которая у меня была до того, как я по глупости потревожил владения твои, — за окном усилился ветер, изображение напротив менялось совсем хаотично, поверхность мелко затряслась, — отпустить мне грехи мои; направить зеркальный мир не в противостояние мне, а в пользу; возвратить все к равновесию изначальному.       А потом из зеркала на него что-то выпрыгнуло.       — Блядь! — заорал Арсений, отскочив к стене; на пол посыпались шампуни, уходовые средства, какие-то флаконы, все то, что не имело сейчас никакого значения, из руки выпал чеснок; зеркало шаталось и дребезжало, чудом удерживаясь на пластинах.       Перед ним, моргая, стояла хтонь.       — Ниче подобного, — очень спокойно сказала хтонь. — Я Антон.       — У меня нет кинка на удушение, — прошептал Арсений, вжавшись в сушилку с полотенцами.       — К-какого кинка?       — На удушение, — дрожащим голосом повторил он. — Если ты собираешься меня душить, то, ну, не надо.       — Я не собираюсь тебя душить, я… у тебя не поехала крыша, ладно? Просто поверь мне. Согласен, странно, когда тебе такое говорит чувак, который только что вылез из зеркала, но поверь.       Хтонь, назвавшаяся Антоном, одета была в ветровку — Арсений заметил знакомый капюшон, сглотнул, облизал пересохшие губы.       — Ты бог зазеркалья?       — Нет. У зазеркалья как бы нет бога, там вообще мутная история, я сам не разобрался. Я… э… твой суженый. С опозданием явился, но явился.       — Скажи, от валерьянки же не бывает таких мощных галлюцинаций?       — Да какие галлюцинации, — вздохнула хтонь и осторожно тронула его за плечо. Ладонь была большая и теплая. — Вот. Можно я тебя обниму? Я охерел там месяц один сидеть.       — А ты меня не убьешь?       — Да, боги зазеркалья же через объятия убивают, — фыркнула хтонь. У Арсения не было никаких причин ей верить, но он сказал:       — Можно.       Хтонь мягко обхватила его плечи, прижимая к себе, и Арсений обнял ее в ответ. Сердцебиение было человеческим, дыхание — настоящим; он уткнулся в теплую шею и простоял так до тех пор, пока внутри не затих страх.       — Ты… тебя правда зовут Антон? — сказал он хтони куда-то в ключицу.       — Правда. А тебя Арсений, я знаю.       — Откуда?       — Не хочу тебя травмировать, — Антон — стоило отучаться называть его хтонью — дышал почти ему в ухо, и Арсений не понимал, от ужаса или восторга по спине бежали мурашки, — но я оттуда все слышал. Не мог говорить, потому что это нарушало какие-то порядки, но слышал.       — Я столько раз назвал тебя потусторонней херотой…       — И это тоже, — усмехнулся Антон беззлобно.       Арсений только сейчас заметил, что он был в кроссовках — как будто шел по улице и чисто случайно вылез из зеркала в чужой ванной.       — Почему ты так одет?       — Да, кстати, надо раздеться, — пробормотал Антон и отстранился. — Это долго рассказывать. Прости, я отвечу на все, но… у тебя есть что-нибудь поесть?       Из грозной хтони он как-то сразу превратился в хтонического котенка, которого хотелось накормить и не возвращать обратно в зазеркалье — смотрел виновато и с надеждой, и вроде бы чувствовал вину справедливо, но Арсению все равно казалось, что нет.       — Есть. Ты ешь суп?       — Я ем все, спасибо большое. Нет, в смысле людей не ем, еду всю ем. Арсений, пожалуйста, не молчи. Клянусь, я не ем людей.       — Я верю, верю. Просто перевариваю.       За столом Антон уже сидел в футболке. Без всех этих капюшонов, драматических подсветок из молний и мистического флера он ощущался… безопасным.       По-человечески ел суп, по-человечески рассказывал и жестикулировал — если бы Арсений встретил его в других обстоятельствах, Антон бы, наверное, ему даже понравился.       — Вообще до твоих гаданий я не жил в зазеркалье.       — То есть я еще и виноват? — ощетинился он, но Антон поспешил объясниться:       — Нет, нет, не виноват. Просто с этого все началось. Я с работы шел, это еще октябрь был, а сейчас, я так понял, декабрь. Полтора месяца в зеркале просидел, охереть. Шел, короче, а потом меня внезапно будто в другую реальность выкинуло: на секунду увидел тебя, свечи, каких-то девушек.       — Это мы Хэллоуин отмечали, — кисло признался Арсений.       — Но вы там накосячили, все пропало, и я остался в обратной стороне зеркала. Как мне потом объяснила… э-э… вообще у нее нет пола, но мне легче называть ее богиней — во время гаданий на человека часть его души переносится в зеркало и может там застрять, если ритуал через жопу провести. А у меня не просто часть застряла, я весь застрял.       Рассказ звучал как режиссерская версия плохого артхаусного хоррора, и Арсений не поверил бы, если бы не сидел за столом с человеком, который выпал из его зеркала после магического ритуала.       — Там очень пусто, на самом деле. Я даже видеть тебя не мог сначала. Потом мне вроде как разрешили, но прикол в том, что там работают все эти бабушкины байки: не смотреть в зеркало во время грозы, вечером, после полуночи. Ты меня видел, потому что смотрел.       — А искажения в зеркалах? Тебя же там не было?       — Технически — нет. Там есть вот эта богиня. Это не физическое что-то, а как будто общий разум места. Я с ней пытался договориться. Убеждал ее, что ты хорошенький и больше не будешь ломать законы зазеркалья, давил на то, что меня как суженого призвали, но она на нас обиделась. Я сначала пытался выбраться сам — так возникли искажения. Потом надо мной смиловались и разрешили смотреть, — Антон набрал в легкие воздуха: он был явно вымотан и держал бодрый тон беседы на морально-волевых. — Но в частных случаях ты меня видел и сильно пугался. Чуть не убился после той грозы, мне до сих пор стыдно.       Арсений убрал со стола тарелку из-под супа, пододвинул к Антону кружку, сказал мягко:       — Это же не ты, получается, а богиня. Олеся назвала ее Зеркалицей.       — Я все равно мог бы и осторожнее. Со временем я приловчился смотреть со спины, сбоку, так, чтобы для тебя это было незаметно, но все же.       — Незаметно? — Арсений нахмурился. — Ты имеешь в виду, что мог видеть меня из любых зеркал?       — Не из любых. Только из тех, в которых ты отражаешься. Сеть зеркал похожа на большой павильон телевизоров, каждый из которых показывает каналы… с другого ракурса. И телевизоры постоянно меняются, потому что ты перемещаешься. Главное условие — наличие тебя.       Судя по тому, с каким сочувствием на него посмотрел Антон, лицо Арсения выражало его отношение к ситуации. Для восприятия все, что он рассказывал, было тяжело: зеркала-телевизоры, верховная небинарная хтонь, которая обладала разумом и умела обижаться на людей, другой мир, подчиняющийся своим правилам.       — Мне кажется, с тебя хватит на сегодня, — пробормотал Антон. — Самое главное, что все закончилось. Ты извинился, Зеркалица меня выпустила, все хорошо.       — Это все да, — согласился Арсений. — Но я же правильно понял, что все произошло из-за нашего с тобой магического мэтча?       — Если ты на Хэллоуин точно гадал на суженого, то да. Но тут я вообще не знаю, как оно работает, что, зачем и почему.       Антон отвел взгляд, сделал глоток чая, и Арсению показалось, что все он знает, просто не говорит. Понять его, конечно, можно было.       — И ладно. Ты в душ хотел?       — Да, — спешно кивнул Антон, неловко промолчал, словно собирался сказать что-то стыдное, и продолжил чуть тише: — Но у меня с собой нет одежды.       — Ничего страшного, я тебе дам.       Он совсем засмущался:       — Прости, что так все получилось. Из зеркала вывалился, напугал, еще и одежду отбираю…       — О господи, — усмехнулся Арсений, поднимаясь. — Пойдем, горе мое демоническое. Надо только в ванной порядок навести, ты там мощную перестановку сделал.       Когда он вернулся на кухню в следующий раз, ни в какие зеркала смотреть было не страшно.       В ванной шумела вода: Арсений выдал Антону халат, рассказал про шампуни, снова получил в ответ тысячу извинений, закатил глаза и отправился мыть посуду, чтобы дольше нужного его не смущать.       Родное отражение в настольном зеркале… радовало.       Он снял с себя серебро, выкинул чеснок в мусорку — хотелось позвонить Сереже, но Арсений не чувствовал, что готов пересказывать ему все произошедшее.       Впервые за полтора месяца в душе царило спокойствие.       Антон вышел в халате — с влажными волосами, румянцем на щеках, распаренный и опять немного потерянный.       Все-таки он был красивым. И — Арсений улыбнулся ему, проскальзывая в ванную — явно что-то про историю с суженым недоговаривал.       — Все в порядке?       — Вроде как, — выдохнул Антон. Он лег на край кровати: или стеснялся занять много места, или собирался переодеваться, и Арсений присел к нему. — Осознаю, что зеркала назначили меня твоим суженым.       — А ты что, — он потянулся к кудряшкам, замер, словно спрашивал разрешения — Антон подставился под прикосновение, и Арсений ласково погладил его по волосам, — чем-то не доволен?       — Я? Очень доволен. А вот доволен ли ты…       — Давай для начала ляжем нормально.       «Нормально» в понимании Антона было специфическим — может быть, наружу рвалась хтоническая сущность, — но Арсений не жаловался: его обнимали мягко и тепло, в ухо снова приятно пыхтели, и, ему начинало казаться, полтора месяца нервного напряжения всего этого стоили.       — Останови меня? — прошептал Антон, наклоняясь ближе.       — Еще чего, — улыбнулся Арсений и поцеловал его сам.       Все-таки, думал он, горячо прижимаясь к Антону, у Зеркалицы определенно был вкус на парней.       И, если муть с зеркалами привела их в эту точку, не такой уж мутью она была.       Антон скользнул рукой к его бедру, с влажным звуком разрывая поцелуй, проговорил, тяжело дыша:       — Вот сейчас точно останови меня.       — Ты дурак? Продолжай.       Он все еще был в халате: часть голой груди маячила у Арсения перед глазами, невыносимо хотелось что-то с этой частью сделать — он почти потянулся, чтобы оставить там поцелуй, но Антон мягко сжал его ягодицы, и на секунду из функций мозга исчезла способность думать.       — Умоляю, скажи, если я перегибаю…       — Ты слишком тревожный для хероты, которая так долго хотела меня съесть, — фыркнул Арсений, кое-как стянув с его плеч халат. — Я у тебя в полной власти, ешь на здоровье.       — Не хочу я тебя есть, — Антон лизнул шею, спустился ниже и добавил: — Если это не всратый эвфемизм.       Ему потребовалось неприлично большое количество времени, чтобы вспомнить, что такое эвфемизм: мысли путались и смешивались, сбиваясь в одно сплошное «хорошо».       Когда Антон запустил пальцы под резинку пижамных штанов, Арсений уже не был уверен, что сможет дальше извлекать из себя связную человеческую речь — и мокро поцеловал мягкие губы снова.       — Это точка невозврата, — жалобно промычал он, — если ты меня не остано…       — Замолчи ради бога, — перебил Арсений и потянул за пояс халата, прильнув к горячей груди.       Нижнего белья под халатом, конечно, не было. Он жадно оглядел мышцы живота, придвинулся и обхватил пальцами напряженный член — Антон всхлипнул, задыхаясь, перехватил его руку; выдавил:       — Нет. На правах страшной хероты, которая хочет тебя съесть, я диктую свои правила.       — Ух какой, — промурлыкал Арсений и помог стянуть с себя штаны.       Антон навис сверху, пугающе ухмыльнулся, и внизу живота сладко заныло: на мгновение Арсений почувствовал себя совершенно беззащитным перед всевластной хтонью, которая могла сделать с ним что угодно.       Например, очень нежно поцеловать.       — Кинк на удушение, — пробормотал Антон ему в губы.       — Что?       — Ты сказал, что у тебя нет кинка на удушение. А на что есть?       — На жутких хтоней из зазеркалья, — прыснул Арсений.       Потом Антон коснулся его члена сквозь ткань трусов, и стало не до смеха.       — Не поворачивайся больше спиной к зеркалу, когда купаешься, — сказал он, двигая рукой и жадно наблюдая за реакцией, — жутким хтоням из зазеркалья все видно.       — Я не уверен, что хотел это знать, — простонал Арсений. — А еще у меня появилась идея. Достань смазку в тумбочке.       Антон, отстранившись, повиновался: щеки у него горели, распахнутый халат свисал с плеч, ко лбу прилипли не до конца высохшие волосы, и Арсений подумал о том, что совершенно несправедливо все это время его оскорблял.       — Ты… — смущенно начал он и замолк, уставившись на обнаженного Арсения.       — Уверен, да, могу подписать согласие на передачу себя в твои хтонические руки, — Арсений притянул его к себе, бессовестно пользуясь замешательством.       Через несколько минут между бедер стало скользко и влажно, а Антон как-то умудрился устроиться сзади: вылизывал шею, притирался пахом, пальцами оглаживал член — Арсений потерял счет времени, растворяясь в тягучем ощущении удовлетворения.       — Ну что ты мучаешь меня, — невнятно проскулил он.       — Я же хтонь, — хмыкнул Антон и плавно толкнулся между сжатых бедер, — вот и мучаю. Хорошенький мой.       Арсений точно хотел что-то ответить — колкое и наверняка остроумное, — но головка ткнулась куда-то в очень чувствительное место под мошонкой, и он даже не вспомнил, что пару секунд назад сказал Антон.       Было хорошо: Антон двигался неспешно, явно нежничал, руки его беспорядочно скользили по телу и ласкали жарко и правильно; дыхание грело плечи и еще немного — сердце.       И все-таки — Арсений изогнулся, чтобы найти его губы своими, прижался так чувственно, что защипало в глазах — имели жуткие хтони из зазеркалья какое-то свое очарование.       Может быть, судьбоносное.