если мы умрём

Я лежу на ней и дую тёплым воздухом в ямочку между её ключицами. — Чего ты боишься? Она закрывает глаза и сглатывает. — Грозы и… собак. Я удобнее упираюсь локтями в одеяло, подминая её под себя. Терпеливо жду.  — Боже, я не знаю, что тебе сказать. — Правду. Она приоткрывает один глаз и смотрит на меня. Пытается обнять мои плечи, провести вдоль волос, но я перехватываю руки и укладываю их вдоль её тела, не давая шанса. — Господи иисусе… постареть. Я киваю, принимая ответ, и оставляю короткий поцелуй на ключице. Съезжаю чуть ниже, чтобы губы могли дотянуться до её груди, и снова останавливаюсь. — Конкретнее. Она слабо дёргает руками, но тут же сдаётся. Поворачивает голову к стене, долго молчит. Начинает шёпотом. — Ведь эти морщины, они… кошмарны. Неужели моё лицо будет всё такое? Здесь явно есть, о чём ещё сказать. В качестве поощрения за первую конкретику прикладываюсь щекой к ложбинке и легко трусь об неё. — А ещё эти самые… растяжки. Слышу, как она глубоко вдыхает и напрягает руки. Я приподнимаю голову и целую её грудь, лишь уголком губ затрагивая сосок.  — Я слышала, что они у многих, но… но я-то их не хочу, в конце концов.  Мысленно киваю и коротко касаюсь соска языком, после обхватывая губами. Возвращаюсь обратно к ложбинке. — Родинки тоже. Сама знаешь, от скольких я избавилась. Она чуть поднимается, и мы встречаемся взглядами. Слабо, но мягко ей улыбаюсь. Тянусь к другому соску и облизываю, едва всасывая, и тут же выпускаю. Сдвигаюсь ниже. — Чего ещё ты боишься? Она откидывается на подушку и сдавленно шепчет: — Может, мы не будем… Провожу носом по её тонким рёбрам, очерчивая дуги. — Чего, Рената? Она шумно дышит и вновь отворачивает голову к стене. На этот раз пауза дольше. — Боюсь разжиреть. Не влезать в свои платья любимые… Это ведь никуда не годится. Киваю и выцеловываю дорожку от рёбер до низа живота, иногда отклоняясь от воображаемой прямой линии, чтобы задеть губами особенно яркие родинки. Съезжаю ещё немного и останавливаюсь. Тишина. Я нахожу её ладони своими и крепко сжимаю, переплетая наши пальцы. — Не хочу, чтобы меня вот так вот… фотографировали, писали в газетах, ещё чего-нибудь. Хорошо. Осыпаю серией поцелуев её тощие бока. Пару раз кусаю, но она даже не дёргается. — Ведь это останется потом на всю жизнь, люди будут смотреть и смотреть… Какая-то совершенная пошлость. Я сдвигаюсь на самый край кровати и, когда она сгибает ноги в коленях, плавно скольжу щекой по внутренней стороне её бёдер, нарочно игнорируя главное. Ловлю её взгляд и снова замираю: — Старость, ожирение. Что ещё? Она глубоко вздыхает и сжимает наши руки сильнее. Молчит неприлично долго даже для неё. На этот раз я остаюсь неподвижной, дожидаясь ответа. — Боюсь, что…  Она дергает коленом. Я не пытаюсь помочь ей найти слова. Лишь впиваюсь взглядом в бескровные губы и зажмуренные глаза. — Не могу я. Хочет встать, но я больно кусаю её за бедро, и она шипит. — Мне ведь больно!  — Мне больнее. Ты будешь отвечать? Или мы начинаем заново? Я делаю вид, что собираюсь вновь залезть на неё и сравняться лицом к лицу, — тогда она спохватывается. — Нет, стой! Подожди.  Опять замолкает. Я начинаю раздражаться, но всё же прихватываю губами тонкую кожу бёдер совсем близко к интимной зоне. Хотя какие тут интимные зоны, когда речь идёт о нас двоих. — Ты ведь и так сама всё понимаешь, зачем вот я буду это говорить… Я закатываю глаза, склоняюсь ближе и коротко провожу носом по нежному и влажному. Она дёргается и раздвигает ноги шире. — Пожалуйста… Я отстраняюсь. — Сначала ответ.  Она неслышно рычит и выпускает свои руки из моих, закрывая ими покрасневшее лицо.  — Мы с тобой… так давно. Целых три вечности. Усмехаюсь её очередной нелепой фразе и приподнимаюсь, чтобы поцеловать обе коленки. Начало положено. — Я просыпаюсь каждое утро и тут же вижу твоё лицо напротив. А это очень приятно. Не до конца понимая, говорит она про моё лицо или о том, что я с ней сейчас делаю, устраиваюсь удобнее между её ног, начиная скользить подушечками пальцев по бёдрам и низу живота. — Все наши дни вместе... У меня в памяти они все, представляешь? И особенно ночи. Я безжалостно впиваюсь чуть отросшими ногтями в кожу. — Ближе к делу. Она запрокидывает руки к изголовью кровати и смотрит в потолок. Кусает губы. Забавная. — Не хочу, чтобы это когда-либо кончалось. Ты это понимаешь, Зе?  Приподнимается и опирается на локти. Зырит с укором. Хороший ход. Я кидаю на неё быстрый взгляд и наконец прижимаюсь губами к розовым складкам. Она прогибается в спине и облегчённо выдыхает. — Боюсь, что… что ты уйдёшь от меня и заберёшь… часть самой меня. Боже… Я веду языком вдоль, то вбирая плоть, то выпуская её с характерным звуком. Она ищет мои ладони и сплетает пальцы, упав на подушку. Я с улыбкой отстраняюсь. Долго ждать не приходится. — Земфира, пожалуйста, ты… Я… я не хочу оставаться одна. Не хочу… без тебя. Без тебя… Вот так, хорошо. То, что я хотела услышать. Кружу средним пальцем у входа и мягко толкаюсь — она вбирает воздух и замолкает. Расслабляется. Когда я вхожу на одну фалангу и замираю, Рената пытается дотянуться до моих волос, но безуспешно. — Ну давай же, я… Боюсь, что не разлюблю тебя, понимаешь… я не смогу этого сделать. Земфира… Какая умница. Толкаюсь глубже и остаюсь довольна её реакцией. Склоняюсь, пару раз прохожу языком по клитору, и она всё же дотягивается до моих волос. Ну и ногти же у неё. Начинаю медленно посасывать, создавая вакуум.  — Господи иисусе… Мне же надо что-то говорить… Когда… когда ты улетаешь, а я остаюсь в нашем доме, мне тебя не хватает. Я… я ношу твой свитер и бесконечно долго вдыхаю твой запах — такого ни у кого нет, веришь? Это потому что ты гений… Гений, мать твою! Она вскрикивает от особо резкого толчка, а меня в дрожь бросает от этого «гения». Так ненавижу или так люблю слышать это от неё — до сих пор не знаю. Зато сейчас слышу, как она прерывисто дышит и исправно подавляет стоны. Никак не хочет отпускать мои чёлки, поэтому я наращиваю темп и, дыша через нос, сдавленно мычу, посылая волны вибрации. Добавить второй палец становится правильным решением. — И даже если умрём, умрём в один.. день… И мы…  «Если умрём»… Литвинова, господи, кто тебя учил разговаривать. Рука уже затекает, и Рената, словно это чувствуя, наконец отцепляет руки от моих волос и прячет в них лицо, что-то бессвязно бормоча. В таких метаниях проходят совсем не долгие минуты, когда она вся напрягается и резко замолкает. Эту реакцию я считываю мгновенно. Усиливаю давление, втягивая щёки, и сгибаю внутри неё пальцы, проезжаясь подушечками по гладким стенкам, и… — Земфира… Блядь, у меня каждый раз крышу сносит, как она дрожит. Плавно выхожу и поправляю чёлку. Довольно улыбаюсь, вытирая рот.  — Ну, разве было так сложно? Я перебираюсь наверх, оказываясь, как и в самом начале, перед её лицом. Вовлекаю в долгий и неспешный поцелуй, мешая все вкусы и запахи. Она бесконечно долго водит руками по моей шее и плечам.  — Я, м-м… — отрывается и смотрит на меня с едва заметным прищуром. — С тобой, кажется, не боюсь.