Обделенный

Он складывал из льдин целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось: слова «вечность».

Шан Цинхуа не понимает, почему жизнь так несправедлива с ним. Она обделила его во всем. Она не дала ему хорошей семьи, денег, способностей их зарабатывать, а не перебиваться копейками от зарплаты до зарплаты. Она обделила его во внешности и харизме. Обделила в любви, которую, он уверен, никогда не познает. Обделила в ориентации, таких, как он, не любят. В таких, как он, не влюбляются. Она не обделила его только в одном – в чертовски остром уме, чтобы он никогда не забывал, какое ничтожество, всегда помнил и не строил иллюзий о том, что все будет хорошо. Не будет, он всегда знал это наверняка. Покончить с собой было так легко. Он просто в один совершенно прекрасный солнечный день вышел на крышу своего дома и, не останавливаясь, прогулочным шагом шагнул с пятнадцатого этажа, ни о чем не жалея. Летя вниз, он не думал ни о чем, просто наслаждаясь секундами любования бескрайним пронзительно-голубым небом. Но на этом его страдания не закончились. Он открыл глаза в теле буквально собственной копии, написанной им в порыве самоуничижения. Стоило ему прийти в себя, как он не нашел ничего лучше, чем повеситься на поясе старого ученического ханьфу. Он почти умер, но какой-то соученик успел вытащить его из петли. Такой сильной истерики у него не было никогда. Он орал, он рыдал навзрыд, проклиная этот мир, который все никак не хотел его отпускать. Успокоившись, он просто лег на кровать и не двигался. Ему угрожали, на него орали, говорили, что выкинут из школы, но продолжали поить и запихивать еду ему в глотку. И его от этого тошнило. Он не хотел жить. Не хотел жить вот так. Ведь эта жизнь его обделила. Удача обошла его стороной еще до его рождения. Он был убогим, и ничего не могло это исправить. Его тошнило. Тошнило постоянно. От себя. От тех, кто не давал ему умереть. Он не знал, как жить, он не умел и не хотел. И он отчаянно не понимал, почему этот мир его никак не отпустит. Но мир не может существовать без создателя. Бог на вечность обречен жить – существовать, – даже вопреки собственной воле. Мобэй-цзюнь заметил его сразу: он стоял по колено в снегу посреди трупов с разрезанным горлом и улыбался, смотрел вникуда своими невыносимо прекрасными желтыми, но пустыми, глазами. Они были такими безразличными, такими пугающими, что даже его сердце дрогнуло. Этот маленький, почему-то еще живой человечек, хотя с такими ранами не живут, совершенно его не боялся. Ему было плевать на трупы товарищей, ему было плевать на лютый мороз, он будто не видел снежного демона в упор. Ему будто было так все равно на все, что его окружало. Мобэй не успел понять, в какой момент улыбка на лице этого хрупкого, до ужаса тощего человечка успела превратиться в болезненную гримасу, а секундой позже тот упал на колени и так страшно завыл, как могут выть только люди, потерявшие самое ценное. Он рыдал, захлебываясь в слезах, проклинал этот мир и умолял его отпустить, сжимая собственное горло, на котором почему-то уже был страшный заживший шрам. И почему-то, смотря на эти страшные муки, сердце ледяного короля дрогнуло. Он не понимал, почему подходит к одному из тех, кого так отчаянно презирает, к слабому человечишке. Но он видел, что тот не был слабым, он был сломленным, переломанным, но не слабым. Слабые не могут смотреть т а к. Протянув руку к тощей спине, он сел на колени рядом с человеком, который никак не отрегировал на его действия, и прошептал: – Хочешь уйти со мной? – он не мог объяснить себе, почему шепчет, почему жаждет этого человека спустя какие-то жалкие минуты после встречи, но он точно знал, что не отпустит его сейчас. – Мне плевать, – человечек в секунду прервался в рыданиях и проговорил это с таким холодом, что сразу стало понятно – ему и правда плевать. Мобэй кое-как выпытал из хрупкого журавлика его имя, Шан Цинхуа, шестнадцатилетний ученик школы Цанцюн, смотрящий на мир глазами столетнего старика. Ненормально-желтые глаза человека скользят пустым взглядам по дворцу Мобэя. Он не смотрит на сокровища, безразлично разглядывает самую роскошную спальню в его дворце. Не ежится от холода, хотя демон точно знает, что для людей такие температуры почти смертельны. Демон с каждым днем убеждается в том, что Шан Цинхуа бог, он не говорит этого в слух, но постоянно думает о том, что этот словно хрустальный мальчик знает буквально все. Сначала он почти не разговаривал с демоном, отвечал односложно и кое-как соглашался есть и вообще выходить из комнаты. И тогда говорил Мобэй, который, кажется, за всю свою жизнь столько не говорил никому и никогда. И это было совершенно ненормально, но рядом с этим человеком слова находились сами. Он говорил ему обо всем, рассказал свою жизнь от и до, когда о самом Шан Цинхуа знал только имя. Потом тот стал отвечать на вопросы Мобэя, который их задавал теперь постоянно. Однажды он в одностороннем диалоге с Шан Цинхуа рассуждал об одном из древнейших прочитанных трактатов, говорил о том, что еще никто так и не смог расшифровать. И в этот момент человек так легко расшифровал давным-давно утраченный язык, что Мобэй просто не мог поверить, что это вообще возможно. Позже демон стал спрашивать человечка касательно буквально всего неясного, что было у него в библиотеке, книги в которой копились веками, и Шан Цинхуа знал все. Мобэй понимал, что человечек наверняка не знает, что смотрит на этот мир как его хозяин. Как единственный полноправный владыка, которому безразлично свое создание. Шан Цинхуа спокойно смотрел на казни провинившихся перед Мобэем демонов. Безразлично пил отравленные напитки и ел отравленную еду. С пустотой смотрел на ужасных демонов, от которых так и несло угрозой. И с абсолютным принятием реагировал на то, что Мобэй каждую ночь приходил к нему в спальню и ложился рядом. Нет, конечно нет демон не посягал на тело этого невыносимо хрупкого человечка. Человечка, который был богом. Спустя десять лет жизни рядом с ним, Мобэй убедился в том, что тот ни капли не изменился. Да, заклинатели могли очень долгое время не стареть, но они точно были не в силах застыть в настолько юном возрасте. У Шан Цинхуа были ненормально-желтые светящиеся глаза и навечно юное, шестнадцатилетнее тело. А еще он знал все. И был настолько уставшим, что у Мобэя щемило где-то внутри от этой застывшей вечности в прекрасных янтарных омутах. В один особенно морозный день, он прямо спросил у Шан Цинхуа, кто он на самом деле. – Я думал, ты уже давно догадался, я действительно божество этого обделенного мира, который почему-то отчаянно не желает меня отпускать, – горькая усмешка на бледных губах острыми ледяными шипами врезалась в сердце Мобэя. Он понимал, что влюблен. Нет, он до сумасшествия любил своего бога. Но единственное, на что он был способен, это сидеть в ногах прекрасного человечка и лобызать тонкие, почти прозрачные, пальцы, которые изредка перебирали его волосы. Мобэй был одержим им. Теперь он был только рад, что Шан Цинхуа не желает покидать его дворец, не желает сидеть на официальных приемах, которые просто обязан был проводить Мобэй. Демон просто сходил с ума от мысли, что это прекрасное сломленное божество не его. Что Шан Цинхуа в любой момент может его покинуть, уйти куда угодно. И от осознания этого у него мутился рассудок. Он совершенно ненормально радовался тому, что только он вот уже сколько лет смотрит на Шан Цинхуа. Что тот живет в е г о дворце, ест приготовленную и м еду, и разговаривает только с ним. И ему было достаточно сидеть верным псом у ног его божества. Но он каждый миг рядом с ним сходил с ума от желания прикоснуться. И стоило однажды Шан Цинхуа самому потянуть его к себе навстречу и посмотреть этими невыносимо прекрасными глазами, в которых читался почти приказ, как Мобэй сорвался. Он по-животному кусал белые плечи, со страшной силой сжимал тонкие белые запястья и с остервенением прижимал к себе нежное хрупкое тело. Он хотел навсегда остаться с ним, в нем, залезть ему под кожу, раствориться в его крови. С того момента он окончательно лишился рассудка, единственное, о чем он думал – это нежные тонкие руки, обнимающие его по утрам, спокойный голос, который всегда рассказывал ему что-то новое и глаза, которые в какой-то момент наполнились чем-то нежным. Мобэй не знал, в какой момент его божество оттаяло в его ледяных руках. Но он собирался сохранить этот взгляд, наполненный теплом, навечно.